Глав: 10 | Статей: 34
Оглавление
Кадры решают все. А в переломное время, в экстремальных ситуациях, герои решают все, — считает автор книги о маршале авиации А. И. Покрышкине.

Именно Покрышкин стал ярчайшим выразителем тех перемен, которые сделали нашу армию 1941 года армией 1945 года. Он был первым из когорты тех, кто сломил боевой дух люфтваффе. По свидетельству известного ученого Ю. Н. Мажорова, который в годы войны служил в 1-й отдельной радиобригаде Ставки ВГК, лишь в трех случаях немцы переходили с цифровых радиосообщений на передачу открытым текстом: «Ахтунг, партизанен!» (внезапное нападение партизан); «Ахтунг, панцер!» (прорыв советских танков) и — «Ахтунг, Покрышкин!».

Знаменитый летчик никогда не был баловнем судьбы. Да и не могла быть легкой жизнь у человека, который, как говорит о нем один из его учеников, генерал-полковник авиации Н. И. Москвителев, «ни разу нигде не покривил душой, не сказал неправду». О многих перипетиях жизни летчика и военачальника впервые рассказано в этой книге.

Редчайшее сочетание различных дарований — летчика-аса, аналитика, командира, наставника — делает личность Покрышкина единственной в своем роде. Второй наш трижды Герой И. Н. Кожедуб всегда говорил, что учился у него воевать и жить, быть человеком…

Книга издается к 100-летнему юбилею Александра Ивановича Покрышкина.

VIII. Истребитель во вражьем небе

VIII. Истребитель во вражьем небе

В летной боевой работе истребителей не было прозы. Были драмы, трагедии, поэзия, юмор, но прозы жизни не было.

Летчик-истребитель Б. И. Колесников. Из писем М. К. Покрышкиной

Лютая зима 1941/42 годов… Медаль «За зимний поход на Восток», на ленточке багрово-красного цвета, вояки вермахта называли «мороженое мясо»…

Покрышкин 1 января звеном вместе с Николаем Лукашевичем и Викентием Карповичем получил приказ вылететь на штурмовку. «Мороз, — вспоминает Александр Иванович, — выдался отменный, настоящий сибирский». Такие холода — редкость для юга России.

С трудом запускались двигатели. Взлететь удалось только Покрышкину. Над заснеженной равниной Донбасса — оккупированной территорией — он слышит перебои в работе мотора. Но — «с возвращения начинать новый год нельзя». Сброшены бомбы на железнодорожные эшелоны в Амвросиевке, сожжены на дороге две машины «шкода», панически ныряют в люки обстрелянные танкисты.

На КП Покрышкина встретил В. П. Иванов:

— Как у тебя работал мотор в полете?

— На маршруте подбарахливал. Всю дорогу я дрожал. Но летел.

— Почему же не вернулся?

— Товарищ командир! Вы же знаете мой характер. Не хотелось подвести под неприятность полк. Был бы срыв задания.

— Ух! Твердолобый сибиряк! Сломаешь когда-нибудь шею из-за своего характера.

— Все возможно. Но лучше уж убиться, чем терпеть позор.

Вот так и завоевывался, как писали в наградных листах Покрышкина, его «исключительный авторитет» среди летчиков. Резко индивидуален летный почерк Александра Ивановича. Да и в росписи на бумаге специалисты-графологи, наверно, отметят букву «к», их две в фамилии летчика. Этого покрышкинского «конька» пригнуть невозможно…

16 февраля 1942 года А. И. Покрышкину присвоено звание капитана. Последовало новое назначение, которое явно раздосадовало летчика-истребителя — опять обучать молодежь из пополнения. Снова прибывали на фронт неподготовленные к боям летчики. И далеко не в каждом полку были такие командиры, как Иванов, и такие наставники, как Покрышкин… Впрочем, как признавал Александр Иванович, такое преподавание помогло и ему лучше осмыслить, отшлифовать «науку побеждать» в небе. Командиром «молодежной» эскадрильи стал П. П. Крюков, заместителем — Покрышкин. Летать пришлось на потрепанных И-16, в открытых кабинах без обогрева. От стужи спасали унты и меховые регланы. Частыми были обморожения лица, поскольку имевшиеся маски мешали обзору, и летчики снимали их.

Два месяца эскадрилья проходила учебу по разработанной Александром Ивановичем программе. Практикой были штурмовки железнодорожных станций, немецких войск и техники. «Истребительскую хватку» Александр Иванович отмечал у Степана Вербицкого, Владимира Бережного, Александра Мочалова.

Аэродром эскадрильи Крюкова был выдвинут к линии фронта, оторван от своего полка. Радостными для летчиков были случайные посадки других летчиков, приезды комиссара полка Михаила Акимовича Погребного. «Его посещения как бы сближали нас с делами полка, — вспоминал Александр Иванович. — Хорошая у него была черта в подходе к людям. Он оценивал их по главному показателю — выполнение своего долга, отбрасывая все мелкое, житейское. Он оберегал меня и от недругов, предостерегал от ошибок».

В начале апреля 1942 года в Краснодоне А. И. Покрышкин вступает в партию. Погребной, вручая ему партбилет, сказал:

— Александр Иванович! Ты сейчас стал членом нашей воюющей партии. Ты должен с честью пронести это высокое имя коммуниста.

— Приложу все силы, чтобы оправдать высокое звание члена нашей партии. До последнего вздоха буду уничтожать в боях ненавистного врага.

…«Недруги» у Покрышкина оставались все те же. Однажды в нелетный буранный день в эскадрилью «нагрянул» комдив Осипенко. Посмотрел схемы пикирования при штурмовке, — затем послушал объяснения летчиков на макетах самолетов и «расшумелся»:

— Все это неправильно! Чьи это выдумки?! Как это указано в наставлениях и инструкциях?

— У нас нет наставлений, товарищ генерал, — осторожно ответил Крюков.

— Сорокин! Где ваш альбом? Объясните этим тактически безграмотным людям, как надо воевать!

Рекомендации летчика-инспектора дивизии Сорокина по устаревшему предвоенному альбому были выслушаны молча. Как пишет Покрышкин: «Сам Сорокин лично не летал на боевые задания… Опыт вырабатывался воюющими летчиками, а не в «конторе», людьми, видевшими бой издалека».

Комэск и его зам получили по выговору «за незнание тактики истребительной авиации». Проводив комдива, Крюков подвел итог: «Доведем нашу программу до конца… Может быть, что и не так, но лучшего пока нет». Здравый смысл 35-летнего командира эскадрильи, родившегося в подмосковной крестьянской семье, был несокрушим. Основательный в суждениях, хорошо образованный, П. П. Крюков завершит свою службу в 1956 году генерал-майором авиации.

