Главная / Библиотека / Оружие Победы /
/ Гусеница для десанта

Глав: 32 | Статей: 32
Оглавление
Долгие годы в истории Нижнего Новгорода не существовало одной из главных страниц. Она была помечена грифом «Совершенно секретно». Это страница о том, как в городе и области ковалось современное оружие. Сегодня гриф секретности с нижегородского арсенала снят. Эта книга — одна из первых попыток охватить историю создания оружия, которое прославилось на фронтах Великой Отечественной войны и в мирное время.

В книге собраны уникальные материалы из рассекреченных архивов и воспоминания тех, кто создавал оружие, и тех, кто им владел.

Не будем забывать, что после окончания Великой Отечественной войны было военное противостояние, названное «холодной войной», которое тоже требовало оружия. И в этой войне была одержана победа. К ней тоже приложили свои трудовые руки нижегородцы.

Многое из того, о чем рассказано в этой книге, вы узнаете впервые.

Гусеница для десанта

Гусеница для десанта

На старом, тихом, плотно заросшем березами и липами кладбище, которое издавна зовется Бyгровским, его могила затерялась в переплетении узких аллей.

Собственно, и могила, и мраморное надгробие, и бронзовый барельеф на нем, появились лишь тогда, когда имя ученого было признано во всем мире.

До этого его могила десять лет находилась совсем в другом месте у кладбищенской стены, куда по обыкновению сносили опавшие листья, увядшие венки и битые бутылки. На круглой крышке от консервной банки, прибитой к деревянному столбику, было выбито: «Профессор С. С. Четвериков».

О новом захоронении позаботились молодые аспиранты с кафедры генетики Горьковского университета. Профессор Сергей Сергеевич Четвериков лекций им не читал. Они лишь слышали о нем, хотя его имя произносить не рекомендовалось. Еще помнились отголоски прошлых бурь.

Живых пророков, кроме разве вождей, в нашем отечестве никогда не было. Их признавали после жизни, да и то это признание приходило откуда-то со стороны.

Никаких запланированных мероприятий по случаю перенесения праха ученого с мировым именем не было. Гроб опустили в новую могилу, кто-то сбегал за «бормотухой», которой и помянули профессора.

С тех у памятника часто можно видеть живые цветы. Трудно сказать, кто их приносит: то ли очень дальние родственники (близких у него в Горьком не было), то ли благодарные ученики, которых осталось не так уж и много, а может быть, студенты-биологи, которые отличаются необыкновенной верностью своим учителям.

Трудная судьба выпала этому человеку, а вернее он сам выбрал себе такую судьбу. Генетика — одна из немногих наук, известная беспощадной несправедливостью в отношении к своим служителям. Им бы проклинать тот шаг, который они сделали от биологии к генетике

Были и такие, кто проклинал, публично каялся, отрекался от сделанного, писал покаянные письма и предавал своих учителей. Но все-таки больше было тех, кто выбирал путь изгоев.

За 79 лет своей жизни Сергей Сергеевич Четвериков испытал взлеты признаний и низвержения в забытье, но генетики не оставил, объясняя это тем, что выбранное им направление в науке требует «постоянства и времени, которое надо особенно оберегать от внешних влияний».

Для генетика жизнь коротка, даже если он дожил до глубокой старости.

В научных библиотеках каталог его трудов насчитывает всего… 24 небольшие статьи. Не наберется даже на порядочный том. Ученики Четверикова утверждали, что написать он мог гораздо больше, но ученый старой формации, он закреплял на бумаге лишь то, в чем нисколько не сомневался. Он работал не торопясь, и это помогало избегать ошибок.



Барельеф С. С. Четверикова на здании биофака ННГУ.

Генетика — эта коварная наука о наследственности, требовала адского труда и терпения.

Возможно когда-нибудь воздвигнут памятник основному объекту изучения генетиков — мушке дрозофиле. Впрочем, если увеличить трехмиллиметровую мушку до обозримых размеров, то она превратится в монстра с тигриным полосатым брюшком. С 1909 года генетики всего мира влюблены в это крохотное летающее создание: быстро размножается, потомство большое, мутации ярко выражены.

Советским генетикам этих мушек привез американский коллега Герман Меллер — чудак, поверивший в социализм и приехавший работать в нашу страну.

