Глав: 21 | Статей: 25
Оглавление
Карьера профессионального ракетчика Дитера Хуцеля началась на немецком острове Узедом в Балтийском море в местечке Пенемюнде, где создавались совершенно новые типы оружия. Как молодой специалист по ракетостроению он был отозван с Восточного фронта и к концу Второй мировой войны стал главным помощником блестящего ученого, технического вдохновителя ракетного центра Вернера фон Брауна. Хуцель был очевидцем производившихся на острове разработок и испытаний, в частности усовершенствования грозной ракеты Фау-2 (оружия возмездия), которую называли «чудо-оружие Третьего рейха». Автор подробно рассказывает о деятельности исследовательского центра, о его сотрудниках, о работе испытательных стендов, об эвакуации центра и о своей миссии по сокрытию важнейших документов Пенемюнде от наступающих советских войск.
Дитер Хуцельi / А. Ильинаi / Литагент «Центрполиграф»i

Глава 6. Суперинженеры

Глава 6. Суперинженеры

– Мы суперинженеры!

Я никогда не забуду этих слов, сказанных мне молодым энтузиастом вскоре после моего прибытия в Пенемюнде. Мои первые впечатление о цехах, конструкторских бюро, испытательных стендах и стартовых столах по-прежнему свежи в памяти, а его слова, казалось, вторили моему романтическому восприятию ракетостроения и космических полетов. В конце концов, я вырос, слушая захватывающие лекции Макса Валье, читая популярные научно-фантастические романы, в которых описывались причудливые кнопочные устройства, контролируемые магнатами-сверхчеловеками, непринужденно разговаривающими о дифференциальных уравнениях.

Чем дольше я работал в Пенемюнде, тем чаще вспоминал слова того юноши. Какое-то время я думал, что когда-нибудь стану одним из таких «суперинженеров». Я молчаливо восхищался теми, кто, по моему мнению, уже достиг подобного звания. Меня зачаровывали их непонятный язык, сопровождающая их действия таинственность, манера делать пометки в личном блокноте. Отнюдь не сразу я узнал, что сверхчеловеческим в Пенемюнде можно назвать усилие, которое каждый прилагает ежедневно внося вклад в общее дело, смиряясь с неудачами, чтобы создать совершенно новую область мировой науки. На заводе не было какого-то одного суперинженера. В Пенемюнде трудились уверенные в успехе, упрямые и неустрашимые работяги. Бывали дни, когда неудачи следовали одна за другой, когда вдобавок к проблемам с механическими устройствами приходила директива перевести несколько ключевых сотрудников в другой департамент, якобы страдающий больше нашего от острой нехватки квалифицированной рабочей силы, или когда требовался срочный отчет о «прогрессе в работе» в то время, как нам не удавалось достичь этого прогресса! Или когда днями мы ждали несколько обычных лесин и жизненно важный строительный проект приходилось приостанавливать. Или когда не успевали привезти надлежащую защитную одежду или горячую еду для ночной смены и многое другое.

Вот тогда все снова понимали, что нет никаких суперинженеров, а есть человеческий разум, который при помощи непоколебимой веры, неустанных усилий, изобретательности, трудолюбия и целеустремленности способен решить почти любую задачу. Но главное, что неописуемый восторг от успеха за несколько секунд заставлял забыть многомесячные мытарства и побуждал двигаться вперед, справляясь с еще большими трудностями.

Тем не менее сегодня, много лет спустя, я думаю, что в каждом инженере-ракетчике есть немного от Уолтера Митти[4]. Работа создателя ракет по-прежнему окутана таинственностью и характеризуется мечтами и верой в чудеса, которые совсем рядом. Кое-что, без сомнения, связано с необходимостью сохранять секретность, кое-что с не всегда реалистичной рекламой. Но я уверен, что основная причина таинственности – природное человеческое любопытство и беспокойное стремление к новым рубежам, его постоянное желание узнать, что сверху, снизу, с другой стороны и за пределами Земли.