…Но неужели в штабе ВВС Красной армии, в штабах дивизий не занимались изучением тактики, не изучали боевой опыт? Оказывается, занимались и изучали. И в штабе 20-й смешанной авиадивизии такая работа велась активно. Если верить бумагам, а не Покрышкину и другим боевым летчикам…

Открываем объемное дело — «Характеристика и тактика боевых действий частей 20 авиадивизии». На первом листе — предписание из штаба ВВС от 13 января 1942 года начальникам штабов ВВС фронтов и отдельных армий. Сообщается о создании отдела по изучению опыта войны. Основные задачи отдела:

«а) изучение, обобщение боевого опыта войны и издание на основе обобщенного материала инструкций, указаний, информационных бюллетеней, сводок…

б) своевременное вскрытие слабых и сильных сторон в тактическом использовании нашей авиации, авиации противника, боевых качеств и применения авиационной тактики и оружия и разработка предложений по введению новых тактических методов и приемов действия нашей авиации и авиационного оружия…» И штаб 20-й дивизии обобщает:

«Тактика боевых действий за период с 22.6 по 10.12.1941 года»: «В этот период главными недостатками нашей тактики воздушного боя являлись:

а) слабое использование радио на самолетах МиГ-3;

б) отсутствие боевого опыта у летного состава, в то время как немецкие летчики уже его имели;

в) отсутствие взаимодействия между самолетами и группами;

г) отсутствие взаимодействия между самолетами МиГ-3 и И-153;

д) действия в одиночку — потеря боевого порядка;

е) выход из боя и возвращение на аэродром по одному;

ж) неправильное мнение летного состава, сложившееся вначале о непригодности и малой эффективности в воздушном бою с Ме-109 самолетов И-153.

Только этим можно объяснить первые наши потери в Бессарабской операции».

Непонятно, о каком слабом использовании радио на МиГ-3 идет речь, если его там не было?.. Зачем было доказывать мнимую эффективность биплана И-153 в бою с Ме-109?

К концу года комдив Осипенко все же согласился, что «лучшей и наименьшей тактической единицей для боя и маневра является пара самолетов». Но в марте 1942-го в документах откровенно признается: «Природа боя, особенно в авиации, весьма скоротечна, изменчива и зачастую неясная». Конечно, она и будет такой, если не только не участвовать в боевых вылетах, но еще и пренебрегать боевым опытом летчиков.

Выводы и рекомендации штаба 20-й дивизии неконкретны. Зато не обходится без упреков в том, что «мал азарт в воздушном бою» и «таран применяется нашими летчиками очень редко… в то время, как истребители, прикрывающие Москву, применяют очень часто… Надо добиться такого положения и на нашем участке фронта, чтобы бомбардировщики противника знали, что если они появились и встречены нашими истребителями — это значит, что они будут сбиты или зарублены».

Бесстрашен комдив Осипенко, составляя бумаги в своем штабе… Комбриг Савельев из Генштаба дает в целом положительную оценку командованию 20-й дивизии:

«1. Богатый боевой опыт частей дивизии эпизодически подытоживается. Основные практические выводы доведены до летного состава, характерные неудачи разобраны достаточно подробно. По всем основным вопросам тактики и организационным — командование дивизии дало своевременно указание полкам.

…Управление слаженное. Штаб сколочен. Недостатком является излишняя уверенность в том, что «все в порядке». В порядке не все».

Так что на бумаге в штабе дивизии было «все в порядке». И напрасно вроде бы переживали Иванов, Покрышкин, Крюков…

Впрочем, сейчас, листая архивные и мемуарные страницы прошлого века, легко иронизировать над поражениями тех лет. Легко чувствовать себя выше и умнее… Но, увы, история показывает — все повторяется, мало кто видит старые ошибки в новейшей упаковке. И этих немногих так же не слушают и третируют, как и во все времена.

…Как настоящего исследователя, Покрышкина, постоянно пребывающего в напряженных раздумьях, могли навести на верную мысль, на новый прием боя даже случайные, казалось бы, наблюдения. Вот летчики на новых Як-1 демонстрируют над аэродромом свой пилотаж. Один из них неумело выполняет «бочку», теряет скорость, его ведомый проскакивает над ним вперед. Покрышкина осеняет: «А ведь так можно уходить из-под огня противника, когда он у тебя в хвосте!» Вскоре маневр отработан в паре с Николаем Искриным. Трижды этот прием спасает самого Покрышкина и много раз его учеников. Это к слову о том, что, как утверждали потом некоторые, Александру Ивановичу лишь везение помогло уцелеть.

В полк передали уже побывавшие в боях «яки». Мечта о новой технике в 1942-м не осуществилась… «Что ж, — пишет Покрышкин, — будем воевать на том, что нам дают».

По количеству сбитых самолетов врага полк, которым в первый год войны командовал В. П. Иванов, к маю 1945-го войдет в число трех самых результативных истребительных полков наших ВВС. Особая доблесть была проявлена в 1941-м. В историческом формуляре полка записано:

«В соответствии с постановлением Президиума Верховного Совета Союза ССР и Ставки Верховного Главного командования за проявленную отвагу в боях за Отечество с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава 55 ИАП преобразован в 16-й гвардейский ИАП…

Гвардейское знамя вручено личному составу полка 5.7.42 г., аэродром Смелый.

Знамя вручил командующий 4 ВА генерал-майор авиации Вершинин. Приказ Народного Комиссара обороны от 7.3.1942 г. № 70».

Преклонив колено, Покрышкин и его однополчане дали гвардейскую клятву на земле Донбасса, на аэродроме в городе Славяносербск.

14 марта командир полка Иванов и военный комиссар Погребной подписывают наградной лист:

«Покрышкин Александр Иванович… Представляется к званию Героя Советского Союза… За время военных действий имеет 288 боевых вылетов, из них: на штурмовку войск противника — 63 б/вылета; на разведку войск противника — 133 б/вылета; на сопровождение своих бомбардировщиков — 19 б/вылетов; на прикрытие своих войск — 29 б/вылетов; на перехват самолетов противника — 36 б/вылетов; на разведку со штурмовкой — 8 боевых вылетов.

Участвовал в 26 воздушных боях, лично сбил 4 самолета противника и 3 самолета в составе звена, уничтожил и вывел из строя 45 автомашин противника…

За отличное выполнение боевых заданий имеет благодарность от командующего ВВС 9 армии. В период Ростовской операции произвел 13 одиночных вылетов на разведку и штурмовку войск противника, в результате уничтожил 12 автомашин с грузами, вывел из строя 4 противотанковых орудия…

Мастер полетов в облаках и сложных метеоусловиях. Является лучшим разведчиком полка. Заслуженно пользуется боевым авторитетом у всего личного состава полка».

