Глав: 10 | Статей: 195
Оглавление
Ядерное оружие начало вызывать у людей страх уже с того самого момента, когда теоретически была доказана возможность его создания. И уже более полувека мир живет в этом страхе, меняется лишь его величина: от паранойи 50-60-х до перманентной тревоги сейчас. Но как вообще стала возможной подобная ситуация? Как в человеческий разум могла прийти сама идея создания такого жуткого оружия? Мы ведь знаем, что ядерная бомба фактически была создана руками величайших ученых-физиков тех времен, многие из них были на тот момент нобелевскими лауреатами или стали ими впоследствии.

Автор попытался дать понятный и доступный ответ на эти и многие другие вопросы, рассказав о гонке за обладание ядерным оружием. Главное внимание при этом уделяется судьбам отдельных ученых-физиков, непосредственно причастных к рассматриваемым событиям.

По делу Ю. Роберта Оппенгеймера

По делу Ю. Роберта Оппенгеймера

Оппенгеймер завоевал мировую славу «отца атомной бомбы» и пользовался этим положением, чтобы делать политические заявления и влиять на американскую ядерную политику. Но аргументы, казавшиеся кому-то трезвыми и обоснованными, другие принимали за ложное либеральное морализаторство. И хотя Оппенгеймер сохранил способность очаровывать аудиторию, он не избавился ни от одного из своих недостатков. Его небрежное высокомерие, плохо скрываемое презрение к тем, кого он считал менее умными или упорно заблуждающимися, а также едкие и уничижительные замечания создавали ему врагов там, где гораздо лучше было бы иметь друзей.

Основным недоброжелателем Оппенгеймера стал Леви Стросс. Он вышел из состава Комиссии по атомной энергии, выразив этим протест недостаточно активной разработке программы «Супер». Когда Дуайт Эйзенхауэр, избранный президентом США 4 ноября 1952 года, в январе 1953-го назначил Стросса руководителем Комиссии по атомной энергии, Стросс начал кампанию по дискредитации Оппенгеймера и выдавливания его со всех позиций. К тому времени Оппенгеймер уже не руководил консультативным Комитетом советников. Он покинул этот пост в 1952 году в разочаровании, но добился права продолжать работу в качестве консультанта, получив доступ к секретной информации еще как минимум на год.

Стросс участвовал в финансировании избирательной кампании Эйзенхауэра и теперь принялся сеять в уме президента зерна сомнения, что Оппенгеймер не подходит даже на роль консультанта. Кроме того, Стросс убедил Уильяма Л. Бордена, молодого члена Объединенного комитета по атомной энергии[207], уже очень подозрительно относившегося к Оппенгеймеру, проверить те улики, которые уже больше десяти лет покоились в толстом досье на Оппенгеймера, собранном ФБР. 7 ноября 1953 года Борден «по личной инициативе и под личную ответственность» написал Гуверу письмо, в котором утверждал: «Основываясь на многолетнем изучении доступных секретных улик, можно заключить, что Ю. Роберт Оппенгеймер с большой вероятностью может оказаться агентом Советского Союза». Далее Борден заявлял, будто Оппенгеймер «работает под контролем СССР, оказывая влияние на военную, атомную, разведывательную и дипломатическую политику Соединенных Штатов».

На самом деле у Бордена не было никаких новых улик, на которых мог быть основан такой донос. Наиболее серьезным доводом против Оппенгеймера оставалась его попытка запутать ситуацию с «делом Шевалье». Этот инцидент неоднократно проверялся разными госорганами, но пока его не считали достаточно серьезным (хоть и соглашались, что его нельзя назвать благополучным), чтобы отказать в доступе к секретной информации. Реальной причиной доноса стала ощутимая потеря американского технологического лидерства в термоядерном оружии, которое Оппенгеймер открыто считал достойной осуждения. Упорство Оппенгеймера, помноженное на его значительное влияние, для Бордена объяснялось не рациональными научными или моральными суждениями, а подчинением Москве. Доказательств же такого подчинения у Бордена не было никаких.

Стросс знал, что у него только один шанс низложить Оппенгеймера, и он хотел дождаться нужного момента, чтобы захлопнуть ловушку. Ситуация складывалась в его пользу еще быстрее, чем он того ожидал. Письмо Бордена передали Эйзенхауэру, который опасался, что отсутствие реакции обернется для его администрации болезненными обвинениями в некомпетентности со стороны Маккарти. Поэтому Эйзенхауэр тайно отменил допуск Оппенгеймера к секретной информации с 3 декабря. Гувер уже принимал меры, чтобы отвести Маккарти от дела Оппенгеймера, беспокоясь, что висконсинский сенатор по неосторожности завалит всю операцию.

О том, что ему отказано в благонадежности, Оппенгеймеру сообщили 21 декабря. Через два дня он потребовал официального слушания, на котором мог бы оправдаться.

