Глав: 10 | Статей: 34
Оглавление
Кадры решают все. А в переломное время, в экстремальных ситуациях, герои решают все, — считает автор книги о маршале авиации А. И. Покрышкине.

Именно Покрышкин стал ярчайшим выразителем тех перемен, которые сделали нашу армию 1941 года армией 1945 года. Он был первым из когорты тех, кто сломил боевой дух люфтваффе. По свидетельству известного ученого Ю. Н. Мажорова, который в годы войны служил в 1-й отдельной радиобригаде Ставки ВГК, лишь в трех случаях немцы переходили с цифровых радиосообщений на передачу открытым текстом: «Ахтунг, партизанен!» (внезапное нападение партизан); «Ахтунг, панцер!» (прорыв советских танков) и — «Ахтунг, Покрышкин!».

Знаменитый летчик никогда не был баловнем судьбы. Да и не могла быть легкой жизнь у человека, который, как говорит о нем один из его учеников, генерал-полковник авиации Н. И. Москвителев, «ни разу нигде не покривил душой, не сказал неправду». О многих перипетиях жизни летчика и военачальника впервые рассказано в этой книге.

Редчайшее сочетание различных дарований — летчика-аса, аналитика, командира, наставника — делает личность Покрышкина единственной в своем роде. Второй наш трижды Герой И. Н. Кожедуб всегда говорил, что учился у него воевать и жить, быть человеком…

Книга издается к 100-летнему юбилею Александра Ивановича Покрышкина.

IV. «Даешь воздух!»

IV. «Даешь воздух!»

Блестело море, все в ярком свете, и грозно волны о берег бились. В их львином реве гремела песня о гордой птице…

М. Горький. Песня о Соколе

В городе Пермь Покрышкина, как сам он говорил, ожидал «тяжелый удар». Наверно, потемнело в глазах у юного обладателя путевки «Комсомолец, на самолет!», когда в училище всем объявили о закрытии летного отделения. Курсантов стали готовить только по программе авиатехников. Однокашник по школе ФЗУ Борис Захаров, также прибывший в Пермь, вспоминал: «Я был разочарован и, пройдя ряд комиссий, без билета, с одной буханкой хлеба, которую захватил на кухне, уехал домой в Новосибирск. По линии комсомола мне за мой поступок попало».

У Покрышкина же состоялся разговор на повышенных тонах в кабинете начальника школы. Александр Иванович рассказывает о нем так:

«Высокий, атлетически сложенный начальник школы с ромбом в петлице что-то писал, не поднимая головы. На рукаве его гимнастерки я увидел летный трафарет. «Летчик. Он меня поймет», — подумал я. Подняв голову, начальник перехватил мой взгляд и усмехнулся.

— Так… Значит, не хотите учиться? — вдруг строго спросил он.

— На техника не хочу! — ответил я. — Я ехал сюда учиться на летчика.

Комбриг испытывающе посмотрел на меня и заговорил мягче:

— У нас нет сейчас набора на летное отделение. Армии нужны не только летчики, но и техники.

Я стоял на своем.

Тогда комбриг перешел на официальный тон:

— Курсант Покрышкин, вы уже зачислены в Красную Армию и обязаны служить там, куда вас определили.

— Товарищ командир! — горячо заговорил я. — Я с детства мечтал летать и на техника не буду учиться.

— Учиться вы обязаны и будете! — сказал комбриг и тут же спросил: — Вы комсомолец?

— Да.

— Какой же ты комсомолец! Тебя комсомол направил в воздушный флот, а ты бузишь. Видимо, комсомольский билет тебе дали по ошибке.

— Билет я заслужил честным трудом на заводе и никому его не отдам.

Начальник школы уловил тревожную нотку в моих словах и определил мое слабое место:

— Что ж, давай решать: или будешь учиться, как подобает настоящему комсомольцу, или выкладывай комсомольский билет.

Я стоял и молчал. Оставалось одно — продолжать учебу.

— Иди учись. Я вижу, у тебя комсомольская душа. А если так сильно хочешь летать, то занимайся в планерном кружке».

Большинство курсантов молча приняли известие об изменении профиля училища, а тех, кто протестовал, начальник, как и Покрышкина, вызывал к себе на беседу, убеждал, уговаривал. Для «усмирения» самых строптивых были применены трехдневные усиленные занятия строевой подготовкой на плацу, изучение устава внутренней службы, а также внеочередные наряды.

В тяжелом настроении смотрел курсант Покрышкин на открывавшиеся с берега Камы уральские виды. Не радовали его ни гладь напоминавшей Обь многоводной северной реки, ни красивый город, имевший давнюю историю. Писатель П. Мельников-Печерский оставил справедливый отзыв: «Пермь на матушке святой Руси не последняя спица в колеснице».

На берегу Камы, на улице Трудовой 1 июля 1931 года открылась Военно-техническая школа Воздушных Сил Рабоче-Крестьянской Красной армии.

Учились курсанты в трехэтажном здании бывшей духовной семинарии, построенном еще в царствование Николая I, по-уральски основательно, с мощными стенами, высокими потолками. Мемориальные доски на здании свидетельствуют о том, что в семинарии учились в свое время известные писатели — сказочник П. П. Бажов и романист Д. Н. Мамин-Сибиряк, а также изобретатель радио А. С. Попов.

Рядом с семинарией, а затем Военно-технической школой, на самой высокой точке приречной горы — монументальный Спасо-Преображенский кафедральный собор, шпиль колокольни которого и поныне возносится над уральским градом. Интересно, что именно в день праздника Преображения Господня, 19 августа, что совпало со днем авиации, будет обнародован Указ о присвоении А. И. Покрышкину звания трижды Героя Советского Союза… Таких «совпадений» в отечественной истории немало, стоит только присмотреться. Почему именно день 2 августа определен в советские годы и остался до сих пор днем Воздушно-десантных войск? Ведь это Ильин день, день пророка Илии, который был взят на небо живым, в огненной колеснице, и должен вернуться на землю в последние времена. А для крупнейшего ядерного центра по неизвестным причинам не нашлось в 1940-е годы иного пристанища, кроме как Саровский монастырь — место жития известного пророчествами о грядущей Руси преподобного Серафима Саровского. Серафим в переводе значит пламенный…

Училище, которое закончил будущий маршал авиации, впоследствии еще не раз переименовывалось. С 1973 года это Пермское высшее военное командно-инженерное училище ракетных войск им. Маршала Советского Союза В. И. Чуйкова, затем — Пермский военный институт ракетных войск.

…Юный Покрышкин оказался в тисках судьбы. Спустя много лет он вспоминал: «Подаваемые мною рапорты ничего изменить не смогли, разве только прибавляли к обычным нарядам внеочередные. Пришлось сложить мне свои крылья и браться за ключи… Понятно, что специальность авиатехника я изучал без особого энтузиазма, ходил в «крепких середняках», хотя и сознавал, что кому-то же нужно обслуживать самолеты на земле».

В Новосибирск Александр приехал на побывку в конце лета 1932 года, о том, что поступил не в летное, а в техническое училище, никому не говорил.

Неразлучным другом Покрышкина в училище стал такой же непокорный «неудачник» — уралец Константин Пильщиков. Нашлась и отдушина — полеты на планере. Выручил Осоавиахим. В статье «За воздушный спорт» в 1945 году Александр Иванович писал: «В технической школе в Перми, где я учился, существовал планерный кружок. С утра до сумерек каждое воскресенье мы проводили на планеродроме. Это были наиболее яркие дни моей юности». Вместе с Пильщиковым Покрышкин много времени проводит и в мастерских, ремонтируя потрепанные аппараты. Вместе с Костей они, отличные лыжники, входят в сборную Уральского военного округа, участвуют в 50-километровых гонках с полной выкладкой и со стрельбой из боевого оружия. Вместе сидят на гаутпвахте за молодецкие проделки. Александр Иванович вспоминал случай, как они укоротили длинные, не по росту, рукава нижних рубах и этими обрезками, когда старшина поскупился на ветошь, чистили винтовки. Возражений старшина, конечно, не любил.

