Глав: 11 | Статей: 11
Оглавление
Добро пожаловать в реальный мир! Скрытое наблюдение больше не миф. Бывший сотрудник АНБ Эдвард Сноуден раскрывает тайны, вызывающие шок и трепет. Оказывается, частной жизни нет. Всюду и везде за нами наблюдает Большой Брат. Беспрецедентную глобальную электронную слежку осуществляет Агентство национальной безопасности, а конфиденциальное общение между людьми перестает быть возможным.

Эта книга – не просто поток ценной информации, она читается как настоящий детективный роман и дает исчерпывающие ответы на множество разных вопросов.

В чем сенсационность разоблачений Эдварда Сноудена?

Какова подлинная мотивация его откровений?

Почему Эдвард Сноуден поделился секретными материалами именно с Гленном Гринвальдом?

Насколько безопасна Сеть и можно ли скрыться от зоркого глаза Дядюшки Сэма?

Как именно осуществляется сбор секретной информации по всему миру?

Является ли вторжение в частную жизнь необходимостью?

Как отражается слежка на нашем психическом здоровье?

И наконец…

Приведет ли цифровая эпоха к формированию глобальной системы контроля, о которой тиранам прошлого приходилось только мечтать?..

Глава 5. Четвертая власть

Глава 5. Четвертая власть

Одним из основных институтов, якобы предназначенных для мониторинга и проверки злоупотреблений государственной властью, являются политические СМИ. Теоретически деятельность «четвертой власти» направлена на обеспечение прозрачности политики правительства и фиксации нарушений, среди которых тайное наблюдение за всем населением Соединенных Штатов, безусловно, является одним из самых радикальных примеров. Но этот контроль эффективен только тогда, когда журналисты действуют в противовес обладающим политической властью. Вместо этого СМИ США часто отказываются от этой роли, подчиняясь интересам правительства, обосновывая, а не оспаривая его сообщения и выполняя за него всю грязную работу.

Учитывая это, я знал, что враждебное отношение к моим публикациям о данных, предоставленных Сноуденом, неизбежно. 6 июня, на следующий день после публикации первой статьи об АНБ в Guardian, New York Times написал о возможности возбуждения уголовного дела. «После нескольких лет активной, даже одержимой работы, посвященной изучению вопроса и написанию статей о правительственной слежке и о преследовании журналистов, Гленн Гринвальд вдруг оказался в точке непосредственного пересечения двух этих проблем, и, возможно, теперь он попадет под прицельное внимание федеральных прокуроров», – сообщалось в газете. Моя статья об АНБ, добавляли они, «скорее всего, заинтересует Министерство юстиции, которое агрессивно преследует разоблачителей». В статье приводятся цитаты неоконсерватора Габриэля Шенфельда из Института Хадсона, уже давно выступающего за преследование журналистов, публикующих секретную информацию, в которых он называет меня «высокопрофессиональным апологетом антиамериканизма в любых, даже самых крайних, проявлениях».

Наиболее показательная информация, свидетельствующая о намерениях New York Times, была предоставлена мне журналистом Эндрю Салливаном, слова которого приводятся в той же статье: «в дискуссии [с Гринвальдом] последнее слово всегда остается за ним» и «Я думаю, он по-настоящему не понимает, что значит управлять страной и вести войну». Позже Эндрю, обеспокоенный использованием его комментариев вне контекста, прислал мне полное интервью с Лесли Кауфман, репортером из New York Times, в котором было одобрение моей работы, что газета, по всей видимости, решила опустить. Однако еще более интересным было то, какие вопросы Кауфман прислала Эндрю для интервью:

• «Очевидно, у него есть свое мнение, но как он как журналист? Надежный? Честный? Цитирует вас правильно? Точно описывает вашу точку зрения? Или, скорее, занимается пропагандой, нежели журналистикой?»

• «Он говорит, что вы – его друг, это так? У меня создалось ощущение, будто он одиночка и не склонен к компромиссам, с такими людьми трудно дружить. Конечно, я могу ошибаться».

Второй вопрос с рассуждением о том, что я «одиночка», у которого проблемы в общении с друзьями, в некотором смысле имел еще большее значение, нежели первый. Дискредитация отправителя сообщения для дискредитации сообщения – старая уловка, и она часто срабатывает.