Можно предположить, что тысячи лет назад человек знал только то, что ему было нужно. Возможно, у неандертальца не возникало со знанием никаких проблем, но времена изменились. Немецкого философа Готфрида Лейбница, жившего во второй половине XVII и начале XVIII века, часто считают последним эрудитом и специалистом, внесшим вклад во все известные тогда научные отрасли. С тех пор человеку все сложнее добиться полного контроля над одной научной отраслью или хотя бы над ее небольшим подразделом. В ракетостроении ученый и инженер чаще всего должны признаваться в невежестве, замешательстве и неуверенности, ибо опережают солидный, но узкий пласт фундаментальных исследований.

Об этом часто забывают, но опасность заключается вот в чем. Молодой инженер-ракетчик, иногда не очень молодой по возрасту, начиная работать в ракетной отрасли, ожидает, что многие не слишком чарующие его реалии, а именно обычный человеческий труд, по мановению волшебной палочки исключены в ракетостроении. Он думает, что в ракетостроении средства не ограничены, нет волокиты, надоедливой административной работы, разочарований, проблем межличностных отношений. Просто одна большая счастливая семья суперинженеров!

Такое мнение опасно, потому что разочарование провоцирует беспокойство. Люди ищут мимолетного утешения и забывают о великой конечной цели. В результате в молодой и многообещающей отрасли начинается текучка кадров, распадаются научные коллективы, выбрасывается на ветер накопленный опыт, что приводит к необходимости готовить новые кадры.

Опасно это еще и потому, что иногда контрактные агентства не понимают, сколько усилий требуется для создания эффективной команды работников. Из-за непонимания они присылают на должности случайных людей, сокращают штаты ради экономии средств, распространяя заблуждение о том, что ракетостроение – отрасль, которую можно создать мгновенно, и излишне подчеркивая, что, помимо всего, это очень спекулятивный бизнес.

К счастью, Пенемюнде удалось многого избежать. С одной стороны, мы были первыми в новой отрасли. Каждый последующий успех в создании военных ракет сильнее провоцировал нас на мечты об орбитальных космических аппаратах, межпланетных путешествиях и пилотируемых галактических исследованиях после окончания войны. В результате командный дух с осознанием того, что европейская промышленность даже в мирное время в меньшей степени страдает от текучки рабочей силы, чем промышленность США, способствует стабильности. Этому помогают и другие факторы. Из-за правительственных постановлений очень трудно поменять работу, ведь существует угроза призыва на военную службу; кроме того, многие профессионалы уже почувствовали вкус солдатской жизни на фронте.

Верно и то, что темп нашей работы, увлеченность ею и ее значимость помогли нам не думать о продолжающейся войне. Вне зависимости от нагрузки (часто мы работали круглосуточно), военного дефицита, бюрократических проволочек, изменения приоритетов, повторяющихся технологических провалов и обычной усталости мы в Пенемюнде считали себя везунчиками в сравнении с беднягами в крупных городах, которых уже не одурманивала пропаганда о неизбежности победы, в сравнении с измотанными, потрясенными солдатами, прежде других почувствовавшими приближение неотвратимой гибели.

К середине 1943 года союзные державы бомбили Германию постоянно и массированно. Более 30 тысяч человек погибли во время всего одного воздушного налета на Гамбург. С августа под постоянной бомбардировкой находился Берлин. Североафриканская кампания была проиграна, а в сентябре правительство Италии объявило о капитуляции. Оставалось только ждать, когда немецкие войска будут вытеснены из СССР и Польши. Постоянно шли сообщения о подготовке вторжения союзнических войск. В Пенемюнде все больше ощущалась нехватка ответственных деталей и расходных материалов; у нас все чаще забирали технический персонал, но это можно было пережить. С июля Гитлер уверовал, что A-4 поможет выиграть войну. Мы радовались тому, что наша работа в приоритете, но, к сожалению, пропаганда и производственная экспертиза усилили бюрократические проволочки. Министерство пропаганды объявило о том, что A-4 будет называться Фау-2 (от нем. V-2 – Vergeltungswaffe-2, «оружие возмездия»). Первым оружием возмездия стал самолет-снаряд Фау-1 (V-1), который так назвали 16 июня 1944 года – на следующий день после того, как на Лондон упали первые четыре ракеты Фау-1.