Уже будучи маршалом, Покрышкин, как рассказывает служивший у него в армии ПВО, а затем в ЦК ДОСААФ летчик-перехватчик 1-го класса A. M. Вяткин, уроженец Перми, однажды в хорошем настроении после рождения внука тепло вспомнил Пермь как город культуры и студентов, учившихся в университете, многочисленных институтах и техникумах, вспомнил культпоходы курсантов в оперный театр с изумительной акустикой и картинную галерею, сад имени Горького (Красный сад) с катком, летним театром, музыкальной раковиной, с белоснежной беседкой-ротондой…

Хотя Покрышкин говорил, что ходил в Пермской школе в «крепких середняках», в его аттестации 1933 года — только положительное: «хорошее общее развитие, дисциплинирован, исполнителен, к себе требователен, командирские навыки хорошие, организаторскими способностями обладает. Настойчив, решителен, решения принимает быстро, политико-морально устойчив. Может быть выпущен младшим авиатехником». И вот выпускники школы в красивой синей форме командиров-авиаторов, получив назначения, идут, прощаясь с городом, по набережной Камы… В петлицах — кубики, на рукавах — птицы-нашивки. «Одно лишь меня угнетало — крылья пересекались ключом и молотком, — сетовал Покрышкин. — Еще одна неожиданность: всех техников, отлично закончивших школу, направляли в Ленинград на курсы старших авиационных техников». В январе 1934 года Александр с Костей Пильщиковым приезжает в город на Неве. Неделю, отпущенную курсантам на знакомство с городом перед началом учебы, сибиряк и уралец, завороженные магией петербургской архитектуры, ходят по проспектам, набережным, улицам и мостам Северной столицы.

Александр Иванович также вспоминал впоследствии, как проездом в Ленинград через Москву решил побывать в театре. Младшему авиатехнику удалось, отстояв очередь, купить билет на дальний от сцены ярус. Пьеса была о Кутузове. Казак пришел к полководцу и показал подкову. Подковы на лошадях наполеоновской кавалерии оказались сношенными, что и сыграло большую роль во время отступления французов. В гололед кавалерия потеряла боеспособность. «Мысль такая, — заключал Покрышкин в последний год жизни, — простой солдат, казак маршалу может подсказать умную мысль. Тогда у меня зародилось чувство уважения к солдату, к человеку, к людям вообще. Так я и пронес это чувство всю жизнь…»

Курсы усовершенствования старших авиатехников ВВС, солидное учебное заведение, с которым связаны имена Н. Е. Жуковского и ряда других корифеев отечественной авиации, Покрышкин закончил на «отлично». В аттестации отмечалось и старательное отношение к учебе, и то, что «на материальной части работает грамотно, четко, в работе не теряется. Обладает хорошей строевой выправкой, командным языком владеет. Решения принимает быстро, энергичен, инициативен. Дисциплинирован».

Свободное время Александра, как и в Перми, в основном отдано планерному кружку. Построить своими силами авиетку — миниатюрный моноплан с мотоциклетным мотором! Этим увлекались в те далекие годы молодые головы… К весне постройка была завершена. Испытатель — Покрышкин. «Аэродром» оборудован на льду Финского залива. Проверив мотор и рулевое управление, Александр в пробковом шлеме уже собрался занять место в кабине. Вдруг, к его большой досаде, начальник кружка военлет Лось-Лосев решил сам совершить первый полет, который обещал быть весьма непростым — с Балтийского моря дул сильный ветер. Приземлившись, Лось-Лосев взлетел еще раз. Вдруг авиетка с 50-метровой высоты с очень крутым углом пошла на посадку, от резкого удара об лед отвалилась подмоторная установка. Взмыв метров на 30, авиетка рухнула вниз. Пилота увезли в больницу с серьезными травмами. Будущего трижды Героя судьба хранила и в тот ветреный день…

В ожидании приказа о назначении Покрышкин получил известие о смерти отца. Несколько дней добирается до родного города, где не был более двух лет. В пути, как вспоминал Александр Иванович, много передумал о судьбах отца и деда. Нет, что бы ни было, надо вырваться из круга тяжелого приземленного быта Закаменки — городской окраины, где можно пропасть и в гораздо более благополучные времена… Вырваться, продолжить образование. Летать! Быть первым!

Те раздумья, наверное, повлияли и на отношение Покрышкина к водке. Пить вино, очень редко и умеренно, он начал лишь в двадцать с лишним лет и всю жизнь отличался разумной выдержкой в этом вопросе, неизменно злободневном на Руси.

На похороны отца Александр опоздал. Побывал на могиле, повидался с матерью, бабушкой, братьями и сестрой. Постоял на берегу Оби… Молодого командира уже ждал юг, Краснодар, авиационное звено связи 74-й Таманской стрелковой дивизии, куда он был назначен приказом наркома обороны СССР от 17 декабря 1934 года.

С другом по Перми и Ленинграду Пильщиковым Покрышкин встретился лишь через десять с лишним лет, в мае 1945-го в Германии. Была эта внезапная встреча и радостной, и грустной. Пильщиков, летчик, командир полка, был сбит над Восточной Пруссией, попал в плен. Освобожденный американцами он шел к своим на восток. Шел навстречу жестким допросам особых отделов…

Покрышкина, как подчеркивали многие из знавших его, отличало стремление «познать все в авиации» не только с технической точки зрения. Его интересовали психология летчика, история авиации, опыт лучших пилотов прошлого, в первую очередь тех, кого отличали не только бесстрашие и воля, но и способность глубоко и самостоятельно мыслить. Поэтому еще с довоенных лет любимыми героями Александра Ивановича стали русские летчики Петр Николаевич Нестеров и Евграф Николаевич Крутень.

В образе мыслей, биографиях Нестерова и Покрышкина много сходных черт. В истории отечественной авиации они соединены благородным родством душ.

В те годы, когда летчики не осмеливались накренить свой хрупкий аппарат на вираже, когда каждый полет был рискованнейшим шагом в непознанную стихию, Петр Нестеров не просто ошеломил мир рекордным трюком — «мертвой петлей», он открыл новую эру в авиации, стал основоположником высшего пилотажа. Русский летчик покорил воздух!

Именно так видел значение своей «петли» сам П. Н. Нестеров, который писал: «Уже теперь наши военные круги, до сего времени относившиеся отрицательно к этим эволюциям, отказались от прежних взглядов и признают за мертвой петлей крупное авиационное значение. Вот почему я пользуюсь страницами газет, чтобы познакомить читателей с сущностью одного из важнейших вопросов современности.

Личным примером, убедительными и ясно написанными статьями П. Н. Нестеров повел за собой пилотов, вокруг него сложилась в России школа летчиков.

К удивлению публики и прессы, широко известный французский летчик, бравый унтер-офицер кавалерии А. Пегу, чьим последователем, не разобравшись, газетчики назвали Нестерова, с редким благородством признал приоритет русского. Во время выступлений в России Пегу пришел на встречу в Политехническом музее и заявил, что решился на «мертвую петлю», только узнав о полете Нестерова. Под овации зала русский и француз обнялись и расцеловались.