Усилия по подрыву доверия к моей персоне стали очевидными, когда я получил письмо от репортера New York Daily News. Он писал, что изучал мое прошлое, в том числе мою задолженность по налоговым платежам и мое отношение к компании, снимающей видео для взрослых, акциями которой я владел восемь лет назад. Поскольку Daily News – малоформатная газета, главным образом печатающая сенсационный низкопробный материал, я решил не отвечать: не было смысла привлекать еще большее внимание к вопросам, которые были подняты.

Но в тот же день я получил послание от корреспондента Times Майкла Шмидта, который также решил написать о моей налоговой задолженности в прошлом. Каким образом обе газеты одновременно сумели выяснить столь малоизвестные детали моей жизни, остается загадкой, но, по всей видимости, Times решил, что мои прошлые долги достойны освещения в печати – несмотря на то что газета отказалась предоставить какое-либо рациональное объяснение этому.

Вопросы были довольно банальны и явно предназначались для того, чтобы замарать мою репутацию. В конечном счете Times решила не публиковать историю. Напротив, газета Daily News в своей статье даже умудрилась рассказать о конфликте, который произошел около десяти лет назад, когда моя собака превысила вес, разрешенный уставом кондоминиума.

Клеветническая кампания была предсказуемой, но попытка оспорить мой статус журналиста – нет, и она могла привести к серьезным последствиям. Началом этой кампании стала та самая статья New York Times от 6 июня. Ее заголовок пытался приписать мне нежурналистский статус: «В центре обсуждений блогер, изучающий вопросы слежки». Как бы ни был плох этот заголовок, интернет-вариант был еще хуже: «Источник утечки информации – активист, протестующий против слежки».

Специалист по связям с общественностью Маргарет Салливан раскритиковала заголовок, который показался ей «пренебрежительным». Она добавила: «Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы быть блогером, – я сама блогер. Но когда СМИ использует этот термин, оно таким образом пытается сказать: “Ты не один из нас”».

Автор статьи упорно продолжал называть меня как угодно, только не «журналистом» или «репортером». Он объявил меня «юристом» и сообщил о том, что я давно являюсь «блогером» (на самом деле я не занимаюсь юриспруденцией уже шесть лет и долгие годы работаю корреспондентом в крупнейших новостных изданиях, кроме этого, было опубликовано четыре моих книги). В статье говорится, что в какой-то мере я веду себя «как журналист» и что мои наблюдения «необычны» не из-за того, какого «мнения» я придерживаюсь, а из-за того, что я «редко работал с редакторами».

Затем СМИ начали обсуждать, действительно ли я являюсь «журналистом» или меня следует называть иначе. Наиболее распространенной альтернативой стало слово «активист». Никто не потрудился выяснить значения данных слов, полагаясь вместо этого на известные клише. СМИ часто поступают так, когда их целью является «демонизация». После этого к человеку прилипает ничего не значащий ярлык.

Статус имеет значение по нескольким причинам. Во-первых, лишение звания «журналист» приводит к снижению правомерности информации. Во-вторых, превращение меня в «активиста» означает, что могут быть правовые, то есть уголовные, последствия моего поведения. Кроме того, существуют как официальная, так и неофициальная правовая защита, которая предоставляется журналистам и которая недоступна никому другому. Как правило, публикация журналистом каких-то правительственных секретов считается законной, но если им придал огласку не журналист, это совсем другое дело.

Намеренно или нет, но те, кто продвигал идею о том, что я не являюсь журналистом – несмотря на то что я писал для одной из старейших и крупнейших газет в западном мире, – облегчили для правительства объявление моих действий противозаконными. После того как New York Times провозгласила меня «активистом», Салливан, редактор газеты, признала, что «в нынешних условиях для мистера Гринвальда это может иметь решающее значение».

Под «нынешними условиями» понимались споры, охватившие Вашингтон, которые были связаны с тем, как власти обращаются с журналистами. Первое заключалось в том, что для выяснения источников, снабжавших газеты информацией, Министерство юстиции тайно получило доступ к электронным письмам и записям разговоров журналистов и редакторов.

Второй, более важный инцидент был обусловлен усилиями, которые приложило Министерство юстиции для определения личности другого источника, раскрывшего секретную информацию. В этих целях Министерство запросило у федерального суда ордер на чтение писем руководителя вашингтонского бюро телеканала Fox News Джеймса Розена.

В заявке на получение ордера юристы правительства назвали Розена «соучастником» источника в совершении уголовных преступлений, основывая свои доводы на том, что он получал секретные материалы. Это было шокирующее утверждение потому что, как выразилась New York Times, «ни один американский журналист никогда не был привлечен к ответственности за сбор и публикацию секретных сведений, поэтому становится очевидно, что администрация Обамы в погоне за лицами, раскрывающими секретную информацию, перешла на совершенно новый уровень».