О причинах того, почему этот наградной лист остался лишь архивной страницей, будет рассказано ниже…

В первые месяцы 1942-го у Покрышкина появилась возможность сравнить МиГ-3 и Як-1. Сравнение было в целом в пользу второго — прост и легок в управлении, вооружение — 20-мм пушка и два 7,62 мм пулемета «шкас» — все же сильнее, хотя и этого, считал летчик, еще недостаточно.

Но самым интересным и полезным стало сравнение наших истребителей с их главным противником — «мессершмиттом». Капитан Покрышкин был вызван в распоряжение заместителя командующего ВВС фронта генерала Н. Ф. Науменко. Оказывается, на нашу сторону перелетели два летчика-словака на Ме-109. Командование решило попробовать применить «мессеры» для разведки и спецзаданий.

«Мы, летчики, порой угадываем достоинства и отрицательные качества самолетов даже только по их эволюциям в воздухе. Это как бы знакомство издалека…» — писал позднее, 16 сентября 1944 года Покрышкин в газете «Красная Звезда». Здесь же, весной 1942-го в Новочеркасске, летчик рассмотрел «мессер» «до каждого шплинта». А затем испытательными полетами «подверг его допросу с пристрастием». Конечно, отличная радиостанция ставила Ме-109 на другой уровень по отношению к отечественным самолетам. Были еще переднее бронестекло и сбрасываемый колпак фонаря, о чем лишь мечтали наши пилоты. Цельнометаллическая конструкция, мотор фирмы «Даймлер-Бенц», две крыльевые пушки калибра 20 мм и два пулемета, в пилотировании — доступность для летчиков средней квалификации. Не зря остался он в истории авиации одним из выдающихся технических достижений, этот «самолет-солдат», созданный выпускником Мюнхенской высшей технической школы Вилли Мессершмиттом…

Однако Покрышкин находит и слабости, которые есть в каждом самолете. Пикирующие качества Ме-109 хуже, чем у МиГа, об этом Покрышкин узнал еще раньше, отрываясь от «мессеров» в своих разведках. Сейчас, попробовав «соколиный удар» на Ме-109, он едва не врезался в землю. На большой скорости на выходе из вертикального пикирования «мессер» переламывался «дубово» и лишь у самой земли переходил в горизонтальный полет. Убедившись в этом при повторе на высоте, сопоставив графики, Александр Иванович вскоре соединит теорию и практику.

Высшая математика боя — в схватке Покрышкина с парой Ме-109Ф (скоростная модификация «мессера» с более мощным мотором). Прикрывая штурмовку Ил-2 и МиГов, летчик остался один. Ведомый оторвался, спасая атакуемое четверкой «мессов» звено Фигичева. Горючее заканчивалось, на земле — немцы. Уйти от Ме-109Ф было нельзя, скорость не та… «Хочешь побеждать — надо не обороняться, а нападать. Решаю использовать запаздывание реакции летчиков врага при переходе на энергичный внезапный маневр и превосходство «яка» над «мессершмиттом» при выходе из пикирования на вертикаль с большой перегрузкой… Наступил самый ответственный момент в осуществлении замысла. Надо допустить их как можно ближе, но не прозевать открытия огня. Слежу за противником, глаз не спускаю… Чуть даю крен для крутой спирали. Вверху горки пришел в себя от перегрузки и на пределе вертикальной скорости переложил самолет в горизонтальный полет. Прямо перед носом моего «яка» в полусотне метров вышел из горки ведущий вражеской пары. Делаю небольшой доворот, прицеливаюсь и даю очередь по мотору и кабине. Она была точной».

Конечно, только летчик может в полной мере оценить детали этого боя. Но и непосвященному ясно, что ведутся такие бои на износ не только моторесурса самолета, но и всех человеческих нервов, сосудов и клеток…

Недалеко от своего аэродрома Покрышкина все-таки подкараулила пара Ме-109. От смерти спасла отработанная в паре с Искриным «бочка со снижением». Но кабина и плоскости самолета были пробиты. На земле однополчане качали головами, осматривая шлемофон Покрышкина. Пуля оцарапала наушник. До смерти был один сантиметр…

В условиях почти десятикратного превосходства люфтваффе, которое обозначилось на Южном фронте к лету 1942 года, Покрышкину не раз удавалось переломить ход боя единственно возможным способом — прорваться к ведущему немцев и расстрелять его снайперским ударом по мотору и кабине. Потеря лидера всегда лишает ведомых управления и уверенности.

Откуда же возникало такое вопиющее неравенство в воздухе на решающих участках фронта? Один к десяти… И это при том, что на 1 мая 1942 года в советских ВВС насчитывалось 3160 боевых самолетов (без учета разведчиков устаревших конструкций и У-2), а у противника — 3395. Больше, но не намного. Как удавалось немцам достигать превосходства? Все самолеты немцев были собраны в несколько мощных воздушных флотов, подчиненных своему централизованному руководству во главе с Г. Герингом. Распыления сил не допускалось. И немцы по частям громили своими воздушными флотами авиацию Польши и Франции, где эскадрильи и эскадры были закреплены за армейскими группировками или военными округами. С Англией справиться не удалось, здесь централизованная система руководства авиацией позволила гибко маневрировать силами.

Наших летчиков удивляла концентрация зенитных средств на аэродромах немцев. Геринг добился этого включением зенитной артиллерии в состав люфтваффе. Первостепенное значение придавалось радиосвязи. Работу каждого человека летного состава обеспечивали 15 связистов на земле! Немцы оперативно перебрасывали группы и эскадры с одного фронта на другой, быстро наращивали силы в ходе боя. А у нас скованные подчинением своему сухопутному начальству многие полки и дивизии в дни решающих битв продолжали оставаться на второстепенных участках фронта…

Перестройка структуры советских ВВС, покончившая с распылением сил по армиям и фронтам, связана с именем выдающегося военачальника А. А. Новикова. Он сменил прежнего командующего ВВС П. Ф. Жигарева. Последний был типичным «генералом мирного времени». Разозленный его действиями, Сталин отправил Жигарева с глаз долой командовать ВВС Дальневосточного фронта. Но в 1949–1957 годах исполнительный Жигарев вновь на посту главкома ВВС, всех устраивает, становится Главным маршалом авиации.