В некрологе «Памяти друга» И. И. Сикорский подчеркивал: «Наряду с безграничным опытом Нестеров сочетал глубочайшую уверенность в силу теории и науки. Бывало, он уединялся на неделю, месяцы, чертит, рисует, вычисляет, составляет таблицы и только после большой упорной чисто кабинетной работы вылетает, поражая всех смелостью и точностью расчета… Значение таких людей, как Нестеров, сейчас, в наше время, бесконечно велико. Авиаторов-практиков весьма достаточно. Но авиаторов-ученых, т. е. людей, которые соединяют умение летать с глубоким знанием теории летания, которые ни на минуту не прерывают связи с наукой, очень немного. Нестеров бывал у нас часто в Киеве, где я близко его изучил, как человека. Хладнокровие и выдержка, наряду с величайшей готовностью совершить любой подвиг, отличительная черта его характера, поражала всех близких, знавших его. То, на что другие люди способны при сильнейшем возбуждении, хотя бы патриотическом, Нестеров делал спокойно, размеренно, с полным сознанием совершаемого…»

Более чем вероятно, что эти строки в изданной Государственным издательством оборонной промышленности в 1939 году книге К. Е. Вейгелина «Путь летчика Нестерова» читал перед войной Покрышкин. Очевидно сейчас, что слова Сикорского о Нестерове можно в полной мере отнести к жизни и боевой деятельности Покрышкина. К летчикам-исследователям такого уровня в отечественной авиации XX века можно, видимо, причислить только последователя Нестерова — Е. Н. Крутеня и еще одного великого — М. М. Громова. Правда, его «Заметки о летной профессии» и воспоминания «На земле и в небе» (полный вариант) опубликованы лишь в 1990-х.

Что еще роднит Нестерова и Покрышкина? Вера в себя, в продуманное и проверенное на деле заставляла Нестерова идти вразрез с официальной «Инструкцией для военных летчиков» (1912 г.), запрещавшей крен на вираже свыше 20 градусов. Нестеров рисковал карьерой, да и большинство коллег его идеи поначалу всерьез не воспринимали. Но, как писал Петр Николаевич: «…я вижу, что большинство аварий, о которых приходится ежедневно читать в газетах, происходит от неправильных маневров летчика. Но… так его учили… Вот для доказательства своих взглядов я и проделывал, как некоторые называют, опасные фокусы или «трюки»… Благодаря подобным опытам мне не страшно никакое положение аппарата в воздухе, а мои товарищи теперь знают, что нужно сделать в том или ином случае».

О намерении совершить «мертвую петлю» Нестеров не сообщил своему начальству. После великого полета начальник воздухоплавательной части Генштаба генерал М. Шишкевич назвал «петлю» Нестерова бесполезным опытом. Были и предложения арестовать возмутителя спокойствия на 30 суток! Француз Пегу уже крутил одну «петлю» за другой, а Нестерова от ареста спас, возможно, только шум в иностранной прессе.

Как писал с оптимизмом в 1939 году автор книги о П. Н. Нестерове: «У наших летчиков нет тех горьких разочарований, тех мытарств, которые пришлось испытать на своем пути летчику царской армии Нестерову». Но жизнь показывает, что есть закономерности, не зависимые от страны, строя или режима. «Тот, кому свойственны поступки выдающегося человека, — конспектировал в своей «Важной тетради» летчик и создатель Авиации дальнего действия в годы Великой Отечественной войны Главный маршал авиации А. Е. Голованов, — неизбежно испытает противодействие со стороны заурядных людей своего века; тот, кому свойственны размышления человека независимого ума, непременно будет осужден людьми». Но великие летчики претерпевали все мытарства во имя спасения жизни боевых товарищей и победы над врагом!

Сходство Нестерова и Покрышкина можно увидеть в их детстве — в раннем пристрастии к самым сложным математическим задачам и формулам, в стремлении познать себя в рискованных затеях. Маленький Петя, к примеру, раскачивался на верхушках высоких старых лип, перескакивая с одной на другую. С 11 лет Нестеров, как и позднее Саша Покрышкин, любил белых голубей, вместе с другом имел голубятню. Часами он мог любоваться полетами турманов. И до этого увлечения Петя держал птиц у себя в комнате, причем жили они не в клетках, а на свободе, в подвесных садиках. Сам Петя сеял для них просо и цветы. Позднее Нестеров писал: «Когда птицы вылетают освежиться в воздухе, повеселиться и поиграть, они радостно реют, делая изумительные эволюции, полные грации и красоты…» Наблюдения за полетами птиц спустя ряд лет привели летчика к мыслям о фигурах высшего пилотажа, о новом самолете, конструирование которого он не успел завершить.

Петр Нестеров говорил товарищам: «Неизбежные воздушные бои будут схожи с нападениями ястребов на ворон. Те летчики, которые научатся владеть своим самолетом, сумеют придавать ему «воздушную подвижность» ястреба, будут в состоянии легче нанести врагу скорейший и серьезнейший урон путем воздушных эволюций. Только пройдя школу фигурного летания и практически освоив, в частности, мертвую петлю, летчики будут обладать основным оружием ястребов в их нападениях на менее искусных ворон. А кто из вас захочет быть вороной?»

Сходны два русских героя-летчика и чистотой души, стремлением к справедливости. Нестеров мог один выступить против всего класса, заступившись за оболганного товарища, и добиться правды. Зная безупречную честность молодого офицера, командование бригады назначило его казначеем. После рекордного полета Нестеров отказался от предложения оставить военную службу и гастролировать, совершая показательные полеты за большие деньги в европейских столицах.

Свою будущую жену Нестеров полюбил с первого взгляда и остался ей верен. В разлуке писал ей письма, посвящая в сокровенные мысли и планы.

Родился Петр Нестеров на Волге, в Нижнем Новгороде, где покоится в кремле прах спасителя России Кузьмы Минина, где в советские годы на высоком берегу поставлен памятник Валерию Чкалову… Нестеров рос в небогатой дворянской семье, после ранней смерти отца — пехотного штабс-капитана, воспитателя Нижегородского кадетского корпуса, матери пришлось, чтобы поднять четырех малолетних детей, сдавать комнаты с питанием ученикам из провинции.

После окончания кадетского корпуса и по 1-му разряду Михайловского артиллерийского училища в Петербурге Нестеров местом службы выбирает Владивосток, Сибирскую стрелковую артиллерийскую бригаду. Едет в декабре 1906 года по Великому Сибирскому пути, мимо занесенного снегами Новониколаевска… Увлекается мыслью корректирования стрельбы с аэростата, поднимается в небо в качестве артиллерийского наблюдателя. Собираясь строить самолеты, Нестеров добился назначения по совместительству заведующим бригадной слесарной мастерской, становится, к удивлению начальства, квалифицированным слесарем. И это сближает дворянина со слесарем-лекальщиком 4-го разряда Покрышкиным.

Нестерова, как немногих, любили солдаты. С механиком своего самолета, Геннадием Нелидовым, летчика связывала братская дружба.