Действия, которые описываются в запросе Министерства юстиции и которые оно считает преступными, – работа с источником для получения документов, использование записывающих устройств, а также «использование лести и обмана», чтобы убедить источник собрать всю необходимую информацию, – это то, что регулярно делает каждый журналист.

Как сказал вашингтонский репортер Оливер Нокс, Министерство юстиции уже «обвинило Розена в нарушении закона о шпионаже за поведение, которое попадает в рамки обычных действий репортера». Чтобы завести уголовное дело на Розена, необходимо установить уголовную ответственность за саму профессию журналиста.

Учитывая постоянные атаки администрации Обамы на лиц, раскрывающих секретную информацию, этот шаг, пожалуй, не был бы столь удивительным. В 2011 году New York Times написала, что Министерство юстиции, пытаясь отыскать человека, который стал источником Джеймса Розена, «получило доступ к сведениям о его телефонных звонках, финансах и путешествиях», в том числе «некоторые записи о его перелетах, а также три отчета о движении средств на его финансовых счетах».

Министерство юстиции пыталось заставить Розена раскрыть личность своего источника, намекая ему на тюремное заключение в случае, если он откажется это сделать. По всей стране журналисты были обеспокоены тем, как правительство обращается с Розеном: если возможно подвергнуть такой агрессивной атаке одного из самых образованных и защищенных законом журналистов-расследователей, то это может произойти с каждым из них.

Пресса отреагировала на происходящее с тревогой. Например, в одной из статей USA Today отмечалось, что «президент Обама борется против обвинений в том, что его администрация, по сути, начала охоту на журналистов», и приводились слова бывшего репортера Los Angeles Times Джоша Майера: «Существовала красная линия, которую никто из представителей власти не пересекал ранее. Администрация Обамы просто пролетела мимо нее». Джейн Майер, вызывающая всеобщее восхищение своими журналистскими расследованиями для New Yorker, написала в New Republic предупреждение о том, что преследование Министерством юстиции информаторов превратилось в атаку на журналистику в целом: «Это серьезное препятствие для работы над статьями. Это замораживает весь процесс и ставит журналистов в тупиковую ситуацию».

Комитет по защите журналистов – международная организация, которая следит за свободой печати, – в результате сложившейся ситуации был вынужден сделать первый доклад, посвященный Соединенным Штатам. Он был написан Леонардом Дауни, в прошлом исполнительным редактором Washington Post, и опубликован в октябре 2013 года. В этом документе Дауни заключил:

«Война администрации с информаторами и другие усилия, направленные на контроль информации, не были такими агрессивными… со времен администрации Никсона.

…30 профессиональных журналистов из различных новостных организаций в Вашингтоне…, у которых было взято интервью для написания этого доклада, не смогли вспомнить подобного прецедента».

В течение многих лет подавляющее большинство журналистов были влюблены в Барака Обаму. Теперь они заговорили о нем по-другому и совсем в иных терминах: как о представляющем серьезную угрозу для свободы печати и наиболее репрессивном в этом отношении лидере со времен Ричарда Никсона. Это был весьма примечательный переворот в отношении государственного чиновника, который пришел к власти, пообещав «наиболее прозрачную политику правительства в истории США».

Чтобы утихомирить разрастающийся скандал, Обама приказал генеральному прокурору Эрику Холдеру встретиться с представителями средств массовой информации и обсудить правила, регулирующие обращение Министерства юстиции с журналистами. Обама утверждал, что он «обеспокоен тем, что действия в рамках проверок утечек информации могут охладить пыл репортеров к проведению журналистских расследований, которые позволяют держать правительство под контролем», как будто это не он препятствовал процессу сбора информации именно таким образом.

На слушании в Сенате, проходившем 6 июня 2013 года (на следующий день после выхода первой разоблачительной статьи об АНБ в Guardian), Холдер пообещал, что Министерство юстиции никогда не будет в судебном порядке преследовать «никакого журналиста, выполняющего свою работу». Он добавил, что целью Министерства юстиции является лишь «идентификация и наказание чиновников, которые ставят под угрозу национальную безопасность, нарушая свои клятвы, а не преследование представителей прессы или препятствование им в выполнении их столь важной работы».