11 апреля 1942 года А. А. Новиков назначен командующим ВВС. В июле в директиве нового командующего указывалось, что «принцип сосредоточения сил еще не стал основой применения истребительной авиации. Искусство начальника, применяющего и управляющего действиями истребителей, заключается в том, чтобы даже при малых силах обеспечить в нужное время, в нужном месте численное превосходство…»

С мая 1942-го вместо ВВС фронтов и армий создаются воздушные армии. К ноябрю этого года боевая авиация выведена из подчинения общевойсковых армий. Создаются авиакорпуса и отдельные авиадивизии Резерва Верховного Главнокомандования. Командующий внедряет в практику систему управления фронтовой авиацией с помощью радиосвязи непосредственно с передовых пунктов управления.

Обладавший творческим умом и исключительной памятью, простой в общении и обаятельный Александр Александрович Новиков, костромич из бедной крестьянской семьи, в юности мечтал быть учителем. Любил людей, и люди любили его…

22 мая 1942 года на Южном фронте была создана 4-я воздушная армия под командованием генерала К. А. Вершинина. Одна из трех вошедших в армию истребительных авиадивизий — 216-я, в которую был включен 16-й гвардейский полк.

…История с трофейными «мессершмиттами» завершилась с пользой для боевого искусства Покрышкина, но применить Ме-109 для разведки было сложно. Угроза исходила от своих. Не обращая внимания на звезды, накрашенные поверх крестов, в ненавистные самолеты стреляли все, включая пехотинцев в окопах. Одного из летчиков «мессеровской» спецгруппы после вынужденной посадки окопники едва не забили насмерть.

— Знаешь что? Бросай ты эту канитель! Наш полк перебазируется под Лисичанск, и скоро там будет очень горячая работа, — сказал Покрышкину прилетевший в штаб ВВС фронта В. П. Иванов.

То, что впереди «очень горячая работа», Александр Иванович понял, собирая в своих полетах информацию для штаба Южного фронта. О разведработе весной 1942 года Покрышкин вспоминал:

«Март принес с собой яркое солнце, ясное небо. Полеты одиночных разведчиков в подобной воздушной обстановке изжили себя. Однако руководство дивизии не учло это… Между тем в Донбассе, где противник ускоренно сосредоточивал войска, появились сильные патрули истребителей, нарастала мощность зенитного огня.

В подобной воздушной обстановке одиночный разведчик чувствовал порой себя просто обреченным… Поэтому летчики неохотно летали на разведку одиночно. В неизвестности никто не хотел умирать. Но мы понимали важность разведки и выполняли воинский долг бойца.

…Когда ты один во вражьем небе и за тобой охотится враг, психологическое состояние летчика крайне напряженное… Одиночный разведчик, как и минер, ошибается только раз.

…После перебазирования в Краснодон [в начале апреля] основные усилия полк сосредоточил на разведке противника в районах Горловки и Макеевки… Чувствовалось, противник наращивает здесь силы, готовит удар отсюда. Однажды, докладывая разведывательные данные, я не утерпел и высказал свое мнение о том, что, судя по всему, противник будет стремиться завязать барвенковский «мешок». Мне за это высказывание, как непатриотичное, пришлось позже даже давать объяснение. Для меня все обошлось благополучно, но тревога осталась. Мое еще довоенное увлечение военной историей, да и события прошлого года показали умение немцев устраивать окружения…»

16 марта вернулся из одиночного полета над Донбассом один из лучших разведчиков полка Карпович. Борт МиГа был разворочен зенитными снарядами «эрликонов», летчик тяжело ранен, потерял сознание сразу после посадки. На счету 28-летнего белоруса Викентия Карповича было 256 боевых вылетов. 6 июня ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Немцы к этому времени вместо выбитых нашими летчиками «Хейншелей-126» стали использовать «Фокке-вульф-189», двухфюзеляжный самолет-разведчик, который наши солдаты называли «рамой». С ее появлением ожидали бомбежки или артобстрела. Действительно, взаимодействие по радио разведчиков с ударными силами было отлажено у немцев четко. В кабине ФВ-189 продуманно размещалось связное, навигационное и фотооборудование. Высокоманевренный самолет с отличным обзором для экипажа имел на вооружении четыре пулемета. Как правило, разведчик прикрывался парой или четверкой истребителей.

5 мая погиб Даниил Евстигнеевич Никитин, ученик и друг Александра Ивановича. Покрышкин называет его в своих записях — Даня, Данила… 20-летний парень внешне напоминал «сталинского сокола» с плакатов и скульптур. Высокий, статный блондин с волевым русским лицом, из крестьян Дубровинского района Смоленской области. Покрышкин видел в нем сложившегося истребителя, будущего аса. Они летали поочередно на одном из немногих оставшихся в полку МиГов. Последний бой Никитина видели все на переднем крае у Матвеева Кургана. «Соколиным ударом» летчик зажег немецкий корректировщик артиллерийского огня «Хеншель-126», а затем принял бой с тремя «мессершмиттами». Сбил одного, во второго врезался на встречнопересекающемся курсе.

Командованием полка Даниил Никитин был представлен к званию Героя Советского Союза, которое подписал и командующий фронтом генерал армии И. В. Тюленев. Однако на самом верху было утверждено награждение орденом Красного Знамени.

Через два дня погиб ветеран полка Николай Лукашевич. В фюзеляже его самолета разгильдяй-ремонтник забыл инструмент. Фонарь на этом МиГе снять не успели. Покрышкин пишет: «Выброситься из падающего МиГа Лукашевич не смог — фонарь кабины на большой скорости не открылся. Летчик оказался как в капкане и живым врезался в землю… Его нелепая смерть и гибель Никитина сильно подействовали на меня. Я стал раздражительным».

…Воздавая дань погибшим, летчики сохраняли в памяти друзей, мстили за них. Мысленно они были с ними, умножая нашу силу, наши боевые возможности.

Александр Иванович всегда чувствовал себя тягостно в отрыве от родного полка. Преданность боевому братству пронизывает воспоминания летчика. Он писал: «Как хорошо возвращаться в родную часть… Счастье и беда в бою ходят рядом. С другом счастлив вдвойне, а беду делишь пополам… Я всегда был сторонником устойчивых боевых групп, в которых все воздушные бойцы хорошо знают и любят друг друга… Вера в то, что в самом тяжелом бою никто не спрячет голову, прикроет, если надо, окрыляет… Без этого не может быть победы».

На 1942 год немецкое командование планировало, «сохраняя положение на центральном участке», взять Ленинград, а на юге — прорваться на Кавказ. Бакинский район давал почти три четверти нефти, добывавшейся в Советском Союзе.

Чтобы скрыть направление главного удара, немцы провели, и довольно успешно, дезинформационную операцию «Кремль». Был даже выпущен псевдоприказ о наступлении на Москву, подписанный командующим группой армий «Центр» фельдмаршалом Г. фон Клюге.