Сергей Сергеевич Четвериков влюбился в них сразу и бесповоротно. Современники ученого вспоминали, что именно он организовал знаменитый «Дрозсоор» — нечто вроде семинара или кружка, где регулярно обсуждались работы с этой мушкой. Без остроумия не обошлось: «Дрозсоор» называли еще совместным оранием о дрозофиле. Но не только крепкие и звонкие молодые голоса были тому причиной. Вспомнили древнерусское: орание — это еще и пахота.

Когда-то Дарвина в его исканиях сбили белые вороны. Откуда они? Каприз природы? Простая случайность? А может быть, природные популяции не обходятся без внешнего давления? Что если мутации в них уже заложены и на каком-то этапе они проявятся.

В 1926 году Четвериков публикует теоретическую работу, которая тут же становится классической: «О некоторых моментах эволюционного процесса с точки зрения генетики». Через год на V Международном генетическом конгрессе в Берлине он делает доклад о природных популяциях дрозофил.

Генетики бросились проверять утверждение Четверикова, но кто решится самым внимательным образом рассмотреть двести тысяч крохотных мушек, как сделал это советский ученый. И ему поверили на слово. Пятьдесят страничек его труда перевели на многие языки.

Ученые молодой Страны Советов нашли понимание и признание в Германии, которая первой установит дипломатические отношения с советской страной.

Как покажет история — странная это была любовь. Первыми побратались со своим недавним противником военные. Они с готовностью предоставили Германии военные базы и боевую технику, которые она не могла иметь по мирным соглашениям после Первой мировой войны. В Липецке стали обучать летчиков, под Москвой построили авиазаводы Юнкерса, в Казани посадили в танки крепких немецких парней, а под Самарой развернули лагерь для военных химиков.

В свою очередь Германия была готова принять из СССР ученых всех направлений. Начинают издаваться совместные журналы, приглашаются на стажировку специалисты, проводятся встречи. Не обойдены вниманием и генетики…



Группа студентов и преподавателей Московского государственного университета. В центре — С. С. Четвериков.

Но рай для них закончился в 1929 году, когда началась первая волна репрессий. Она обрушилась и на лабораторию Сергея Сергеевича Четверикова. Что дали его работы стране? Где результаты, полезные Наркомзему? А что это еще за Дрозсоюз? Очень похоже на тайное сборище, для которого мушки лишь прикрытие.

Начались «проработки» в газетных фельетонах. Именно тогда генетику и окрестили «продажной девкой империализма». Незамедлительно последовала реакция — печатались покаянные письма авторитетных ученых.

По Четверикову вынесли постановление — сослать в Свердловск. Он был вынужден покинуть уютную звенигородскую станцию и отправиться в скитания.

В Свердловске для ученого нашли «достойную» должность — смотрителя зоопарка. Затем был Владимир — очередной пункт ссылки, но уже поближе к Москве, к ученому миру. Здесь Сергей Сергеевич учит детей математике и одновременно читает энтомологию и биометрию в учебном комбинате специалистов по борьбе с вредителями леса.

Несмотря на близость, в Москву не тянуло. Там во главе биологической науки оказался страшный для ученых человек — народный академик Т. Д. Лысенко. Газеты и научные журналы разносили всех, кто был против корифея. Брань господствовала на заседаниях ученых советов. Были пересмотрены учебники всех вузов. Лысенко быстро завоевывает ключевые посты в науке. Становится любимцем Сталина, обещая ему скорые невиданные урожаи.

Лысенко начисто отрицал реальность генов. Он считал, что только путем «воспитания» растений можно получить задуманный результат. Захотелось пшеницу превратить в рожь — пожалуйста. Можно путем скрещивания из ели получить сосну. Творит же чудеса Мичурин, этот удивительный старик-самоучка. Как только его не превозносят. А тот творит лишь то, что допускает природа, плохо понимает свою классовую позицию и уж никоим образом рождение нового сорта яблок не смешивает с идеологией. Но он — знамя. Его сделали таким.

В газетах тех лет можно проследить незаметную на первый взгляд, но характерную деталь. На последних страницах газет часто появлялись объявления о смертях ученых-биологов с обычной формулировкой — «скоропостижно скончался». И только сейчас это словосочетание можно заменить на «инсульт», «застрелился», «сердечная недостаточность».