В некоторой степени это было желательное развитие событий: по всей видимости, администрация почувствовала реакцию журналистов и приняла решение хотя бы создать видимость свободы печати. Но в обещании Холдера зияла огромная дыра: в случае с Розеном из Fox News Министерство юстиции постановило, что работать с источником, чтобы «украсть» секретную информацию, выходит за рамки «журналистской деятельности». Таким образом, гарантии Холдеру зависели от взглядов Министерства юстиции на то, что такое журналистика, и на то, что входит и не входит в законное журналистское расследование.

На этом фоне усилия некоторых представителей средств массовой информации, направленные на то, чтобы исключить меня из категории «журналистов», когда они настаивали на том, что то, что я делаю, называется «активизм», а не журналистика и, следовательно, уголовно наказуемо, – несли в себе потенциальную опасность.

Первую явную попытку преследовать меня ознаменовало заявление нью-йоркского конгрессмена Питера Кинга, республиканца, который является председателем подкомитета Палаты представителей по вопросам терроризма и который созывал маккартистские слушания по угрозе террора «изнутри», исходящей от американской мусульманской общины (по иронии судьбы Кинг долгое время поддерживал Ирландскую республиканскую армию). Кинг сказал Андерсону Куперу из CNN, что журналисты, работающие над историями об АНБ, должны преследоваться, «если они раскопали эту секретную информацию по своей воле…, особенно что-то настолько масштабное». По его мнению, «против журналистов, раскрывающих информацию, которая может скомпрометировать национальную безопасность, должны быть приняты соответствующие меры».

Позже на телеканале Fox News Кинг уточнил, что он говорил именно обо мне:

«Я говорю о Гринвальде…, он не только раскрыл эту информацию, он сказал, что у него есть имена агентов ЦРУ, и он угрожал сообщить их. В последний раз, когда это произошло, в Греции был убит глава резидентуры ЦРУ… Я думаю, что [судебное преследование журналистов] должно быть целенаправленным, избирательным и очень редким. Но в данном случае, когда речь идет о ком-то, кто раскрывает секреты, подобные этому, и угрожает рассказать еще больше, – да, против него должны быть предприняты соответствующие действия».

То, что я угрожал раскрыть имена агентов ЦРУ, – это откровенная ложь, придуманная Кингом. Однако его замечания «прорвали трубу», и посыпались комментарии. Марк Тиссен из Washington Post, бывший спичрайтер Буша, написавший книгу, оправдывающую программу пыток в США, решил поддержать Кинга. Заголовок его статьи гласил: «Да, публикация секретов АНБ является преступлением». Обвинив меня в «нарушении главы 18 раздела 798 Кодекса США, согласно которому публикация секретной информации, раскрывающей шифровальные техники правительства, или перехват сообщений разведки являются преступной деятельностью». После этого он добавил, что «Гринвальд явно нарушил этот закон (как это сделал и Post, если уж на то пошло, опубликовав засекреченные сведения о программе АНБ PRISM)».

Алан Дершовиц объявил на CNN: «По моему мнению, Гринвальд совершенно точно совершил уголовное преступление». Дершовиц – известный защитник гражданских свобод и свободы печати, и все же он сказал, что моя статья «не граничит с преступностью – она является преступностью».

К критике присоединился генерал Майкл Хайден, который при Джордже Буше возглавлял сначала АНБ, а затем ЦРУ и реализовывал незаконную программу прослушивания телефонов. «Эдвард Сноуден, – написал он на CNN.com, – скорее всего, будет стоить стране очень дорого», а затем добавил, что «Гленн Гринвальд» является «соучастником и, как выражается Департамент юстиции, совершил гораздо более тяжкие проступки, чем Джеймс Розен с телеканала Fox».

Поначалу хор голосов, поднимающих вопрос о преследовании, ограничивался главным образом видными деятелями «правых», но после передачи Meet the Press число обвинителей значительно выросло.

Белый дом восхвалял передачу Meet the Press как удобное место для политических деятелей и другой элиты, где каждый без особых проблем мог донести до аудитории свое сообщение. Еженедельная программа NBC был названа Кэтрин Мартин, которая отвечает за связи с общественностью бывшего вице-президента Дика Чейни, «нашим лучшим форматом», поскольку Чейни был в состоянии «контролировать сообщение». Она сказала, что появление вице-президента на передаче «было тактикой, которую мы часто использовали». Действительно, видео с ведущим передачи Дэвидом Грегори, на котором он на ужине в Белом доме неуклюже, но с энтузиазмом пляшет под слова Карла Роува, стало вирусным, потому что оно ярко отражает суть этой программы: политики приходят на нее, чтобы укрепить собственную власть и послушать хвалебные речи, здесь слышатся только традиционные постулаты и разрешено высказывать лишь очень узкий диапазон взглядов.