Конечно, есть в портретах великих летчиков и отличия. Еще в кадетском корпусе воспитатели Нестерова отмечали в записях, что будущий офицер «бледен и худ», «нервен», подвержен «сердцебиениям» и «часто хворает». Сам Петр Николаевич, преодолевавший нездоровье волевым усилием, занятиями спортом, сетовал на собственное «малокровие». Признавался он в открытке, посланной домой, что текст медицинского свидетельства, полученного в военном госпитале со второй попытки для поступления в Гатчинскую воздухоплавательную школу, он написал собственноручно… В начале Первой мировой войны Нестеров, крайне переутомленный из-за того, что боевые вылеты приходилось совмещать с организацией всей деятельности отряда, которым командовал, даже однажды потерял сознание у самолета. Покрышкина же отличало исключительное здоровье. Техник-однополчанин И. В. Косой вспоминал 1941 год: «Бывало так, что казалось — силы на исходе: подгибаются ноги, руки отказываются держать гаечный ключ, засыпаешь на ходу. Придет Александр Иванович, наденет комбинезон и молча станет выполнять рядовую работу техника. Неясно, куда девались усталость, сон…» Правда, у воинов Великой Отечественной был иной настрой. Нестеров же в 1914-м в письме родным писал: «…ездил на передовые позиции… был большой бой, картина очень сильная, впечатление такое получается, что приходишь к заключению о бессмысленности войны…»

Но долг и присяга были святы для штабс-капитана в кожаной летной куртке. Сначала он становится лучшим разведчиком, разрабатывает тактические основы авиационной разведки. За сбитие Нестерова австрийское командование назначило особую премию. А 26 августа (8 сентября) 1914 года Петр Николаевич совершает первый в мире воздушный таран, уничтожив австрийский «Альбатрос». С самого начала войны Нестеров думал над тем, как сбивать вражеские самолеты, ведь пулеметов в авиационном арсенале еще не было. Появилась и мысль о таране. На предостережения товарищей о том, что такой удар смертелен и для атакующего, Нестеров отвечал: «Это еще не доказано, а наконец, если аппарат и сломится, то это еще ничего не значит, так как все равно когда-нибудь разбиваться придется, а жертвовать собой есть долг каждого воина».

Полковнику из штаба армии Бонч-Бруевичу, который укорял летчиков за «наглые полеты австрийца», собиравшего важные разведданные, оскорбленный Нестеров дал «честное слово русского офицера», что тот перестанет летать… Гибель «Альбатроса» охладила пыл немецких и австрийских пилотов. Войска армии и всего русского Юго-Западного фронта, перешедшие в наступление, одержали тогда победу. Посмертно П. Н. Нестеров был награжден орденом Св. Великомученика Георгия 4-й степени. Отпевали летчика в Военно-Николаевском соборе в Киеве. На гробе, покрытом русским авиационным флагом, лежала летная кожаная каска героя. Во время провозглашения вечной памяти все находившиеся в храме и в его ограде преклонили колена. Под орудийный и ружейный залпы П. Н. Нестеров был погребен на высоком берегу Днепра на Аскольдовой могиле, месте, где по преданию похоронен легендарный древнерусский князь.

Немецкие оккупанты в годы Великой Отечественной войны осквернили и разрушили это кладбище. Прах героев был перенесен после войны на Лукьяновское кладбище. Сюда приходил А. И. Покрышкин, когда в 1960-е годы служил в Киеве.

Судьба Петра Николаевича Нестерова стала для советского аса путеводной звездой. Покрышкин всегда стремился напомнить о нем…

Автор изданной в «Научно-популярной библиотеке солдата» книги «Выдающийся русский летчик П. Н. Нестеров» (М., 1952) И. Ф. Шипилов подарил трижды Герою Советского Союза экземпляр, надписав на титульном листе: «Александру Ивановичу Покрышкину в знак благодарности за оказанную помощь в работе над книгой». В предисловии А. И. Покрышкин пишет: «Очень хотелось бы, чтобы как можно больше советских воинов прочитали новую книгу о Нестерове. Перед ними раскроется изумительный и вдохновляющий пример жизни русского летчика, отдавшего свои силы целиком на службу родному народу».

Состоялась в 1944 году и неожиданная, но в высшей степени символичная встреча Александра Покрышкина с дочерью Нестерова — Маргаритой Петровной. Об этом будет рассказано далее. То была встреча старой и новой России, через все разломы и утраты… В самоотверженном подвиге всегда есть духовное начало, тот свет, который виден каждому и на который откликнется родственный по духу.

Одним из любимейших литературных произведений Покрышкина, прочитавшего без преувеличения едва ли не всю классику, была «Песня о Соколе» М. Горького. Книга с этим стихотворением в прозе и томик Сергея Есенина сопутствовали летчику на фронте. «Песня о Соколе» отражала саму душу Покрышкина, его чувства и помыслы, его страсть, скрытую от чужого взгляда за непроницаемой оболочкой железной выдержки.

«Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой грудью, в крови на перьях…

С коротким криком он пал на землю и бился грудью в бессильном гневе о твердый камень…

Уж испугался, отполз проворно, но скоро понял, что жизни птицы две-три минуты…

Подполз он ближе к разбитой птице и прошипел он ей прямо в очи:

— Что, умираешь?

— Да, умираю! — ответил Сокол, вздохнув глубоко. — Я славно пожил!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо… Ты не увидишь его так близко!.. Эх ты, бедняга!

…Блестело море, все в ярком свете, и грозно волны о берег бились.

В их львином реве гремела песня о гордой птице, дрожали скалы от их ударов, дрожало небо от грозной песни:

Безумству храбрых поем мы славу!

Безумство храбрых — вот мудрость жизни! О, смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью… Но будет время — и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгутся безумной жаждой свободы, света!

…Безумству храбрых поем мы песню!..»

Курсант, а затем авиатехник Покрышкин жадно искал в библиотеках все о «безумстве храбрых», с напряженным вниманием следил за спасением челюскинцев, перенесенных с полярных льдов на Большую землю летчиками — первыми Героями Советского Союза. Всматривался в публикуемые в газетах маршруты рекордных перелетов, фотографии летчиков — кумиров молодежи.

Но сам он был прочно прикован к земле. И это в те годы, когда во исполнение призыва к подготовке 150 тысяч летчиков, в летные школы по комсомольской путевке направляли и тех, кто даже и не помышлял о профессии пилота! «Будто два совершенно отличных друг от друга потока времени текли в моей жизни рядом, — вспоминал Александр Иванович. — В одном вершилась история нашей авиации… А в другом потоке времени были будни, лишенные, как мне казалось, романтики. Хлопоты-заботы у знакомых до винтиков самолетов У-2 и Р-5. Я уже было смирился с судьбой, решил, что навсегда, наверное, останусь на земле». Маршал авиации сдержан в своем рассказе, но даже из этих нескольких фраз можно понять, какую драму отверженного испытал он в 30-х годах. Возможно, поэтому столь сильно отзывались в его душе строки Михаила Лермонтова: «И царствует в душе какой-то холод тайный, когда огонь кипит в крови…»

Страшная горечь в коротком отрывке одной из рукописей Покрышкина: «В молодые годы, работая старшим техником, я заспорил с одним пилотом, которого считал своим другом. Я его упрекнул, что он несколько пренебрежительно отзывается о других пилотах. Он мне сказал: «Что ты меня учишь? Я — летчик, человек, созданный летать, а ты кто? Ты же технарь, ты всегда будешь готовить самолеты для тех, кто летает»». Слова «ты же технарь» маршал пишет еще раз, и видно, как даже спустя десятилетия дрогнула его рука… Слышно пренебрежение в той давней, казалось бы, канувшей в вечность, реплике, хлестнувшей когда-то по лицу… А многие называли Покрышкина после войны баловнем судьбы. Многие считают его таковым и сейчас.

В ноябре 1935 года Покрышкин получает первую в своей жизни путевку в дом отдыха ВВС «Хоста» в Сочи. Спокойно смотрит в столовой на жизнерадостных шумных летчиков, носит в сердце огромную силу и огромную печаль. Каждое утро Александр в одиночестве делает комплекс своих упражнений по системе Мюллера на камнях у кромки прибоя, плавает в ледяной воде. Впервые видит молодой сибиряк Черное море, воспетое в «Песне о Соколе» и других любимых книгах. Сейчас, поздней осенью, море штормит, катит на берег высокие валы холодных волн. Впрочем, это состояние стихии вполне соответствует настроению несостоявшегося летчика. Чем сильнее шторм, тем сильнее тянет его выйти на лодке в море, сразиться с ним. «Волны, ветер, соленые брызги, темная глубина, и ты один с веслами, как с крыльями. Когда крепко держишь их в руках, когда чувствуешь в себе силу и уверенность, ничто не страшно» — так передавал свои ощущения Александр Иванович. «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю…» А потом надо еще пробиться к берегу сквозь прибой, умело выхватить лодку из высокой штормовой волны.

