Глав: 10 | Статей: 195
Оглавление
Ядерное оружие начало вызывать у людей страх уже с того самого момента, когда теоретически была доказана возможность его создания. И уже более полувека мир живет в этом страхе, меняется лишь его величина: от паранойи 50-60-х до перманентной тревоги сейчас. Но как вообще стала возможной подобная ситуация? Как в человеческий разум могла прийти сама идея создания такого жуткого оружия? Мы ведь знаем, что ядерная бомба фактически была создана руками величайших ученых-физиков тех времен, многие из них были на тот момент нобелевскими лауреатами или стали ими впоследствии.

Автор попытался дать понятный и доступный ответ на эти и многие другие вопросы, рассказав о гонке за обладание ядерным оружием. Главное внимание при этом уделяется судьбам отдельных ученых-физиков, непосредственно причастных к рассматриваемым событиям.

Боюсь, что все пошло совсем не так

Боюсь, что все пошло совсем не так

Летом и осенью 1941 года члены «Уранового общества» не достигли каких-либо заметных успехов в своих исследованиях. Имперское военное министерство сделало заказ на 1500 килограммов тяжелой воды, однако к концу года поставлено было всего 360 килограммов. В распоряжении немецких физиков находилось значительное количество уранового порошка, полученного от компании Degussa[50], однако с первой партией тяжелой воды, наконец-то появившейся у ученых, Гейзенберг все же решил использовать оксид урана.

В конце лета 1941 года Гейзенберг и Депель собрали экспериментальную модель L–II, основываясь на той самой схеме, по которой они строили реактор почти год назад. Теперь в алюминиевой 75-сантиметровой сфере находилось чуть более 140 килограммов оксида урана и около 160 килограммов тяжелой воды. Результат снова был отрицательным. Однако, когда ученые внесли в свои расчеты поправку на поглощение нейтронов атомами алюминия, то увидели, что реакция все же должна неминуемо вызывать умножение нейтронов. Физики почувствовали, что почти нашли правильный путь. Это было нечто большее, чем просто интуитивная догадка или чутье. Позже Гейзенберг утверждал: «Именно в сентябре 1941 года мы увидели перед собой прямой путь, ведущий к созданию атомной бомбы».

Гейзенберг вряд ли сомневался в том, что успехи немецкой науки намного опережали достижения английских и американских физиков. Поэтому он и оказался в довольно необычном и, вполне вероятно, не самом приятном положении. Вайцзеккер настоял на том, чтобы ученый обратился за советом к своему бывшему наставнику — Нильсу Бору. Однако заставить Гейзенберга искать этой встречи могли и другие мотивы.

После того как в апреле 1940 года германские войска оккупировали Данию, Бор предпочел остаться в Копенгагене, в своем Институте теоретической физики. Хотя в его жилах и текла еврейская кровь, но, как и 8000 других датских евреев, он находился под защитой соглашения (возможно, только временной), которое правительство Дании заключило с фашистами, упирая на необходимость сохранять хотя бы видимость того, что нацисты на территорию страны были приглашены, а не захватили ее.

То, что Гейзенберг и Вайцзеккер волновались за Бора, сомнению не подлежит. Возможно, ехать к бывшему наставнику в Копенгаген Гейзенберга заставила и внутренняя обеспокоенность, этична ли деятельность «Уранового общества». В своих мемуарах, написанных почти через 30 лет после рассматриваемых событий, Гейзенберг вспоминает и о предложении Вайцзеккера: «Было бы хорошо, — сказал Вайцзеккер, — чтобы в Копенгагене ты обсудил с Нильсом и эту тему. Если он скажет, например, что мы делаем все неправильно и должны немедленно прекратить работать с ураном, я был бы очень рад».

Если верить Гейзенбергу, то в первую очередь он хотел узнать мнение Бора об этичности дальнейших исследований, которые в перспективе могли иметь «тяжкие последствия, если использовать их в военных целях». Позже Питер Йенсен, также состоявший в рядах «Уранового общества», скажет, что Гейзенберг, этот «первосвященник» немецкой теоретической физики, намеревался получить от своего «Папы» отпущение грехов. Пайерлс в будущем представит это таким образом: «[Гейзенберг] решил было поужинать с дьяволом, но вдруг обнаружил, что ложка-то у него коротковата».

Сам Вернер с большим нетерпением ждал встречи со своим бывшим учителем. В его глазах, как и в глазах многих других физиков его поколения, Бор обладал непререкаемым авторитетом. Жена Гейзенберга, Елизавета, писала:

В Тисвильде[51] у семьи Бора был красивый загородный дом. Навещая их, он всегда играл с детьми и катал их на тележке, запряженной пони. Часто они надолго выходили с Бором в открытый океан. Нильс тоже приходил к нему в гости, в его лыжный домик. Они вместе решали задачи, которые им нередко подбрасывала физика. Ему казалось, что с Бором можно говорить на любые темы.