Слушание должен был проводить Совет по благонадежности при Комиссии по атомной энергии. По существу такой процесс был беспрецедентным и не имел формальной юридической базы, и Стросс как председатель Комиссии мог делать все, что считал нужным. Он продолжил тайно играть против Оппенгеймера, обеспечивая себе столь же верную, сколь и бесчестную победу, — прилагая для этого все усилия и применяя маневры, которые не снились и советскому Политбюро.

Стросс сам отобрал тех, кто должен был сидеть в Совете по благонадежности. Он обеспечил членам этого «жюри» полный доступ ко всем уликам, собранным ФБР. Эти данные были изучены в присутствии государственного обвинителя Роджера Робба. Стросс выбрал Робба за его безупречную репутацию: когда этот человек делал перекрестный допрос, он напоминал ротвейлера.

Оппенгеймер вновь оказался под «техническим надзором» ФБР — то есть его телефон прослушивался, а в кабинете установили жучки. Стросс позаботился, чтобы такая слежка продолжалась и в ходе самого слушания, а также о том, чтобы государственный обвинитель получил доступ к результатам, в том числе к записанным беседам Оппенгеймера со своим адвокатом Ллойдом Гаррисоном. В то же время Гаррисону отказали в доступе к документам ФБР, свидетельствующим против его клиента. Когда Комиссия по атомной энергии наконец уступила и согласилась поспособствовать адвокату в доступе к секретной информации, была сделана оговорка, что остальные члены адвокатской группы такого доступа не получат. Гаррисон совершил непростительную ошибку, отозвав свой запрос о доступе: он посчитал, что адвокатская группа не сможет организовать совместную работу, если только один из ее членов имеет доступ к важной информации. Когда он передумал, было уже поздно. Гаррисон так и не получил доступа к досье ФБР, и несколько раз в ходе слушания адвокатскую группу обязывали выходить из кабинета.

Слушания начались 12 апреля 1954 года в кабинете 2022 штаб-квартиры Комиссии по атомной энергии в Вашингтоне по адресу Строение Т-3 на пересечении улиц 16-й и Конституции. Сначала к протоколу приобщили список обвинений, выдвинутых главным управляющим Комиссии Кеннетом Д. Николсом, бывшим ассистентом Гровса по Манхэттенскому проекту. Затем Оппенгеймер изложил свои длинные контраргументы. Двумя днями позже Робб упорно требовал от Оппенгеймера разъяснить обстоятельства, связанные с «делом Шевалье».

«Теперь давайте вернемся к вашему разговору с полковником Пашем. Рассказали ли вы ему правду об этом деле?» — спросил Робб.

«Нет», — ответил Оппенгеймер.

«Вы солгали ему?»

«Да».

Затем Робб стал проверять детали той истории, которую Оппенгеймер изложил Пашу и Джонсону однажды в августе, уже почти одиннадцать лет назад. Он спросил Оппенгеймера, говорил ли тот, что Шевалье, имени которого Оппенгеймер тогда еще не называл, предлагал сотрудничать троим людям.

«Возможно», — ответил Оппенгеймер.

«Почему вы так поступили, доктор?»

«Потому что был идиотом».

Позже Робб рассказывал журналисту, что на этом этапе Оппенгеймер не мог скрыть внутренней борьбы: он зажал руки между коленями, когда говорил под присягой, сидя на трибуне для дачи показаний. Робб продолжил читать расшифровку записанной беседы, сообщив Оппенгеймеру: «К вашему сведению, мы располагаем записью вашего голоса». «Неправдоподобная история», выдуманная тогда Оппенгеймером, полностью раскрылась. Робб заставил его признаться, что тогда имела место «не одна ложь… а полностью сфабрикованная история и паутина лжи».

Затем Робб обратился к тому вечеру, который Оппенгеймер провел с Джейн Тэтлок. Сначала он указал, что в 1943 году у Оппенгеймера не было никаких оснований полагать, будто Тэтлок больше не состоит в коммунистической партии, а потом выдвинул обвинение.

«Вы провели с ней ночь, не так ли?» — спросил он.

«Да», — ответил Оппенгеймер.

«В это же время вы работали над секретным военным проектом?»

«Да».

«Считали ли вы, что ваш поступок не противоречит нормам безопасности?»

В ответе Оппенгеймера послышались нотки поражения: «Вообще-то, я так не считал. Что и говорить, это был неправильный поступок».