Незаметно подошедший к захваченному своими мыслями, исхлестанному брызгами усталому Покрышкину высокий стройный отдыхающий окликнул его, помог протащить лодку по камням и закрепить ее у причала. С интересом и одобрением смотрел он на парня с мощной мускулатурой, резко очерченным профилем, сумрачным пронзительным взглядом.

— Один ходил?

— Один.

— Поплывем вдвоем?

Покрышкин глянул повнимательнее на подошедшего. Да это же Степан Супрун! Уже знаменитый летчик-испытатель, один из ведущих пилотов НИИ ВВС РККА, совсем недавно в мае за блестящий пилотаж в воздушном параде над Красной площадью награжденный, как писали в газетах, именными золотыми часами наркома обороны СССР. В столовой дома отдыха Супрун в окружении других летчиков казался совершенно недосягаемым…

На следующий день, в такой же шторм, Покрышкин и Супрун ушли в море. Берег вскоре потерялся вдали. Летчик также оказался отличным гребцом. Видя абсолютное самообладание партнера по рискованному плаванию, его точные рассчитанные движения, признанный ас разглядел в никому не известном смельчаке равного себе! Разговор в лодке, скользящей по громадным волнам, шел о красоте моря, об авиации, о спорте. На ноге Супруна был заметен длинный глубокий шрам. Речь зашла о той неудачной посадке. Покрышкин писал потом: «Память, мысли авиатора все время как бы собирают подобные случаи и делают свои выводы. Мы долго разговаривали о строе в полетах истребителей».

Возвратились гребцы только к обеду. По берегу, вглядываясь в гребни волн, бегали начальник дома отдыха и его помощники, крайне встревоженные исчезновением знаменитости. Гнев их обрушился на Покрышкина, и только заступничество Супруна спасло авиатехника от немедленной выписки за вопиющее нарушение. Александр Иванович с усмешкой сказал Супруну о том, что «когда в шторм я плавал один, это никого не беспокоило. А с вами другая реакция. Вы же знаменитый летчик-испытатель, а я всего лишь технарь…»

Супрун поражен: «Как техник?! Ты всем похож на летчика». Так началась их дружба. Узнав о мытарствах Саши, Супрун, которому также приходилось порой нелегко из-за необычной биографии, обещал помочь. Они переписывались, но оказать содействие Степан Павлович все же не смог. Покрышкин ни о чем не просил, хотел достигнуть своего сам. Но эту встречу и дружбу считал едва ли не самым дорогим воспоминанием довоенных лет: «Казалось, ничего особенного не сделал Супрун. Просто нашлось у него для меня теплое слово. Мои огорчения несостоявшегося пилота не прошли мимо его сердца. В Краснодар я вернулся другим человеком, с большой верой в себя». На собственной фотографии, сделанной в Хосте в тот ноябрь 1935-го, сохранилась запись Покрышкина: «В здоровом теле — здоровый дух. Даешь воздух!»

Степан Супрун — одна из самых ярких звезд на небосклоне довоенной советской авиации. Обаятельный, доброжелательный красавец был любим в летной среде. Родился будущий летчик на Украине в 1907 году, спустя несколько лет его отец, спасаясь от ареста за участие в забастовке, уехал в Канаду. С 1913 по 1925 год семья Супрунов живет в Виннипеге, где Степан в 1922-м вступает в Лигу молодых коммунистов Канады. После возвращения из-за океана Супрун заканчивает школу военных пилотов в Смоленске. Талант и стремление к сложным полетам приводят его в НИИ ВВС РККА, где он сразу обрел славу самого хваткого и отчаянного среди молодых летчиков-испытателей, вызвавшись на опаснейшее место пилота «бескрылки-торпеды» — верхнего истребителя в самолете-звене конструктора B. C. Вахмистрова. На крыльях и фюзеляже бомбардировщика закреплялись три истребителя, которые в ходе совместного полета должны были отделиться и вести самостоятельные действия.

В последующие годы Супрун летал почти на 140 типах самолетов, при оценке которых мнение его часто было решающим. В аттестации за 1938 год сказано: «…над повышением своих знаний работает с большим интересом и в этой части незаменим». Кстати, именно Супрун сказал Покрышкину, что в его будущей летной работе ему очень пригодится опыт техника.

После награждения орденом Ленина и избрания в депутаты Верховного Совета СССР Степана Павловича пытались отлучить от сложных полетов, с чем он согласиться не мог. После гибели В. П. Чкалова Супрун продолжает испытания И-180, истребителя конструкции Н. Н. Поликарпова, терпит аварию. Следующий испытатель этого самолета гибнет… Был Супрун и ведущим испытателем МиГ-3, на котором встретил войну Покрышкин. В 1940 году Супруну присвоено звание Героя Советского Союза. В боевых действиях против японцев в Китае он командовал группой истребителей-добровольцев, сбил шесть японских бомбардировщиков. А в марте 1940-го в составе комиссии по закупке самолетов побывал в Германии. Известный немецкий авиаконструктор Э. Хейнкель в своих мемуарах писал о Супруне: «Это был высокий, статный мужчина. Перед первым полетом на Хе-100, самом скоростном из всех самолетов, на которых он когда-либо летал, он имел десятиминутную консультацию с одним из моих лучших летчиков-испытателей. Затем он поднял машину в воздух и стал швырять ее по небу, выполняя такие фигуры, что мои летчики онемели от удивления».

Но были в биографии летчика и тернии. После ряда неудач в Испании наиболее видные испытатели С. П. Супрун и П. М. Стефановский обратились с письмом в ЦК партии с критикой в отношении технической политики в области военной авиации. На партсобрании в НИИ ВВС Супрун был исключен из партии. Вспомнили и о его проживании в Канаде. Потрясение было столь тяжелым, что Супрун заплакал… Но нашлись и те, кто за него заступился. После апелляции в партии летчика восстановили.

23 июня 1941 года Супрун прилетает из Сочи, где отдыхал, добивается приема у И. В. Сталина, который поддерживает предложение о создании шести полков из летчиков-испытателей. 30 июня Степан Павлович, подписав заключение о Як-1, рекомендованном им в серию, ведет на фронт 401-й полк отдельного назначения, 30 летчиков на МиГ-3. Супрун за четыре дня сбивает несколько немецких самолетов и гибнет в неравном бою… Посмертно С. П. Супруну присвоено звание дважды Героя Советского Союза. Один из его братьев, Федор Павлович, летчик-инженер, в годы войны был командирован вместе с летчиком-испытателем А. Г. Кочетковым в США в Буффало, где они провели в 1944 году испытания поставляемой в Советский Союз по ленд-лизу «кингкобры». Истребитель был доработан. А. И. Покрышкин, как известно, воевал с 1943-го на произведенной здесь же, в Буффало, «аэрокобре»…

Но в 1935 году, когда старший авиатехник прибыл в свою часть, до МиГа и «аэрокобры» дистанция была еще очень велика. Пока в его распоряжении только Р-5, поликарповский двухместный самолет-разведчик. Конструкция — деревянная, фюзеляж обшит фанерой, а крылья и оперение — полотном. Скорость 198–256 км/час. Впрочем, для своего времени это был лучший самолет такого типа; на международном конкурсе разведчиков-бомбардировщиков в Тегеране (1930 г.) с участием фирм Англии, Франции и Нидерландов Р-5 занял первое место.