И. В. Сталин и его маршалы были настроены оптимистически. Главное разведуправление вновь ошиблось, по его данным, потери вермахта к марту 1942-го якобы составили 5,8 миллиона человек. Советское командование планировало к концу года выйти на западную границу, освободив всю оккупированную территорию страны, и только после этого перейти к обороне.

12 мая началось наше наступление на харьковском направлении. Немецкое командование, как и предполагал воздушный разведчик Покрышкин, срезало «барвенковский выступ». Войска Юго-Западного фронта были разгромлены. Южному фронту нанесено страшное поражение. Перед этим потерпел катастрофу Крымский фронт. Трагически завершилась попытка деблокады Ленинграда. Неудача постигла и Северо-Западный фронт.

Самое жуткое творилось на юге. Оборона Красной армии была прорвана. Над всем югом страны нависла смертельная угроза. Развернулась Сталинградская битва и битва за Кавказ.

Покрышкин вспоминал один из тех дней: «Он дышал жаром, дымом и пылью Молдавии. Словно бы на этих рубежах война снова вздымала свой девятый вал. Немцы наводили переправы на Северском Донце, как год тому назад на Пруте…»

Вместо наступления, победных воздушных боев на новой технике — снова кошмар отступления и дезорганизации, изнурительная жара, пыль, скрипящая на зубах. Переутомление такое, что «не держали ноги». Гимнастерки выгорели добела. Снова штурмовки, снова «пляска смерти». «Опять приходится воевать на нервах и крови… Непрерывное отступление без надежды на скорую стабилизацию фронта угнетало до предела…

Летишь, окидываешь взглядом правобережье Дона. И как будто снова повторяется картина, которую пришлось наблюдать в прошлом году на Днепре… Враг стремился сорвать организованный переход через реку, растерзав беженцев».

Когда Покрышкин вернулся в полк после полетов на «мессершмитте», командиром 1-й эскадрильи был уже утвержден Анатолий Комоса, участник боев на Халхин-Голе, 25-летний опытный летчик.

Комоса страдал язвенной болезнью, в то время летал редко. С Покрышкиным у них состоялся товарищеский разговор:

— Ты, Саша, не обижаешься, что меня назначили командиром в твою эскадрилью?

— Брось эти разговоры, Анатолий. Сейчас обстановка такая, что некогда делить должности. Надо драться с врагом.

Покрышкин наводит порядок в эскадрилье. Каждый должен воевать с полной отдачей.

В одном из вылетов на сопровождение бомбардировщиков Су-2 Александр Иванович с ведомым Владимиром Бережным, оставшись вдвоем против восьмерки Ме-109, отбивают все атаки. В решающий момент Покрышкин вновь сломил волю врага, сбив ведущего группы. Участвовавшая в этом вылете четверка Аркадия Федорова в это время своевольно и напрасно искала противника над облаками. Радиосвязи у наших летчиков все еще не имелось.

На аэродроме Покрышкин, в мокрой от пота гимнастерке, сверкая грозным взглядом, оглашает перед летчиками эскадрильи свой приказ:

«Неправильная оценка обстановки и решение! Вы не имели права отрываться от сопровождаемой группы Су-2. Теперь мне понятно, почему несут потери «илы», когда вы их сопровождаете… Требую строго выполнять свою задачу, быть на своем месте в боевом порядке… Если впредь кто уйдет со своего места прикрытия, я его сам расстреляю. Отвечу за это, но расстреляю, как предателя!»

Вспоминая те дни, Герой Советского Союза А. В. Федоров писал через 45 лет: «Ни с чем нельзя сравнить тяжелейшие 1941–1942-е годы. Это были годы драматизма, годы проверки на прочность… Невозможно забыть нашего ведущего, летчика и снайпера № 1, замечательного мастера воздушных боев Александра Ивановича Покрышкина, жизнь которого навсегда была связана со своими однополчанами, где бы они не находились… Мне доводилось видеть его в самые трудные дни войны — радостным и огорченным, сердитым и ужасно усталым, но никогда — растерянным…»

Федоров успешно совершил в группе Покрышкина еще не одну сотню боевых вылетов. Но были и другие летчики… В эскадрилью Александра Ивановича был включен прибывший с Дальнего Востока на стажировку капитан П. Воронцов. В первом вылете новичок неожиданно не пошел за ведущим вниз, на штурмовку моста через Северский Донец. В другом вылете увёл за облака ударное звено перед нападением на сопровождаемые «илы» шестерки «мессеров». Опять Покрышкин ведет неравный бой парой с Николаем Науменко против шести, опять следует переломный удар по ведущему…

Стало ясно, что за летчик и человек этот стажер. Пронизывающий гневный взгляд Покрышкина выдержать не мог никто. Воронцов стоял, опустив голову.

— Самое страшное на войне — это бросать в беде своих боевых товарищей! Науменко за его смелость и умение в бою объявляю благодарность. А вам, товарищ Воронцов, хочу сказать, что это был ваш последний полет в нашей группе!

…В начале июля случилась беда, тяжело отразившаяся на судьбе Александра Ивановича. Командир полка Виктор Петрович Иванов готовился лететь на УГ-2 в авиаремонтные мастерские, договориться о приемке самолетов, которых в части оставалось все меньше. При запуске мотора механик ошибся, Иванову лопастью винта сломало руку. Командира отправили в госпиталь. В полк он уже не вернулся. Покинул часть — ушел на повышение — и объективно относившийся к Покрышкину начальник штаба А. Н. Матвеев.

31 июля новым командиром полка назначили гвардии батальонного комиссара Николая Васильевича Исаева. Так Покрышкин попал, как говорится, из огня да в полымя. Исаев был схож с Осипенко тем, что свои личные боевые вылеты прекратил, строго требовал соблюдения действующих наставлений и инструкций, возражений не терпел.

Сейчас очевидно, что именно Покрышкина следовало назначить командиром полка. Уже росла среди истребителей его известность как летчика особенного, «в чем-то необыкновенного». Бой за боем зримо высвечивали его силу и правоту передовой истребительной тактики. Он всегда был окружен летчиками, всегда — в центре внимания. Те, кто летал с ним вместе, слушались его беспрекословно.

Александр Иванович определял должность командира истребительного полка как ключевую. На фронте это — «основной организатор боя, главный ответственный за морально-психологическое состояние личного состава его части, за боеготовность, успешное выполнение боевых задач… Для того, чтобы чувствовать обстановку в бою, знать особенности действий противника и умело организовывать бои своих летчиков, он должен сам лично летать на боевые задания».