В самый разгар травли Сергей Сергеевич Четвериков получает письмо из Горького от своей бывшей аспирантки Зои Софроньевны Никоро. Она приглашает его в Горьковский университет заведовать кафедрой генетики. Причем приглашает на место, которое занимает сама. Говорят, что Сергей Сергеевич до конца жизни не мог поверить в этот широкий жест и постоянно ожидал какого-то подвоха. Но может быть это только казалось, да и профессор мог шутить.

Сергей Сергеевич Четвериков принял кафедру сразу же после истечения ссылки во Владимире — в 1935 году, понимая, что в Москву ему дорога закрыта.

Его лекции в Горьковском университете посещают даже историки и филологи.

За время ссылки он не оставил только одного занятия — ловлю бабочек. Аспиранты и студенты, бывавшие у него дома, еще раз убеждались, что ученый принадлежит к племени чудаков, для которого наука стала всем.

Его квартира в самом центре города была лишена излишних удобств и вся завалена коробками с бабочками. Триста тысяч бабочек! Он рассмотрел каждую.

С помощью бухгалтерских счетов он попытался облечь дарвиновские законы развития в формулы. Он пытался смоделировать сокровенные тайны природы.



Ученый-генетик Сергей Сергеевич Четвериков.

Бури и страсти, казалось, не трогали Четверикова. Хотя… Как могут не тронуть вот такие слова, опубликованные в одной из центральных газет: «Многие из так называемого генетического лагеря обнаруживают такое зазнайство, такое нежелание подумать над тем, что действительно нужно стране, народу, практике, проявляют такую кастовую замкнутость, что против этого надо бороться самым решительным образом».

Относились ли эти слова к нему? Частично. Наукой он занимался дома. В университете читал лекции, учил студентов, руководил практикой, проверял дипломы, готовил аспирантов. Тут не придерешься.

Но это только казалось. Незаметно генетика стала политикой. В Германии она уже служит расистам. «Германия только для немцев». «Какое счастье родиться немцем».

Мировая генетика, нашедшая пристанище в Германии, все реже напоминает о себе. Все скуднее научная информация… Перестают поступать журналы… Все реже и реже приезжают ученые… Срываются научные конференции…

Германию покидают поляки, евреи, венгры… Чистота расы стала основным лозунгом пришедшего к власти фашизма. Немцы — превыше всего!

Тихо протестуя против расизма, советские спортсмены отказываются ехать в Берлин на всемирную Олимпиаду, хотя к приехавшим туда иностранцам — цветным и черным относятся подчеркнуто вежливо. И все же мир начинает смотреть на Германию с тревогой, пытаясь на всякий случай объединяться в блоки, оси, коалиции.

Зимой 1937 года Четверикова неожиданно навещает ученый секретарь Наркомзема. Ни слова о прошлом — только о будущем. Разговор был тверд, конкретен и краток: Красной Армии нужна чесуча — парашютный и аэростатный шелк.

До этого, согласно долговременному договору, сырье для производства шелка ввозили из Японии. Признав чесучу стратегическим сырьем, Япония под разными предлогами снизила поставки. Но все ухудшающиеся межгосударственные отношения грозили и вовсе их прекратить.

Южные районы страны, разводившие отечественную породу дубового шелкопряда, не могли обеспечить промышленность сырьем. Необходимо было приспособить дубовый шелкопряд к жизни в северных районах. Такие опыты уже шли на многих биостанциях страны, но южный червь, с аппетитом пожиравший дубовые листья в средней полосе, зимой почти полностью пропадал. И все приходилось начинать сначала.

Словом, представитель Наркомзема предлагал Четверикову заняться прикладной генетикой и довести опыты до конца. Но какого? Неудачный исключался. Сергей Сергеевич, понимая важность предложения, принял его.

Но с чего начать? Обреченность на неудачу полная. Где только не пытались приютить шелковистую гусеницу Сатурнию. Как следовало из отчетов, оставленных ученым секретарем Наркомзема, в Татарии — без особого успеха, но это уже можно считать северным районом. В Молдавии — провал. Сатурния оказалась куда капризнее, чем предполагалось.

Прощаясь с представителем Наркомзема, Четвериков предупредил, что опыты могут затянуться. Тот согласился, но предложил заняться Сатурнией в ближайшее же лето.

В Марьиной роще на Щелоковском хуторе сейчас редко увидишь дубы. Все больше липа, клен да осина. А до войны здесь стояли дубы в обхват, а то и больше. От тех пор и название сохранилось — роща. Ведь липовых, осиновых или кленовых рощ не бывает. Весь дуб в войну пошел на обогрев города. А те дубы, что стоят сейчас, были тогда тонкими, никому не нужными прутиками. Они и сохранились.