…И вот будущий летчик Покрышкин стоит на крыле Р-5, держась одной рукой за центропланный раскос. Под крылом — бездна, три с половиной километра высоты! На лице Александра — улыбка счастья, душа поет. Самолет парит над просторной замлей Кубани, над пшеничными полями, садами и виноградниками, над древними курганами и холмами в голубой дымке. Совсем недалеко — два моря, Черное и Азовское, горы Большого Кавказа. Здесь стояли стеной на южной границе державы пришедшие на Кубань во времена Екатерины Великой казаки Запорожской Сечи — потомки легендарного гоголевского Тараса Бульбы. Здесь строил крепости и редуты Александр Васильевич Суворов.

В ходе проводившихся в сентябре 1935-го маневров Северо-Кавказского военного округа пилот Р-5, друг Александра — Василий Севостьянов добился у командования разрешения на полеты Покрышкина в качестве летчика-наблюдателя. Александр прокладывает маршрут, изучает метеосводки, дает оценку ориентировки пилота при полете в кабине, закрытой колпаком (причем, как вспоминает Севостьянов, оценивал объективно, невзирая на дружеские отношения). Затем Василий начал тайком учить друга управлению самолетом. Однажды они решают освоить полеты «на спине», вверх колесами. Из дренажного отверстия масляного бака в таком положении выбрасывало масло. Оно разлилось по козырьку кабины, за что после посадки на обоих членов экипажа было наложено взыскание. Чтобы избежать этого, в следующий раз Покрышкин в полете выходит на крыло (без парашюта) и заготовленной пробкой закрывает отверстие в баке. После полета «на спине» вновь покидает кабину и вынимает пробку. Начальство о подобных «вольностях» не узнало, а по завершении маневров Севостьянов и Покрышкин награждаются именными часами наркома обороны К. Е. Ворошилова.

Запомнился Василию и случай, когда на сборах в Крымской Александр вел на посадку самолет; из-за жары и разреженности воздуха приземлиться было нелегко, впереди показались провода высоковольтной электролинии. После предупреждения «Саша, провода!» Покрышкин мгновенно дал полный газ, последовала «горка», самолет миновал линию в полуметре от нее. Пораженный реакцией друга, Василий предсказал ему будущее летчика-истребителя…

Но летать на Р-5 старшему авиатехнику удается редко, поэтому не оставляет он и привычного планера. Организует осоавиахимовский кружок планеристов из молодежи, работавшей на консервном комбинате в Крымской. Строит планер собственной конструкции «Стандарт», делает несколько подлетов на нем на выбранном для испытаний холме, несмотря на крайнее недовольство хозяек огородов. В следующее воскресенье намеченный взлет с клеверного поля едва не прервал подъехавший на машине директор свиносовхоза. Упорный Покрышкин решил выполнить хотя бы один подлет. Человек двадцать пять молодых планеристов вновь натягивают для запуска резиновый канат-фалу. Но при монтаже управления рулями глубины была допущена ошибка. Покрышкин пишет:

«Набрав высоту около 100 метров, я отвел ручку от себя, чтобы перейти в планирование. Но планер не слушался и продолжал идти вверх.

Скорость падала. Наступил момент, когда планер как бы застыл в воздухе. Затем, скользнув на хвост, перешел в крутое планирование. Я выждал, пока он наберет скорость, и на небольшой высоте взял ручку на себя. Но планер вместо того, чтобы перейти в горизонтальный полет, перешел в пикирование и ударился о землю.

Как меня выбросило из кабины вместе с оторванными привязными ремнями, я не помню. Когда очнулся, вокруг меня стояли мои ученики и директор совхоза.

Директор довез меня до аэродрома, так и не произнеся ни одного слова. Он был потрясен моим падением и тем, что я остался жив. Выйдя из машины, превозмогая боль в ноге, я с бодрым видом направился в свою палатку — вечером у нас предполагались парашютные прыжки.

Попросил товарищей по палатке позвать ко мне фельдшера, с которым мы были в приятельских отношениях, и я надеялся, что он меня не выдаст. Тот быстро явился, перевязал мне ногу, смазал йодом ссадины на теле и молча ушел.

Под вечер, как ни в чем не бывало, я отправился вместе со всеми на аэродром для прыжков. Стиснув от боли зубы, я старался не хромать. Вот уже и моя очередь одевать парашют. Но ко мне почему-то подходит врач».

Врач не допускает упрямца к прыжку, на трое суток уложив его в постель. Еще неделю Покрышкину пришлось ходить на костылях. «Ну, налетался? — сердито спрашивал командир. — Сколько раз тебе говорил: брось возиться с этой фанерой. Теперь ты образумишься…»

Но Покрышкин не образумился. Всю зиму в Краснодарском аэроклубе он строит с единомышленниками планер-паритель, выводимый самолетом. Уже собирается сам его испытывать, но на три дня отправлен в командировку в Ростов для сдачи в ремонт техники. Вернувшись через три дня, Покрышкин узнает, что летчик-инструктор аэроклуба, решивший сам испытать планер, разбился, забыв сбросить перед посадкой буксировочный трос, который перехлестнулся через провода. Но и эта гибель не останавливает Александра, он продолжает летать на учебном планере, который буксирует в воздух автомобиль.

Почти четыре года службы на Кубани стали для Покрышкина во многом благодатными. То была его молодость… Дорогим сердцу стал Краснодар, казачья столица, красивый южный город с главной улицей Красной.

Старший авиатехник рьяно взялся за работу. За все годы по вине техобслуживания в звене не было ни одной аварии или поломки. Покрышкин разработал систему сохранности кабин и моторов в период лагерных сборов, которая была принята специальной комиссией и введена инструкцией для всех частей ВВС. Усовершенствовал, сделав математические расчеты, конструкцию авиапулемета ШКАС, за что получил благодарность командования округом. Выявил и устранил после проведенного эксперимента серьезный конструктивный недостаток самолета Р-5. Отправил материалы, где определил новый центр тяжести самолета, что исключало вход в плоский штопор Р-5, в Москву самому Н. Н. Поликарпову, от которого получил теплое благодарственное письмо. Причем об этом Александр Иванович скромно умалчивает в своих мемуарах. Во всех своих делах Покрышкин бескорыстен, никогда не требует никакого вознаграждения.

В 1936 году, чтобы иметь возможность тренироваться в летном деле на земле, сконструировал механический, а затем гораздо более совершенный, с гидропневматическим управлением тренажер. Бывает в Новочеркасске, где велась работа в этом направлении. В начале 1937-го в часть поступил специально оборудованный тренажер-кабина, который оказался полезным даже для опытных пилотов. Сам же Покрышкин, один из создателей этого аппарата, по воспоминаниям Севостьянова, «не вылезал из него, тренировался».

Оценив широкую инженерную авиационную образованность старшего авиатехника (иногда его в гарнизоне называли «ходячей энциклопедией»), Покрышкину поручают проводить теоретические занятия с летным составом, с техниками. Занятия эти становятся популярными, так как ведущий мог просто рассказать о сложном, для наглядности умел на доске сделать необходимые чертежи, схемы, рисунки. В аэроклубе, где Покрышкин надеялся повысить свой уровень, услышать новое от летчиков и конструкторов, его самого попросили преподавать, готовить авиаспециалистов. Почти каждый вечер такие занятия отнимали у него «уйму времени», вместе с тем помогая развивать незаурядный дар наставника.

Очевидно, что каждая грань таланта великого летчика и командира была отшлифована еще до войны годами подвижнического труда! Неожиданностью, везением феноменальное мастерство Покрышкина стало только для тех, кто плохо его знал.