Исаев, будучи в должности штурмана полка, увидел в Покрышкине конкурента. Ему стали известны слова капитана о том, что нелетающий начальник «загубитлетчиков».

Изначально неверное решение — назначить командиром гвардейского полка летчика, не заслужившего уважения своих подчиненных, изменило к худшему положение дел. Заметив, как переглянулись летчики, услышавшие приказ о его назначении, Исаев заявил, что будет наводить строгий порядок: «Дальше так не будет, как было до этого… Выбью из вас ивановские привычки». «При Иванове в полку был порядок. Мы стали гвардейцами», — ответил за всех Покрышкин. «А с вами у меня будет отдельный разговор…»

Никогда не произносил Александр Иванович фраз типа: «Война есть война… На войне без жертв не бывает…» Он считал — за каждой гибелью, за каждым поражением — чья-то ошибка, чья-то вина. В июле 1942 года, как вспоминал Покрышкин, опять «на штурмовку наземных целей стали летать звеньями, а не по-эскадрильно. Это увеличило потери. Вскоре в эскадрильях осталось по шесть самолетов. Хорошо, что летчики, получив ранения и ожоги, остались живы».

28 июля нарком обороны И. В. Сталин подписал приказ № 227, быть может, главный в своей жизни приказ:

«Население нашей страны… теряет веру в нашу Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток.

…Надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата… Такие разговоры являются лживыми и вредными. Они ослабляют нас и усиливают врага…

…Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования… Отступающие с боевой позиции без приказа свыше являются предателями Родины».

Правда о положении страны, сказанная впервые столь открыто, воздействовала на бойцов сильнее умолчаний и лжи. Вскоре, как отмечал немецкий генерал Г. Дёрр в книге «Поход на Сталинград»: «На всех участках фронта было отмечено усиление сопротивления противника».

Как все же контрастирует состояние духа Покрышкина, советских летчиков, Верховного Главнокомандующего с состоянием французских летчиков мая 1940 года, описанном с таким литературным блеском Антуаном де Сент-Экзюпери в повести «Военный летчик». Французы также идут на смертельный риск в своих вылетах, но как безнадежен их настрой, какие мысли их обуревают… Становится понятно, почему Франция капитулировала.

«За три недели из двадцати трех экипажей мы потеряли семнадцать. Мы растаяли, как свеча.

…Мы воюем одни против трех. У нас один самолет против десяти или двадцати и, после Дюнкерка — один танк против ста. Нам некогда размышлять о прошлом. Мы живем в настоящем. А настоящее таково. Никакие наши жертвы никогда и нигде не могут задержать наступление немцев.

Жертва теряет всякое величие, если она становится лишь пародией на жертву или самоубийством.

…Но сколько не притворяйся, что, поджигая собственные деревни, ты веришь, сражаешься и побеждаешь, воодушевиться этим нелегко.

…Я не стану осуждать солдат, отказывающихся воевать. Что могло бы воодушевить их? Откуда взяться волне, которая бы их всколыхнула? Где общий смысл, способный их объединить?

…Огромное стадо топчется, изнемогая, перед воротами бойни. Сколько же их, обреченных погибнуть на щебенке — пять, десять миллионов? Целый народ устало и понуро топчется на пороге вечности». В блокнотах А. И. Покрышкина осталась запись: «Экзюпери — дон Кихот или герой?»

Только один народ мог противостоять военной машине нацизма — русский народ, который завоеватели называли и называют самым непокорным на земле…

На приказе № 227 пометка — «без публикации». В последних строках указано: «Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах». Так что Александр Иванович лично читал сталинский приказ перед строем своей эскадрильи.

Первый после прочтения приказа бой Покрышкин провел, когда его пятерка «яков» перехватила две группы из 33 Ме-110 и Ю-88. Жители казачьей станицы Кавказская на вопрос: «Когда немцы бомбят город Кропоткин?» — ответили летчику: «Рано утром, в один и тот же час, как по расписанию». Старик спросил: «Сыночки, значит, вы заградите небо от басурманов?» «Скоро они перестанут нахальничать», — обещал Покрышкин. Исаев не поддержал комэска: «Пусть этим занимается ПВО».

Покрышкин все же действует по-своему. Неожиданная атака «яков» стоила немцам дорого. В личном архиве Александра Ивановича осталась запись, сделанная для себя: «Я с двумя летчиками, Науменко и Бережным, дрались с 18 самолетами, Федоров с Вербицким с 15. В этом бою мы сбили 4 самолета и 1 подбили, он сел на нашей территории севернее Кропоткина. В этом бою я сбил 2 Ю-88 и 1 Ме-110. Федоров 1 Ме-110. В связи с тем, что мы дрались пятеркой и сбитых оказалось 5 самолетов, то я предложил летчикам разделить сбитые каждому по одному самолету».

Понимая значимость роли ведомых, стараясь поднять их дух, Александр Иванович не раз записывал на счет молодых летчиков сбитые им самим самолеты.

«Кто смел — тот цел», — не обманывали фронтовые плакаты. Ме-110 успели сбросить на аэродром бомбы, которые упали на те самые капониры, из которых взлетела покрышкинская пятерка.

В отчетные документы командир полка приказал записать только три сбитых самолета. В исторический формуляр 16-го гвардейского этот бой занесен как один из самых славных.

…Немцы давили и давили. В первых числах августа Александр Иванович вылетел пассажиром на У-2 в Ставрополь, где должна была находиться группа летчиков полка, которой никак не удавалось сдать самолеты в ремонт. Авиамастерские меняли одну базу за другой… Летчиков надо было возвращать в полк, заменив их теми, кто измотан боями.

Однако Ставрополь, как сообщили встреченные на аэродроме люди в штатском, со вчерашнего дня был захвачен врагом. Взлететь с аэродрома удалось буквально чудом, на дороге из города появились немецкие мотоциклисты, открывшие огонь из автоматов. Но взлетел Покрышкин не на У-2, который уже поднялся в воздух, а на МиГ-3, обнаруженном им на летном поле. Шасси МиГа в воздухе не убиралось, но садиться было поздно.

В 1970-е годы Александр Иванович побывал в Ставрополе, приехал на аэродром, прошел по полю и какое-то время стоял в задумчивости неподалеку от взлетной полосы…

В. А. Фигичев пишет: «Больше года полк вел боевую работу, не выходя в резерв и не обновляя технику! Это величайшая заслуга всего личного состава, как летного, так и технического».