Однако для встречи с Бором у Вернера могли быть и другие причины. Вполне возможно, что Гейзенберг и Вайцзеккер, встревоженные неоднократными сообщениями в шведской прессе о попытках американских ученых создать атомную бомбу, хотели узнать, не располагал ли Бор более подробной информацией на сей счет.

Решив нанести Бору визит, Гейзенберг тут же столкнулся со множеством серьезных проблем. Хотя под властью Германии и находилась большая часть континентальной Западной Европы, перемещения немецких граждан были существенно ограничены. Власти весьма холодно отнеслись к желанию Гейзенберга временно покинуть страну. Выход из ситуации предложил Вайцзеккер. Ранее он уже несколько раз читал лекции в оккупированном Копенгагене, и последняя из них, посвященная связям философии и квантовой теории, проходила в Институте теоретической физики. По просьбе Вайцзеккера приглашение на участие в симпозиуме по вопросам астрономии, математики и теоретической физики выписали не только ему, но и Гейзенбергу. Симпозиум должен был проходить в Институте германской культуры, который совсем недавно открылся в Копенгагене.

Поначалу на просьбу Гейзенберга разрешить ему участие в симпозиуме Имперское министерство народного просвещения и пропаганды ответило отказом, однако после того, как Имперское министерство иностранных дел оказало определенное давление (по мнению сотрудников этого министерства, в дело вмешался статс-секретарь Эрнст фон Вайцзеккер — отец Карла Фридриха Вайцзеккера), разрешение Гейзенбергу выдали. Правда, согласно бумагам за границей Гейзенберг мог пробыть всего несколько дней. Его также попросили по возможности не привлекать к себе особого внимания.

Не взирая на ограничения, Вернер приехал в Копенгаген рано утром в понедельник 15 сентября 1941 года. До начала симпозиума оставалось еще четыре дня. В письме жене, которое он писал во время своих странствий, Гейзенберг назвал эту поездку путешествием в недавнее прошлое:

И вот я снова в городе, который мне так хорошо знаком… Частичка моего сердца осталась здесь навсегда пятнадцать лет назад. Когда впервые после долгого перерыва я услышал звон часов на ратуше совсем близко, почти у окна моего номера в отеле, что-то крепко сжалось внутри меня и мне вдруг показалось, что в мире вовсе ничего не изменилось и все вещи находятся на тех же местах, на которых и были всегда. Такое странное ощущение испытываешь, встречая вдруг частицу своей юности… Это словно встреча с самим собой.

Гейзенберг так хотел встретиться с бывшим наставником, что в первый же вечер отправился пешком к нему домой, в Карлсберг[52], решив прогуляться по погружённому в темноту городу под ясным звездным небом. Узнав, что у Бора и его семьи все в порядке, Вернер вздохнул с облегчением. Разговор знаменитого физика со своим бывшим учеником быстро переключился на тему «людских проблем и печальных событий последнего времени». В письме своей жене Гейзенберг удрученно заметил, что «даже такой великий человек, как Бор, не может разделить свои мысли, эмоции — и чувство ненависти». Правда, потом он все же добавил: «Но, возможно, человек и не должен отделять друг от друга такие вещи».

Гейзенберг, несмотря ни на что, упрямо не замечал слова и чувства своих бывших коллег. Находясь в сентябре 1941 года в оккупированном Копенгагене, зная о том, что большая часть Европы уже захвачена войсками Оси, что группа немецких армий «Север» расположилась всего в десятке километров от Ленинграда, что Киев уже окружен, что вовсю идет подготовка к штурму Москвы, — зная об этом, сложно было сомневаться в победе Германии в текущей войне. Практически каждый уже осознал пугающую неизбежность грядущего тотального доминирования фашистов в Европе и всех возможных последствий этого.

Гейзенберг всегда мыслил прагматически и, конечно, уже давно все для себя решил. Носитель традиционных немецких ценностей, он приехал в Копенгаген по поручению Института германской культуры. Неудивительно, что для многих датчан любое его выступление было в первую очередь плохо замаскированной нацистской пропагандой. Конечно, Гейзенберг мог рассуждать так: перед лицом неизбежной победы фашизма не лучше ли, если его коллеги из оккупированных стран — в интересах физики и в своих интересах — тоже заключат сделку с совестью?

Бор с коллегами бойкотировали заседания симпозиума, но Гейзенберг все равно продолжал ждать их появления. Он посещал институт, в котором работал Бор, и не один раз встречался с местными физиками за обедом. В числе последних были Кристиан Меллер и Стефан Розенталь. У обоих ученых остались неприятные впечатления от разговора с Гейзенбергом. «[Гейзенберг] упорно твердил, как важно, чтобы Германия победила в этой войне… и то, что оккупация Дании, Норвегии, Бельгии и Голландии — это, конечно, печально, но странам Восточной Европы она явно во благо, поскольку самостоятельно управлять своими территориями они не могли».