Дубовой рощей на Щелоковском хуторе когда-то владел университет. Здесь были учебно-опытные базы биологов, ботаников, зоологов и генетиков. В молодой дубраве организовал свою лабораторию и Сергей Сергеевич Четвериков.

Руководство университета, памятуя о шестилетней ссылке, директором лаборатории Четверикова не утвердило. Должность для него выбрали нейтральную: научный руководитель и консультант.

Так что же делали с Сатурнией раньше? Ее пытались приживить с помощью… закаливания. Вот она лысенковщина! Но гусеница гибла, не желая переносить холод. В лучшем случае Сатурния держалась сезон. Дальше надо было завозить с юга новых червей.

Закаливание — не выход. Если и будет успех, то временный и радоваться не придется. Вывод уже был готов заранее — гусеница дубового шелкопряда зимовать под Горьким не сможет. Четвериков мог даже не говорить об этом с представителем Наркомзема, тот отлично это понимал. Милости ждать от природы нечего — это уже Мичурин. Навязчивый лозунг пестрил всюду. Что же взять от природы?

Китайская порода шелкопряда, культивировавшаяся в Японии, была бивольтинной, дававшей два урожая гусениц в год. Причем второй урожай приходился на октябрь. В наших краях это неустойчивое время года. С дубов облетает листва и гусеницам просто нечем питаться. Они гибнут, не успев окрепнуть и набрать силы перед зимовкой. В Японии же октябрь сух и мягок. Для гусениц это «бархатный сезон». Но время года не изменишь. Значит надо что-то делать с гусеницей.

Четвериков сформулировал две задачи: первая — надо вывести скороспелую породу гусениц, чтобы оба поколения укладывались с вызреванием в короткое лето: вторая — надо поступить наоборот, то есть изменить цикл размножения и так растянуть его, чтобы до октября шелкопряд приносил только один урожай и в зиму уходил в стадии личинки или куколки.

Решено было работать над решением обеих задач. Первую Сергей Сергеевич поручил ученице, а за вторую взялся сам.

Интерес к работам и опытам Четверикова был большим. Излишки урожая шелковичных гусениц и опытные коконы тут же распространялись по южным шелковичным хозяйствам страны. Но это была еще далеко не северная порода. Все еще было впереди, зато улучшенная порода южного шелкопряда уже давала шелк.

Летчики и десантники начали использовать парашюты из отечественных материалов.

А опыты продолжались. Очередное прошедшее лето ставило перед учеными десятки проблем, над которыми работали зимой. С наступлением тепла закладывали новую серию опытов. Работа, как и следовало ожидать, затягивалась. Да и что такое пять лет для «конструирования» нового вида шелкопрядной гусеницы. Это даже не миг…

Но результат уже был. В 1942 году Сергей Сергеевич пишет брату: «Вчерне моновольтинная порода уже получена, и я могу телеграфировать правительству, что имею 5300 коконов. Это, конечно, пустяки, но, по дошедшим до меня сведениям, в нынешнем году вследствие холодного лета и ранней осени погибли все выкормки дубового шелкопряда. Моя порода осталась единственным племенным материалом в Союзе, и, возможно, на этой базе суждено возродиться нашему шелководству…».

В тех же письмах Сергей Сергеевич грустно шутит, что гусеницы «живут лучше многих».

Грядки на опытных участках давали немного капусты, моркови, гороха, огурцов. Кроме этого, жена Сергея Сергеевича умела готовить блюда из трав, а суп из лопухов был фирменным.

Ни зимой, ни летом гусеницы не оставались без внимания. Четвериков, к тому времени уже декан факультета, оставлял университетские заботы и ехал на опытный участок. А если выдавалось свободное время, то тут уже не могло быть никаких разговоров — он у Сатурнии. Зайдя в дубраву, он любил постоять, послушать. В одном из писем выразил свою радость: «Ах, как они едят! Войдешь в лабораторию, а там хруст, будто в стойлах лошади овес жуют!»

Настойчив был ученый, и шелкопряд сдавался, приспосабливался к среднерусской полосе.

В 1943 году он сообщает брату: «…Мои дела с шелкопрядом идут хорошо. В нынешнем году вся выкормка дала 95,8 процента моновольтинных коконов…».