Это же относится и к физической тренированности. В Краснодаре Александр запомнился и как великолепный разносторонний спортсмен. Особенно увлекался гимнастикой на снарядах — кольцах, брусьях, турнике. Дважды в неделю вел занятия для командного состава дивизии и 9-го стрелкового корпуса. Любил прыжки с 10-метровой вышки, удивляя зрителей красотой полета и точным расчетом входа в воду. На летних сборах с Василием Севостьяновым совершал 110-километровые велопробеги из станицы Крымской до Новороссийска и обратно. Здесь, на изумительном шоссе, покрытом морским гравием, среди холмистого раздолья и воздуха, несущего свежий аромат моря, молодые, здоровенные парни на длинных, довольно крутых спусках баловались «фигурным катанием» на максимальной скорости. Одна из фигур — стать левой ногой на сиденье велосипеда и принять гимнастическую позу «ласточка» — правая нога назад, руки в стороны… Так достигалась почти цирковая координация движений. Александр продолжал занятия боксом, отлично играл в волейбол, плавал. Сожалел, что южная зима предоставляла мало возможностей для лыжных походов. Его атлетическая фигура была столь классически совершенна, что на пляже к нему подходили краснодарские художники с просьбой позировать. От чего, правда, Покрышкин отказывался.

Постоянным предметом совершенствования для будущего летчика была и точность в стрельбе. В плавнях реки Кубань он из мелкокалиберной винтовки сбивал на лету перепелок. Над Покрышкиным поначалу подсмеивались, не веря в успешность такой охоты. Но каждый раз он приносил из плавней по нескольку птиц, и насмешки прекратились. «Меня, конечно, — писал Александр Иванович, — интересовали не столько перепелки, сколько стремление научиться стрельбе по быстролетящей малоразмерной цели». Отлично стрелял Покрышкин и из пистолета, и из авиапулемета при пристрелке в тире.

…Большинство подробностей жизни Покрышкина в Краснодаре сохранил для истории в своих воспоминаниях его друг Василий Игнатьевич Севостьянов. В 1938 году он поступил в Московский авиационный институт, после окончания которого работал инженером, а затем ответственным работником Внешторга.

«Тяга к учебе была тогда у молодежи огромная, — рассказывал Василий Игнатьевич. — Новая жизнь открыла и мне, выходцу из бедной многодетной крестьянской семьи с Тамбовщины, дорогу к образованию. После Луганской летной школы я служил с Сашей Покрышкиным. Конечно, он был на голову выше всех в техническом отношении, обладал сильным интеллектом, имел тонкое инженерное чутье, но никогда не заносился, не подчеркивал, что он умнее других. Наоборот, всем помогал, был готов ответить на любой вопрос. За это его любили сослуживцы.

С Сашей мы были в те годы неразлучны. Вместе служили, вместе отдыхали. Меня он своей системой зарядки и закаливания вылечил от сухого плеврита… Мы мечтали воевать в Испании. Из нашего гарнизона брали туда добровольцев, но больше из Новочеркасска и Ростова.

Саша выделялся среди других своими стремлениями и меня окрылял на лучшее. Часто мы изучали у него дома тот или иной предмет для подготовки в академию. Жил он в одной комнате в доме — «стоквартирке» у городского парка. Помню, как за два месяца написали 25 сочинений под руководством опытной преподавательницы. Саша очень много читал. В Краснодаре — хорошая краевая библиотека, также он брал военную литературу в служебной библиотеке командира корпуса. Изучал биографии Суворова (особенно его «Науку побеждать»), Кутузова. Видел я у Саши на столе труды Жуковского, Чаплыгина, книги из серии «Жизнь замечательных людей». Любил он «Войну и мир» Льва Толстого. Мы нередко читали друг другу вслух стихи Пушкина, Маяковского, «Песню о Соколе» Горького. Любили поэзию и совершенствовали дикцию. У Саши была сибирская скороговорка, он от нее старался избавиться, речь его становилась более четкой.

Авиаторов тогда уважали. И зарплату получали мы очень приличную. Питание — бесплатное. Жили, по тем меркам, богато. Но в моральном плане были чистыми. Раз в месяц, под выходной день, шли отдохнуть в лучший городской ресторан «Прага», выпивали бутылки две хорошего кубанского вина, танцевали. Однажды на танцах один чудак оскорбил мою девушку, я был вынужден отреагировать. Вышли на улицу, их оказалось пятеро. Двоих я нокаутировал, так как занимался борьбой, да и в селе еще отличался в кулачном бое. Их собралось уже человек восемь. Один наш сверхсрочник, начальник склада, оказался рядом, но мне не помогает. Кричу ему: «Позови Сашку!» Тот сбегал. И мы вдвоем раскидали эту шпану. Силища у обоих была, скажу, неимоверная. Я мог тогда до пяти суток не спать, работать и учиться. А шпана с тех пор нас зауважала, здоровались при встрече, никаких инцидентов больше не случалось.

Увлечение спортом было среди молодежи повальным. Чувствовалось, что вся страна на подъеме. Сила и выносливость — это тоже одна из сторон нашей победы в войне. Мы были физически сильнее любой страны мира! Уже после войны Саша мне рассказывал, что при проверке его реакции выяснилось, что она значительно быстрее, чем у среднего человека. И когда при пикировании он выхватывал самолет, то приходил в себя, начинал видеть раньше немецких летчиков.

…Были в той нашей жизни и тяжелые моменты. Многие в то время переживали из-за того, что скрывали свое социальное происхождение. В мое дежурство произошло следующее. Служил у нас Беленький — высокий, стройный, красивый командир. Имел жену, уже беременную… Я находился на взлетной площадке, мне приказали вызвать Беленького на полеты. Я нашел его. Он говорит: «Сейчас! Сейчас!» А через полчаса дневальный бежит на площадку — Беленький застрелил жену и покончил с собой… Выстрелы мы слышали. Оказалось, жена его была дочь попа, что скрывала.

Когда я после окончания летной школы писал анкету, то указал, что мой дед имел ветряную мельницу. Отец мне об этом рассказывал, сам я деда не знал. И из-за этого, как потом выяснилось, меня направили не в истребители, а в войска разведчиком.

Коснулись нас и репрессии 1937 года, в нашем гарнизоне погибло семь человек. Один командир звена, румын по национальности, отсидел три месяца в Краснодарской тюрьме, потом рассказывал — тюрьма забита битком, люди сидят друг у друга на коленях. В 1938-м многих выпустили. Были провокаторы и доносчики, у нас в дивизии один летчик оказался таким. Командир нашего отряда Малявко, лет 30–35, погиб. А командир был хороший, наша боевая командирская учеба всегда отмечалась как ведущая в корпусе. В отряде — полный порядок, никаких происшествий. И летчиком Малявко был отличным, толково учил нас стрельбе по воздушным и наземным целям. Из уст в уста передавалось у нас, что Малявко на следствии ничего не подписал и его затравили крысами насмерть… Никто из нас не сомневался, что наш командир — честный человек, а беззаконие творит местная сволочь.

…Александру Ивановичу было в последние годы в Краснодаре служить нелегко. Начальник штаба нашего звена старший лейтенант Сорокин был, прямо скажем, по развитию своему дуб дубом. Безграмотный, плохо преподавал, подлый. Я не выдерживал, говорил: «Чушь не порите!» Сашу он просто невзлюбил. И отравлял, как мог, жизнь нам обоим. Что бы ни сказал Покрышкин на занятиях, он к нему привяжется — как ты смеешь обсуждать документы, принятые высоким начальством в Москве?! Начинает орать на Сашу. А того было крайне трудно довести до состояния нервного раздражения, выдержку он имел удивительную, никогда не сквернословил. Покрышкин спокойно отвечал Сорокину: «Вы просто не разбираетесь в этих вопросах». Начштаба — в бешенстве…

Мне Саша Покрышкин говорил тогда: «Во время войны я сделаю все, на что я способен! Какие бы ни были препятствия, я буду преодолевать их во что бы то ни стало. Я буду делать все, что могу сделать. А могу я многое. Я докажу, кто я и что я!»»