Порой нам казалось, что нас задушит бюрократия – «бумажная война». Имея значительный опыт работы в других странах, теперь я могу сказать, что у нас все-таки было не так плохо, учитывая дефицит, правила военного времени и т. д. Следует отметить, что в Пенемюнде почти не носили нацистскую униформу и знаки на лацканах. Да, бюрократия была неизбежной, но нельзя всерьез утверждать, что она главным образом отсрочила успех нашей миссии. Это доказывают следующие данные: с момента первого экспериментального запуска совершенно новой ракеты до запуска последней из более 4 тысяч состоящих на вооружении ракет прошло два с половиной года.

Однако легко нам не было никогда. Возникали и технические трудности, усложняющие состояние дел, и ситуации, испытывающие на прочность работников Пенемюнде, от которых все зависело. Часто стрессы, дефицит и вмешательства извне становились невыносимыми, и тогда звание «суперинженеры» казалось преуменьшением. Бывали времена, когда даже самые выдающиеся умы окончательно выматывались, но потом возрождались, полные новых идей, энергии и энтузиазма, – часто после долгой и бессонной ночи. Только истинный лидер способен оправиться после шока от неудачи и взяться за дело с новым энтузиазмом.

Наш отдел испытаний не был исключением. У нас были постоянные трудности с транспортом; по моей оценке, самая тяжелая из всех проблем. Нам не хватало исправных автомобилей, бензина, шин, запасных частей. Тем не менее мы справлялись. Хартмут оказался классным специалистом. Организаторские способности были лишь одним из его талантов. Помимо всего, он умел добиваться своего, лоббировать интересы, обладал даром убеждения и способностями торговца. Если в Пенемюнде вовремя не поставлялось нужное оборудование или его вообще было невозможно доставить, практиковалась стандартная схема: «Если детали нет на складе, сделай ее прямо здесь – в испытательном цеху. Импровизируй!»

Я благодарен судьбе, что сначала работал под началом Мюллера, а затем Хартмута, который был не только моим боссом, но и другом. Его работа была нелегкой. Ему приходилось общаться с разнообразными личностями, имеющими определенное прошлое. Между сотрудниками его департамента бывали разногласия, а еще он должен был постоянно исполнять указания начальства. Многие из тех, кто быстро продвинулся по службе и занял должность в высшем административном органе, просто не могли не акцентировать внимание на тех «вопросах», которыми ранее донимали их самих. Поэтому в отделе испытаний еженедельно проходили «совещания по понедельникам». Руководителю отдела, доктору Мартину Шиллингу, было трудно ежедневно отслеживать деятельность инженеров большого отдела и одновременно разбираться с постоянным потоком проблем и вопросов от начальства.

Шиллинг стал руководителем отдела, заняв место покойного доктора Тиля; его помощником стал Герхард Геллер, продолживший инженерное дело Тиля. Прошлое Шиллинга было типичным для работника Пенемюнде. После окончания университета и получения докторской степени он работал в немецкой университетской лаборатории в области прикладной физики. Оттуда он прибыл в Пенемюнде и стал ассистентом доктора Тиля. Производственный опыт у него был небольшой.

Я много раз встречался и беседовал с Шиллингом во время его частых визитов на ИС-7. Он всегда приезжал на маленьком «Мерседесе» с шофером и неизменно был одет в драповое пальто в пестротканую клетку. Он был единственным, кто не носил форменного кожаного пальто. Хартмут часто отлучался по делам, и в этих случаях мы с Шиллингом подолгу разговаривали.