Для испытания нового вида его расселили в различных концах страны. Сезон 1944 года показал, что выведенная порода шелкопряда хорошо приживается даже в суровых условиях Сибири. Новая порода получила название «Горьковская моновольтинная».

Мы сейчас можем предположить, что к концу войны наших десантников доставляли в тыл врага парашюты, основу которых составляли шелковые нити, выработанные гусеницами шелкопряда, выведенного в Марьиной роще.

Так горьковским ученым было выполнено очень важное правительственное задание.

За этот труд Сергея Сергеевича Четверикова наградили орденом «Знак Почета».

Но это был не итог. Ученый считал, что до окончания работ еще далеко. В 1944 году был уже ясен исход войны, но когда она закончится, об этом не мог сказать никто. А значит, шелковая ткань все еще была нужна фронту.



Благодаря С. Четверикову наши десантники были обеспечены прочными, надежными парашютами.

Четвериков торопится заложить новую серию опытов. Он задумал перевести шелкопряд с дуба на березу. В случае удачи резко расширяется география его расселения. Девять крепких генетически надежных семейств отобрал он для опыта. Что будет?

Нет, что-то не выносят гусеницы березы, гибнут. Восемь семейств погибло, а девятое выжило, завило коконы. Как всегда брат первым узнает об успехе: «…Да еще коконы-то оказались первоклассные, лучше дубовых… „Березова“ порода у меня в руках. Ты только подумай: шелкопряд можно будет выводить и под Ленинградом, и под Пермью, а если захочешь, хоть в твоем Миассе…».

Еще долго и после войны парашюты летчиков, десантников и спортсменов-парашютистов делались из натурального шелка, пока им не нашли искусственные заменители.

Вот такая, казалось бы, вовсе незаметная история произошла в годы войны в нашем городе. Стоило ли о ней рассказывать? Думается, что стоило. Ведь и ученым в тиши кабинетов и лабораторий выдалось приближать победу. А рассказанное — всего лишь маленький эпизод большой борьбы за оружие.

Завершилась война. Казалось, она должна была подвести черту под прошлой жизнью Сергея Сергеевича Четверикова, который наглядно доказал пользу генетики.

Но в 1948 году ректор Горьковского университета получил директиву из Москвы, предписывающую увольнение Четверикова. Сторонники Лысенко вновь пошли в атаку.

Конечно, в 68 лет можно и покинуть кафедру, но быть изгнанным… Правда, оставался шанс — публично отказаться от своего мировоззрения. Но он выбрал отставку.

Ученики рассказывают, что старость не шла к Сергею Сергеевичу Четверикову. Он всегда был подвижен, скор на подъем, светел умом и полнился идеями. А тут… Годы навалились разом. Еще удар — смерть жены. Один из любимых и способных учеников, боясь потерять партийный билет, обвиняет его во всех смертных грехах. Следует инфаркт, за ним другой…

И если бы не поддержка брата, ему вряд ли бы удалось оправиться от ударов. Он живет, но его все забыли. Лишь в 1954 году в газете «Правда» была опубликована статья профессора С. Станкова «По поводу одной порочной диссертации». После смерти Сталина пришла пора крушить его окружение. Лысенковцы получают первый удар. Начался новый взлет генетики.

В одном из писем Четвериков пишет: «Что-то начали в последнее время обо мне вспоминать, сначала за границей, потом у нас. Моя генетическая работа упоминается с очень лестными эпитетами — „замечательная“, „прекрасная“ и даже „сделавшая эпоху“…».

Однажды пришло письмо со странным адресом: «Gorki an der Wolga» и стояла его фамилия. Дошло. На толстом листе лакированной бумаги Президент Общегерманской Академии наук извещал отставного профессора, что в день столетия знаменитого дарвинского учения о происхождении видов старейшая в Европе Академия натуралистов намерена объявить о присуждении ему — Четверикову — почетной медали «Планшета Дарвина». Ею наградили всего 28 биологов со всего мира. В списке награжденных значились имена Сергея Сергеевича Четверикова и трех его учеников и последователей.

Он поблагодарил авторитетное ученое собрание, но от поездки в Германию отказался. Пришедшая в Горький награда в живых Сергея Сергеевича Четверикова не застала. Он умер 2 июня 1959 года, был наспех похоронен на старом городском кладбище и на десять лет забыт. Признание пришло от благодарных учеников…

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.174. Запросов К БД/Cache: 3 / 1