Отголоски тех разговоров с начальством остались в аттестациях Покрышкина 1936–1938 годов: «Мало интересуется общественной работой», «дисциплина непостоянная», «имелся случай нарушения уставных правил при обращении к старшему начальнику» и т. д. Везде, правда, говорится о том, что «к служебным обязанностям относится добросовестно. За хорошую подготовку технического состава имеет благодарность», «показал отличные знания материальной части и хорошую работу на ней».

Известен такой эпизод. Однажды Покрышкин, возвращаясь с аэродрома, увидел под дождем жену одного из репрессированных летчиков с тремя малыми детьми. Их выселили из квартиры. Все проходили, отворачиваясь, мимо… Александр Иванович приютил их у себя, сказав предостерегавшему его товарищу: «Мне бояться нечего. В случае чего — я один… Только видеть, как детей под дождь выбрасывают, я не могу». К счастью, отца этого семейства вскоре освободили.

Так, в делах службы, поглощенный собственной трудной погоней за ускользающей мечтой, Покрышкин жил в 30-е годы. На родине, в Новосибирске, ему удалось побывать лишь однажды, в 1937-м. Младший брат Виктор запомнил его приезд «стремительным». Не усидев дома и нескольких часов, он в одной гимнастерке в 30-градусный мороз, в буран, рванул на лыжах к тетке Марье в Ельцовский Бор. Провожая его обратно в Краснодар, мать плакала…

Рапорты Покрышкина командующему ВВС, наркому обороны и в другие инстанции с просьбой разрешить переучиться на летчика оставались без ответа. Хотя они все же прочитывались, и неожиданно для Александра Ивановича ему предложили поступать в Военно-воздушную инженерную академию РККА имени профессора Н. Е. Жуковского. Академию эту называли «храмом авиационной науки», в ней преподавали лучшие ученые, здесь получила образование целая плеяда военачальников, организаторов авиапромышленности, генеральных и главных конструкторов. Предложение было заманчивое. Покрышкин летом 1937 года едет в Москву, в исторический Петровский дворец, где находилась академия… Возможно, он надеялся, поступив сюда, уйти в летчики-испытатели, примеры такие позднее были. Возможно, в его душе какое-то время «Сашка-летчик» боролся с «Сашкой-инженером»… Ведь в последние годы жизни он говорил, что если бы по каким-то причинам не смог летать, стал бы изобретателем, конструктором. А в 1937 году ему было уже 24 года, летная карьера становилась почти невозможной.

Покрышкин успешно сдавал экзамены, хотя, как он пишет, «мысль о том, что я не буду летчиком, не давала мне покоя». На экзамене по политэкономии к комиссии вдруг присоединился начальник с двумя ромбами на петлицах, был он не в духе, начал в грубой форме задавать все новые вопросы. Когда он в очередной раз оборвал ответ Покрышкина, тот разозлился и ответил без должного почтения. Начальник вышел из себя: «Вы кому так отвечаете?! Кто вас учил спорить со старшим по званию?! Мне такие слушатели не нужны». И Покрышкин, получив двойку, отправился в Краснодар.

Но через год вновь приходит вызов. Вновь Москва, экзамены. Из окна Покрышкин видит, как над Центральным аэродромом летчики-истребители, вернувшиеся из Испании, виртуозно исполняют фигуры высшего пилотажа. С ревом они проносились над самыми крышами домов и круто уходили в небо… В управлении кадров ВВС Александр узнает, что наконец-то отдан приказ наркома обороны, разрешающий посылать лучших техников на переучивание в летные школы!

Покрышкина зачисляют в академию с условием сдать в первом семестре немецкий язык и физику. Он поразил всех своим отказом и отправился на вокзал. В голове у него уже сложился план действий, который он решил осуществить несмотря ни на что. Сейчас или никогда!

В Краснодаре первым делом Покрышкин явился к начальнику аэроклуба и сказал о том, что должен пройти курс обучения летчика. Тот выразил недоумение и отказал — ведь в ноябре уже планировался выпуск курсантов, завершивших годичную программу. Покрышкин жестко заявил, что в случае отказа прекратит читать лекции в аэроклубе. Угроза подействовала. До конца отпуска надо было научиться летать. После третьего полета с инструктором тот удивленно спросил:

— Вы когда-нибудь летали на самолетах?

— Нет. Только на планерах.

— Да? Но вы хорошо управляете самолетом. Вас можно выпускать самостоятельно. Сейчас попробую договориться с начальником по летной части.

Начлет еще более удивился, поскольку в самостоятельный полет выпускали только после пятидесяти, а то и ста провозных полетов. Решил сам проверить 25-летнего новичка. Покрышкин пилотировал с особой тщательностью. И после девятого контрольно-провозного полета начлет сдался.

Александр Иванович вспоминал:

«Моя мечта осуществилась! Я — один в воздухе. Чувство простора неба, полета в высоте непередаваемые.

Я осваивал программу. После полетов по кругу приступил к отработке пилотажа в зоне. Нужно было спешить… Я начал применять маленькие хитрости. Вылетая в зону, я прихватывал 10–12 минут сверх положенных. За это мне, конечно, попадало, зато в полетах я делал столько петель, переворотов и других фигур, что, уходя из зоны, был твердо уверен, что научился их делать чисто.

Дома, наспех перекусив, я в душевой ставил на стол тренажер — на доске укреплена ручка управления и педали, брал в руки сделанный из фанеры макет капота с центропланом и, используя панель на стене как естественный горизонт, мысленно и зрительно отрабатывал элементы пилотажа. Передо мной теперь лежала книга Пестова «Полет на У-Т. Это замечательная книга».

В результате годичная программа обучения летчика была освоена Покрышкиным, начиная с первого провозного полета 3 сентября 1938 года, за 15 летных дней! Это богатырское усилие чем-то, пожалуй, напоминает рывок к вершинам знаний другого русского самородка архангельского помора Михайлы Ломоносова…

В октябре из авиационной части прибыла комиссия, которой курсанты, включая Покрышкина, сдали зачеты. Александр Иванович в ожидании направления в летную школу с утроенной энергией «надоедал» доброму человеку, начальнику отдела кадров ВВС округа Румянцеву.

Наконец, свершилось! Дальнейшее напоминает действие сжатой до предела и наконец-то освобожденной сильнейшей пружины. Александр Иванович писал:

«В конце октября наша часть находилась в Армавире на учениях. Прямо ночью в мою комнату ворвались друзья-авиатехники.

— Саша, вставай! Телеграмма от Румянцева. Тебя зачислили в летную школу!

— Шутите?!

Ждать до утра терпения не хватило. Одевшись, я помчался в наш полевой штаб. Там лежала высланная Румянцевым телеграмма.

К утру я был в полном сборе и, как только появился командир, предстал перед ним со своей просьбой выехать немедленно. Было страшно, что я опоздаю…

В тот же день, не заезжая в Краснодар, я выехал в Севастополь.

В Севастополе я никогда не был, хотелось посмотреть город, но не мог задержаться здесь ни на часок. Попутной машиной добрался до Качи. Здесь выяснилось, что я прибыл первым, что учеба должна начаться через полмесяца.

Только после этого я свободно, на всю грудь, вдохнул чудесный морской воздух, увидел, что внизу, под высоким обрывистым берегом шумело осеннее бурное море».

Оглавление книги

Реклама
Похожие страницы

Генерация: 0.205. Запросов К БД/Cache: 3 / 1