Даже закаленные фронтовики удивлялись сибирской двужильности Покрышкина. Как пишет тот же Фигичев: «Наши техники творили чудеса, собирая из двух-трех неисправных самолетов один. Мне приходилось облетывать такие машины, но не часто, а вот Саша Покрышкин считался почти штатным испытателем таких «экземпляров»… Как себя поведет такая машина в воздухе, мог сказать только летчик».

Техник Илья Косой, отслуживший в полку с 1939 по 1945 год, вспоминал, что переутомленные, прилетевшие из боя летчики, конечно, не оставались у своих самолетов. Времени для отдыха почти не оставалось. Но Покрышкин, «обладая квалификацией опытного авиационного техника… порой почти сутками не уходил со стоянки самолетов… Особенно ценной была эта помощь в первый год войны… Так, управление многими механизмами и элементами самолета осуществлялось с помощью гибкой связи — тросов, замена и изготовление которых были одной из самых трудоемких и кропотливых операций… И Александр Иванович часами не разгибаясь заплетал самолетные тросы, помогая одним и обучая других».

В июле в полк прибывает пополнение — группа выпускников Сталинградского летного училища. Один из них, Виктор Никитин, вспоминает знакомство с Покрышкиным, который вышел из землянки и остановился перед шеренгой новичков:

«Капитан Покрышкин, — козырнул, скупо улыбаясь, и, сверля каждого лучистыми глазами, продолжал: — Опять вас, слабаков, повесили на мою шею.

И начал спрашивать: какую школу кончили, на каких самолетах летали, какой налет у каждого, а потом заключил:

— Не густо. Летать надо больше. Самое главное оружие истребителя — техника пилотирования: чем больше летаешь, тем совершеннее техника пилотирования — ясно всем. Потом идут тактика, стрельба и так далее… Начнем летать так интенсивно, как позволят нам немцы, которые пылят уже на этой стороне Дона».

Перед разговором один из техников ответил молодым на вопрос, «кто такой этот сердитый капитан»:

«Покрышкин, заместитель командира 1-й эскадрильи. Да он сейчас все начальство: командир полка не летает, командиры 1-й и 3-й эскадрилий в командировке, вот он и заворачивает всей войной в полку.

— Силен, видать, пилотяга?

— Во! — показал большой палец техник».

Сведения о сбитых Покрышкиным в 1942 году самолетах противника весьма противоречивы. Основными боевыми задачами для летчиков полка в том году оставались штурмовки, разведка, сопровождение бомбардировщиков и Ил-2. Почти все сбитые Покрышкиным самолеты падали на территории противника, а потому, как уже говорилось, по тем установлениям засчитаны быть не могли. На основе изучения книг летчика и его записей в блокнотах исследователь О. В. Левченко сделал такой подсчет: в 1942 году Покрышкин сбил 12 самолетов и 4 подбил.

9 августа, уже у предгорий Кавказа, гвардейцы получили приказ передать оставшиеся «яки» полку под командованием И. М. Дзусова и выехать в Баку на переучивание и получение новой техники. Умом понимая этот приказ, Покрышкин все-таки находился в смятении:

«Мною овладело странное чувство… Полностью выключиться из боевых действий в тяжелейшей обстановке на фронте?.. Нет, все это не укладывалось в сознании… У землянки командного пункта было многолюдно… Начиналось пиршество не хуже запорожского. Техник Аоенко стоял возле бочки и разливал по кружкам кавказское вино. То и дело раздавались тосты:

— За победу!

— За жизнь!

Неподалеку от КП собрались подчиненные Дзусова. Очевидно, они завидовали нашим ребятам».

Но вскоре и дзусовский полк был отведен в тыл. Навстречу наступавшему врагу были брошены новые части. Среди них перелетевший из Закавказья 10 августа 84-й полк, в котором служили многие будущие ученики и друзья Покрышкина.

…В 1986 году М. К. Покрышкина получила письмо, написанное утром 22 июня в 45-ю годовщину начала войны. Автором письма был Борис Иванович Колесников, боевой товарищ Александра Ивановича по 1941–1942 годам, летчик-истребитель братских 4-го, а затем 170-го полков. В этом и последующих письмах в последний год своей жизни ветеран вспоминал первый военный год. С Покрышкиным после 1943-го Колесникову встретиться не пришлось, он воевал на других фронтах, был награжден несколькими боевыми орденами. После войны получил тяжелые травмы при аварии на аэродроме, стал инвалидом, напоминать о себе товарищу, ставшему трижды Героем и маршалом, не стал. Написал его жене, которую увидел уже после смерти Александра Ивановича в одной из телепередач. Письма майора в отставке, которые хранила М. К. Покрышкина, сложились во вдохновенную поэму о летчиках первого года войны… Ничего не меняя в стиле писем, завершаю эту главу словами друга — очевидца ратного подвига Александра Ивановича:

«…Для нас, тех, кто дрался в небе войны, вопрос «кто чего стоит» решался просто: война была жестокая, кровавая, и она как на ладони, несравненно яснее, чем в обычной жизни, высвечивала внутреннее содержание человека и прямо отвечала на этот вопрос.

Для нас, летчиков, было ясно, чего стоит Саша Покрышкин, когда он еще не был прославлен, знаменит, а был равным среди равных, внимательным и заботливым о более молодых. Мы видели его надежность в любом боевом вылете, самоотверженность, настойчивость и всегда были уверены в том, что в бою Саша никого и никогда не бросит, не подведет, как бы ни было сложно и тяжело. Это для летчиков главное, и в этом весь Покрышкин!

…Мы с ним в 1941–42 годах были равны по должности, по званию, это значило — парашют на спину, кабина, сектор газа и понеслись в неизвестность, частенько по необдуманному, без учета наших возможностей, приказанию свыше, а кто был этот «свыше», Саша Вам, наверное, рассказывал…

В боевой вылет мы вкладывали всю душу, все старание, все умение, трудились, образно говоря, до «седьмого пота» под огнем зениток, «мессов», а комдив нас нещадно «гонял», считая себя безупречным в отданных им приказах и указаниях, а приказы и указания были не те и не соответствовали сложившейся фронтовой обстановке. Доставалось нам еще и за то, что Александр Покрышкин, Анатолий Морозов, Борис Колесников слишком рьяно в прямых дебатах с комдивом отстаивали справедливость и свое мнение.

У комдива были только свои «принципы», безграничная власть и высокое воинское звание, а у нас на петлицах только по три «кубаря» старших лейтенантов, но имелся уже приобретенный и испытанный, грубо говоря, на своей шкуре, опыт и знание боевой работы. Толя Морозов, который часто был ведущим, при таких дебатах с комдивом прямо говорил ему: «Товарищ командир дивизии, для вас все не так, все не этак, слетайте с нами хотя бы один разок и покажите, как надо — мы вас, гарантирую, надежно прикроем». Здесь комдив глубокомысленно замолкал — на МиГах он не летал и, видимо, в небо войны не рвался, хотя и был молод.