Вторая встреча Вернера Гейзенберга с Нильсом Бором состоялась вечером в среду. Тогда Гейзенберг впервые заговорил со своим бывшим наставником об атомном оружии. Воспоминания об этой очень напряженной встрече у ученых остались отрывочные и довольно противоречивые. По словам Гейзенберга, после обеда они с Нильсом пошли прогуляться, чтобы избежать риска быть подслушанными гестапо. Бор же утверждал, что они беседовали в его кабинете. Кажется вполне логичным, что Гейзенберг хотел выбрать для разговора наиболее безопасное место, такое, в котором назойливым «слухачам» было бы сложно что-то разобрать в их разговоре и в котором можно было не опасаться подслушивающих устройств. Вернер ни на секунду не забывал о том, что, заводя с Бором разговор на тему применения атомной энергии в военных целях, он фактически совершал акт измены родине.

Начало у беседы было не очень приятным, а ее продолжение — еще хуже. Бор уже немало наслышался о бесчувственных высказываниях Гейзенберга о ходе войны, и он вышел из себя, когда Вернер начал не только активно защищать германскую агрессию на территории СССР, но и настойчиво доказывать собеседнику, что победа Германии — это наилучший исход сложившейся ситуации. Когда же Гейзенберг заговорил о работе над атомной бомбой, Бор возмутился до предела.

Из слов Гейзенберга Бор успел понять, что в 1939-м он сам же и заявил о необходимости «сплотить усилия всей нации» ради получения взрывной ядерной реакции. Перед собой Нильс в тот момент видел хорошего друга и бывшего коллегу, с которым когда-то делил самые захватывающие моменты самого важного в его жизни научного открытия. И вот теперь этот человек довольно нетерпеливо толкует о том, что можно создать атомную бомбу, и о том, что как раз и этим и занимается — для фашистов. В письме, которое Бор адресовал Гейзенбергу спустя много лет после окончания войны, но так и не отправил, он писал[53]:

…ты говорил довольно расплывчато да еще и с такой уверенностью в голосе, что в Германии созданы все условия для разработки атомного оружия, а проект возглавляешь ты лично. Ты сказал, что нет необходимости обсуждать детали, поскольку они тебе уже прекрасно известны, и в течение двух последних лет ты более или менее регулярно готовил ядерную программу.

Возможно, Гейзенберг даже набросал примерный план своих работ, хотя этот факт кажется довольно неправдоподобным. Спустя несколько лет Бор обнародовал набросок. Это была примерная схема ядерного реактора. Неизвестно, намеренно Гейзенберг запутал своего коллегу или это Бор неверно понял собеседника, но в любом случае Нильс утверждал, что на рисунке изображена именно атомная бомба. Но это еще не все. По всей видимости, Гейзенберг пытался выудить у Бора хоть какую-нибудь информацию о работе Союзников над атомной бомбой. Получается, он приехал в Копенгаген в качестве шпиона? На кого же он теперь работал?

После войны Гейзенберг утверждал, что пытался — через Бора — заручиться обязательством ученых-ядерщиков отказаться от любых работ над атомным оружием. Намерения Вернера и в самом деле могли быть именно такими. Но Нильс Бор увидел в Гейзенберге в первую очередь представителя державы-агрессора, оккупировавшей его страну, целью которого было обеспечение тех, кому он подчинялся, самым совершенным в мире оружием. В другом письме Гейзенбергу, также не отправленном, Бор писал:

Наибольшее впечатление на меня должны были оказать слова, произнесенные тобой в самом конце нашей беседы.

Ты уверенно заявил, что понял самое главное: если война затянется, ее исход будет решаться атомным оружием. Потом добавил (наверное, я выглядел недостаточно убежденным), что я должен понять: в последние годы ты занимался практически только этим, и ты абсолютно уверен в осуществимости всего этого.

Гейзенберг позже вспомнит, что Бор ответил примерно так: поскольку физики теперь трудились в разных странах, пытаться как-то координировать их действия абсолютно бесполезно. Нильс также сказал, что «работа физиков над созданием оружия для нужд своей страны — это, так сказать, вполне нормальное явление».

Несмотря на такой «обмен любезностями», ученые, по всей видимости, расстались довольно дружелюбно. Вскоре Гейзенберг встретился с Вайцзеккером в одном из самых живописных мест Копенгагена — на набережной Лангелинье неподалеку от гавани. Вернер проронил: «Знаешь, боюсь, все пошло совсем не так».

19 сентября немецкие ученые выступали на симпозиуме. Их слушателями были лишь пять астрономов из копенгагенской обсерватории. В обязательном отчете о поездке Гейзенберг затем отметил, что «наши отношения с научными кругами Скандинавии стали очень натянутыми».

Посетив официальный обед в немецком посольстве, Гейзенберг с Вайцзеккером решили до отъезда еще раз навестить Бора. Теперь они уже не говорили ни о политике, ни о науке. Бор почитал вслух, а Гейзенберг сыграл сонату Моцарта.

Оглавление книги


Генерация: 0.103. Запросов К БД/Cache: 0 / 0