Обычно мы беседовали о вещах, мало связанных с нашей непосредственной работой. Шиллинг делал язвительные замечания и сопровождал свои высказывания едким юмором. По крайней мере, для себя он признавал, что ему не хватает опыта работы на производстве, поэтому тактично оставлял такие вопросы специалистам, более искусным в этой области. Он обладал врожденным здравым умом и понимал трудности, возникающие при управлении таким большим объектом. Он осознавал сложности, вызываемые присутствием руководства и контролирующей группы, а также нашу острую необходимость в дополнительном оборудовании и помощи извне.

Однажды в субботу днем Хартмут сказал мне:

– В следующий понедельник меня не будет. Пожалуйста, сходи за меня на совещание. Клее пойдет с тобой и поможет разобраться с цифрами.

Наступил понедельник, и в сопровождении Клее я вошел в кабинет Шиллинга в Строении-4. Это была большая, хорошо оборудованная комната, частично оформленная деревянными панелями и устланная коврами. Несколько начальников отделов были уже на месте – сидели на стульях, прислонившись к стене. Шиллинг располагался за письменным столом, поставленным по диагонали в углу. Ему было примерно тридцать два года. Он был строен, его близко посаженные, немного беспокойные глаза, казалось, прожигали насквозь. Он листал какие-то бумаги, пока на совещание собирались люди. Затем он поднял глаза, быстро пересчитал присутствующих и открыл большой блокнот.

– Ну, давайте начнем, – заявил он. – Кажется, все на месте. Начнем с испытательного стенда номер 8.

ИС-8 использовался для статических огневых испытания камер сгорания и калибровки. На стенде применялась подача топлива под давлением, а не система регулярной подачи топлива турбонасосом, как в А-4. Умелый, хорошо подготовленный огневой расчет, а также правильное планирование позволило проводить на ИС-8 по десять статических испытаний в смену.

Шиллинг делал заметки и изредка задавал вопросы, сверяя их с теми, что задавал на прошлой неделе, смотря на рапортующего по-дружески и обнадеживающе. Иногда он выдавал информацию о недавнем совещании сотрудников, говоря быстро, легко и отчетливо. Шло время, и Шиллинг заметно воодушевлялся.

Шиллингу понравился отчет о работе ИС-8, и вдруг он повернулся ко мне и Клее. Наш отчет мог бы показаться несколько бледным в сравнении с отчетом ИС-8.

– А что с ИС-7? – спросил он.

Клее спокойно открыл свой блокнот. Он рассказывал о работе с двигателями на предыдущей неделе, во время которой, как обычно, возникали многочисленные проблемы и задержки, когда его перебил Шиллинг:

– А у этих парней в ангаре по-прежнему сиеста в десять часов? Всякий раз, когда я приезжаю на ИС-7, у них перерыв.

Послышался непринужденный смех.

– Нет, – беспечно ответил Клее. – Они наконец решили от нее отказаться, потому что вы не прислали им кушетки, как обещали в прошлый раз.

Все, включая Шиллинга, расхохотались. Клее продолжал свой доклад, периодически прерываясь, чтобы выслушать острое замечание Шиллинга, на которое у него всегда имелся ответ. Пока Клее произносил монотонную речь, я отвлекся и стал размышлять о работе Пенемюнде.

С момента первого запуска А-4 прошло чуть больше года. Необходимая научно-техническая информация накопилась за несколько лет. Результаты работы Пенемюнде было не с чем сравнивать, ибо подобного исследовательского центра прежде не существовало. За короткий период, несмотря на огромные трудности, ракета А-4 была спроектирована, построена, доработана и запущена. Наш отдел внес небольшой, но важный вклад в это успешное мероприятие. В настоящее время на ИС-7 проводилось по два статических огневых испытания в сутки, а запуск производился раз в двое суток. Этого невозможно было бы достичь без сверхурочной работы.