…Журналист Юрий Александрович Марчук, видимо, близко познакомившийся и встречавшийся с нашим бывшим комдивом, в одном из писем поставил мне вопрос: «Почему А. И. Покрышкин так неуважительно и не с лейтенантских ли позиций в своей книге «Небо войны» отзывается о комдиве?» Хотя Саша, как мне думается, по своей тактичности, даже и не назвал в книге фамилию комдива…

Вспомнил все, и возмутилась моя душа, написал Марчуку прямо, не закругляя острых углов: нет, Юрий Александрович, не с лейтенантских позиций писал А. И. Покрышкин книгу «Небо войны», а с позиций зрелого, опытного летчика и командира, все испытавшего в боях. А что касается уважения, Юрий Александрович, его надо заслужить, а уважать только за чины и ранги мы, летчики, не умели и не хотели. Слишком много мы встретили в годы войны нелетавших начальников, распоряжавшихся судьбами летчиков, и это было не в нашу пользу и не для пользы дела…

Дорогой ценой мы добились Победы, и в книгах о войне должна быть только истина…

Мы знали истинную цену своей профессии военного летчика и навсегда остались непримиримыми к несправедливости, произволу, которые допускали к нам люди, не знавшие, что такое настоящий полет, боевой вылет, летная жизнь, боевая работа.

…Силен был наш «Кармен» (Герой Советского Союза Афанасий Карманов. 22–23 июня 1941 года сбил пять самолетов. — А.Т.) в воздухе, и я Вам прямо скажу — у Карманова и Покрышкина было много общего — они летали как-то особенно свободно, раскованно и удивительно целенаправленно, дерзко, смело, но обдуманно. Так нелепо, так обидно погиб «Кармен», так рвался он в небо войны, а повоевать смог только одни сутки. Многое бы он мог сделать, но погиб, а Саша «родился в рубашке»… Вы же, Мария Кузьминична, понимаете — ото всех, по кому мы направляли сноп пулеметного, а потом и пушечного огня, мы тоже получали, и в большинстве случаев даже большую, сдачу свинца.

…Я как бы заново в памяти прошел тот тернистый и ни с чем не сравнимый путь от Прута до предгорий Кавказа… Попали даже в Закавказье. Помню, в тех местах Саша, кажется, с Комосой ведут на поводке собачонку. Встретились, заулыбались мне через грусть и обиду: «Ну, что, довоевались?» А потом с Кубани начался наш путь, и тоже долгий и тоже тернистый, к Победе.

…Последняя памятная для меня встреча была на Кубани, в мае 1943 г. Встретилось нас всего три ветерана из тех, кто взлетел в небо Молдавии в июне 41-го. Саша Покрышкин, Пал Палыч [Крюков] и я.

В книге «Небо войны» Саша более половины страниц посвятил боевой работе 41–42 годов и боевым друзьям своего полка тех лет. В каждой строчке чувствуется, как это было для него памятно и дорого. Памятно и дорого это и для меня.

…Летчики, за редким исключением, как Исаев и ему подобные типы, это — особый народ, особое племя. И дружба у нас особая, долгая, крепкая и надежная. И время у нас идет по своим летным часам. Для кого-то год-три мало, а для летчиков это уже много, чтобы творить что-то необычное, недоступное другим. Риск, спаянность, взаимовыручка порождают и особую дружбу…

Забыл я многих сослуживцев, с кем работал, общался в послевоенные годы, а вот летчиков всех полков, с кем летал, помню всех, большинство и по имени, а их наберется более 200 летунов. Помню более 100 курсантов, с кем учился в летной школе.

Зависть — это свойство мелких людишек. И у меня, у всех его надежных боевых друзей навсегда осталась гордость за него… Я был рад, что наш летчик, наш Сашка Покрышкин, не обижайтесь за это имя, мы так по-товарищески называли его, вышедший из нашей гущи, прославился сам и прославил истребительную авиацию непревзойденными подвигами в небе войны.

Мы, хотя теперь и бывшие летчики — психологи, приглядывались и определяли, чего стоит командир, который нами командует. Александр Иванович дал очень точную и справедливую оценку тем, кто с ним летал, и тем, кто им командовал. Стали расти по служебной лестнице — уже были обязаны знать, чем дышит, чего стоит наш подчиненный летчик, и здесь ошибаться просто не имели права — на карту ставилась жизнь.

…Прошли годы, и для молодежи, журналистов как-то все сконцентрировалось в одном — Покрышкин и 59 сбитых им самолетов… Глубоко оценить, что сделал Покрышкин в годы войны, трудно, для этого надо прочувствовать самому, все испытать, все пережить. Я в какой-то степени это испытал и имею право оценить все величие и значение подвига Александра Ивановича Покрышкина. Лично я считал и считаю, что Саша Покрышкин был и остался ни с кем не сравнимым летчиком неба войны… Кожедуб и другие асы пришли на фронт в другое время, с другой техникой, с нерастраченными силами… У меня и сейчас не укладывается в мыслях, как мы могли выстоять — вылет за вылетом, малыми группами и даже по одному, штурмовки аэродромов, бесчисленных колонн, переправ, крепко прикрытых зенитным огнем и истребителями противника…

С Кубани Покрышкин сделал такой рывок, что и я удивляюсь, сколько у него осталось сил, боевого задора… И еще за что я его очень ценю — став командиром полка, дивизии, он продолжал летать, драться, показывая личный пример своим летчикам в боях, и в этом он ни с кем не сравним.

…Саша был художником особого летного рисунка воздушного боя и точного молниеносного огня. И я вправе назвать его летчиком-истребителем № 1.

Не могу, не хочу преуменьшать заслуги других летчиков и даже свои в полетах и Победе, но Сашин вклад я ценю особенно высоко, он сделал больше каждого из нас…

Вернись к нам наша молодость, и, я не сомневаюсь, все мы — Саша Покрышкин, Толя Морозов и все дорогие для меня ребята профессию летчика-истребителя не поменяли бы ни на какую другую, хотя летная работа со многими поступила жестоко. Но были молодость, энтузиазм, стремление к необычному, стремление к небу, его просторам.

…Закончил писать и вспомнил — завтра 22 июня. В день 45-летия этой черной даты я написал Вам свое первое письмо. От всей души желаю, чтобы для Ваших внуков не повторилось то, что испытали мы и наше поколение».

Оглавление книги


Генерация: 0.169. Запросов К БД/Cache: 3 / 1