На следующий день показания давал Гровс. Он сказал, что, хотя ему и не нравились некоторые решения Оппенгеймера, в его обязанности на посту руководителя Манхэттенского проекта не входило безусловное одобрение всего, что делают подчиненные. Он чувствовал, что в истории с «делом Шевалье» Оппенгеймер допустил ошибку, так как испытывал неуместное желание защитить друга, но считал, что в итоге эта ошибка не нанесла особенного вреда, и решил не делать из нее проблемы. Однако во время проводимого Роббом перекрестного допроса Гровсу пришлось признаться, что по Закону об атомной энергии от 1946 года «я бы не оправдал сегодня доктора Оппенгеймера, если бы был членом Комиссии и исходил из интерпретации этих фактов».

Перед слушанием вызвали свидетелей, — чтобы те описали моральный облик обвиняемого. Среди них были Бете, Конэнт, Ферми, Кеннан, Лилиенталь и Раби. Они говорили о честности и лояльности Оппенгеймера. Ванневар Буш поставил под сомнение сам повод для процесса: «Вот человек, которого выставляют на позор за то, что у него есть твердые убеждения [о водородной бомбе] и дерзость их высказывать». Он завершил свои показания словами: «Я считаю, что ни этот, ни какой-либо другой суд в этой стране не должен обсуждать вопрос о том, должен ли человек служить своей Родине, если у него есть твердые убеждения. Если вы судите его за это, судите и меня…».

Хотя некоторые участники, например фон Нейман, не разделяли позиции Оппенгеймера по водородной бомбе, они не сомневались в лояльности Оппенгеймера Америке. Другие, в том числе Венделл Латимер и Кеннет Питцер, выступали против Оппенгеймера. Момент истины в слушаниях наступил, когда 28 апреля слово взял Теллер.

Робб спросил Теллера, что тот думает о лояльности Оппенгеймера. Теллер ответил, что не сомневается в его лояльности.

«Теперь поставим вопрос, непосредственно следующий из предыдущего, — продолжал Робб. — Считаете ли вы, что доктор Оппенгеймер представляет угрозу для безопасности?»

«Часто, — ответил Теллер, — я в корне расходился с ним по многим вопросам. Его действия, говоря откровенно, казались мне путаными и непонятными. Я бы предпочел, чтобы обеспечением жизненно важных интересов страны руководил другой человек, которого я понимаю лучше и которому, следовательно, больше доверяю… Я хотел бы выразить мнение, что я лично чувствовал бы себя в большей безопасности, если бы государственные дела находились в других руках…».

Позже в тот же вечер на перекрестном допросе Гордон Грей, руководитель Совета по обеспечению благонадежности персонала, спросил Теллера, навредит ли американской обороне и безопасности предоставление Оппенгеймеру доступа к секретным данным. Теллер вынес свой вердикт:

Я считаю, что это скорее вопрос доверия. Но нет никаких оснований полагать, что характер доктора Оппенгеймера не позволяет ему сознательно и добровольно совершать действия, опасные для страны. Поскольку ваш вопрос направлен на то, чтобы прояснить его намерения, то я бы сказал, что не вижу никаких причин отказывать в благонадежности. Если же поставить вопрос о дальновидности и целесообразности такого решения, то, судя по делам Оппенгеймера с 1945 года и до сих пор, я считаю, что разумнее отказать ему в благонадежности.

В этом и состоял камень преткновения. Оппенгеймеру суждено было понести наказание за свое упорное несогласие подчиниться политическому давлению и за отказ одобрить разработку оружия, по его мнению, совершенно ненужного и технически нереализуемого. Выходя из зала заседаний, Теллер подошел к Оппенгеймеру и протянул ему руку: «Сожалею». Оппенгеймер пожал руку и ответил: «После того что вы сказали, не понимаю — о чем».

Совет по обеспечению благонадежности персонала с двукратным перевесом проголосовал за отказ Оппенгеймеру в доступе к информации. Соответствующий вердикт вынесли 23 мая. Оппенгеймер не нарушал никаких законов или предписаний, но с точки зрения законов «атомного» времени он был виновен в недальновидности и в «поведении… достаточно сомнительном, чтобы вызвать подозрения».

Оппенгеймеру отказали в благонадежности всего за день до официального истечения очередного срока доступа к документам. Пережитое разбирательство как будто состарило его на несколько лет. С Оппенгеймером как с влиятельным апологетом рассудительного подхода к атомной политике и международного контроля над вооружениями было покончено.

Если это была и победа над Оппенгеймером, то, несомненно, пиррова. В научных кругах Теллер стал изгоем. После процесса в октябре 1954 года Стросс попытался блокировать переназначение Оппенгеймера на пост главы Института перспективных исследований. Ему это не удалось. Когда в 1959 году Стросс попытался стать министром торговли в правительстве Эйзенхауэра, сенат с небольшим перевесом проголосовал против. На это решение повлияли обвинения в злоупотреблении полномочиями, которые Стросс допускал на посту руководителя Комиссии по атомной энергии.

Оглавление книги


Генерация: 0.052. Запросов К БД/Cache: 0 / 0