Многие из работающих на ИС-7 тратили на работу бесчисленное количество свободного времени, часто в течение всей ночи готовясь к очередному статическому испытанию или запуску, решая возникшие проблемы. Рабочая неделя в Пенемюнде составляла 48 часов: рабочий день с понедельника по пятницу – 8,5 часа и 5,5 часа в субботу. Теперь официально рабочая неделя длилась 54 часа, но обычно мы работали по 70 часов в неделю. Нам выплачивали сверхурочные, но деньги нас мало интересовали. Скорее всего, нас подстегивало осознание того, что наша работа имеет решающее значение для исхода войны, а продолжительный рабочий день просто небольшая неприятность по сравнению с тяготами, переживаемыми другими.

Мне нравилось работать с ракетами по ночам. Обычно я делал перерыв и отправлялся в кафетерий Фишера, чтобы перекусить. По моем возвращении большинство столов в отделе пустовало; работали только одна или две небольшие группы инженеров, решающие срочные задачи. Их голоса казались неестественно громкими в полупустом здании и эхом вторили у меня за спиной, пока я шел по коридору в центр управления.

Там я находил оператора, непринужденно прислонившегося к пульту управления, который был готов поговорить о погоде, войне, всеобщей сумятице и ракетах. Красно-зеленые огни на пульте управления включались и выключались. Иногда он переговаривался по двусторонней связи, щелкал выключателем и рапортовал о своем действии.

– Сколько до старта? – спросил я его.

– Еще неизвестно. Кажется, плохое соединение в главном распределительном шкафу; плохая точечная пайка или что-то еще. Мы уже трижды начинали запуск, но не выходим дальше предварительной ступени… Да, Эрих, стартовый ключ в тестовом положении… Нет, я ничего не трогал… Да, 27 вольт достаточно. – Он махнул рукой на переговорное устройство. – Он пытается отследить неисправности. К сожалению, он весьма темпераментен.

Разговаривать с тем, кто одновременно общается с тобой и по двусторонней связи, всегда трудновато. Никогда не знаешь наверняка, разговаривает ли оператор с тобой или с невидимым собеседником на другом конце линии.

На стартовой площадке находилась ракета, усыпанная яркими огнями. По ней карабкались механики, время от времени закрывая своими телами эти огни; их голоса казались резкими и громкими в ночном воздухе. Прожектора, подвешенные на мачтах и кабелях, слегка раскачивались от морского бриза, отбрасывая на стены стартовой площадки гротескные тени.

Ракета выглядела больше своих размеров и напоминала некую научно-фантастическую конструкцию, а не рабочее оборудование. Мою кожу покалывало от холодного воздуха.

Шли часы. Несколько раз нам казалось, что проблема устранена, но любая попытка начать испытание проваливалась, как прежде. Наконец, в первом часу ночи, так и не устранив неисправность, мы прекратили работу.

Один за другим люди побежали в центр управления, чтобы умыться и переодеться. Я задержался на мгновение, наблюдая, как гаснут огни, поодиночке и группами. Последний человек покинул стартовую площадку и побрел в центр управления. Ракета стала похожа на призрак, устремленный в усыпанное звездами небо с желтой луной. Был слышен только мягкий плеск морских волн вдали и шелест листвы деревьев.

Услышав, что совещание подошло к концу, я очнулся от размышлений. Шиллинг сделал несколько заключительных замечаний, поблагодарил всех за выступления и кивнул каждому из нас, когда мы поднялись с мест. Ни жестом, ни словом он не выразил благодарности за нашу работу, испытания, разочарования или успехи. Достижение невозможного стало чем-то само собой разумеющимся. Вопреки потерям, ужасу и принуждению участвовать в огромном военном конфликте, начиналась новая великая технологическая эра.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.081. Запросов К БД/Cache: 0 / 0