Я был приглашен на программу в последнюю минуту и только потому, что без этого нельзя было обойтись. Несколькими часами ранее стало известно, что Сноуден покинул Гонконг и летит на самолете в Москву – резкий поворот событий, который, без сомнения, попал во все новости. У Meet the Press не было другого выбора, кроме как начать с этой истории, и как одного из очень немногих людей, которые общались со Сноуденом, меня попросили прийти на программу в качестве главного гостя.

В течение многих лет я жестко критиковал Грегори и теперь был готов получить в свой адрес соответствующие вопросы. Но такого вопроса от него я не ожидал: «Учитывая то, в какой степени вы подстрекали Сноудена совершить то, что он совершил, и помогали ему, даже в том, что он делает сейчас, почему вы, господин Гринвальд, не должны быть обвинены в преступлении?» В этом вопросе было столько неверных предпосылок, что мне пришлось задуматься, прежде чем я смог дать на него ответ.

Наиболее очевидной проблемой данного вопроса было значительное количество содержавшихся в нем необоснованных предположений. Утверждение «в какой степени» я «подстрекал Сноудена и помогал ему даже в том, что он делает сейчас», – это то же самое, что сказать «в тех случаях, когда мистер Грегори убивал своих соседей…» Это не что иное, как яркий пример агрессивного вопроса вроде «Когда вы перестали бить свою жену?»

Но помимо ложных доводов ведущий программы сделал странное заключение о том, что другие журналисты могут и должны преследоваться законом за выполнение своей работы. Вопрос Грегори подразумевал, что каждый журналист-расследователь в Соединенных Штатах, который работает с источником и получает засекреченную информацию, является преступником. Именно эта теория и именно такая обстановка привели к тому, что журналистские расследования стали такими опасными.

Как и следовало ожидать, Грегори называл меня как угодно, только не «журналистом». Он объявил: «Вопрос о том, являетесь ли вы журналистом, – это вопрос отдельных дебатов. Особенно учитывая то, что вы делаете».

Но Грегори не был единственным, кто отстаивал такую точку зрения. Никто из гостей, приглашенных на Meet the Press, не возразил ему по поводу того, что журналист за работу с источником может преследоваться по закону. Чак Тодд из NBC поддержал Грегори, поднимая «вопросы» о том, что он назвал моей «ролью» в «заговоре»:

«Гленн Гринвальд… насколько он был вовлечен в заговор?.. Помимо получателя информации у него была еще какая-то роль? Он собирается отвечать за свои действия? Вы знаете, здесь необходимо – необходимо – необходимо обсудить правовые вопросы».

В одной из программ Reliable Sources на CNN эту тему рассматривали, в то время как на экране было написано: «Должен ли Гленн Гринвальд быть наказан законом?»

Уолтер Пинкус из Washington Post, который в 1960-х от имени ЦРУ шпионил за студентами из Соединенных Штатов, уехавшими учиться за границу, написал статью, в которой отстаивал мнение, что Лора, Сноуден и я участвовали в секретном заговоре, которым руководил основатель WikiLeaks Джулиан Ассанж. В статье было такое огромное количество фактических ошибок (о которых я сообщил Пинкусу в открытом письме), что Washington Post была вынуждена напечатать необычайно большое, состоящее из трех абзацев и двухсот слов опровержение, признав свои ошибки.

В своей программе на CNBC финансовый обозреватель New York Times Эндрю Росс Соркин сказал:

Я чувствую, что: а) мы проигрываем эту игру, мы даже позволили [Сноудену] добраться до России; б) очевидно, что китайцы ненавидят нас за то, что мы вообще выпустили его из страны. …Я бы арестовал его, и теперь я бы хотел арестовать Гленна Гринвальда, журналиста, который, по всей видимости, хочет помочь ему добраться до Эквадора.

Тот факт, что репортер из Times – газеты, которая добралась до Верховного суда, чтобы опубликовать документы Пентагона, – выступает за мой арест, является ярчайшим свидетельством преданности большого числа журналистов правительству Соединенных Штатов. Но в конечном счете криминализация журналистских расследований будет иметь серьезные последствия для газет и их сотрудников. Позже Соркин извинился передо мной, но его замечания показали скорость и легкость, с которыми подобные обвинительные утверждения набирают обороты.

К счастью, американская пресса не была единодушна в поддержании этой точки зрения. В действительности угроза криминализации побудила многих журналистов сплотиться в поддержку моей работы. На различных программах крупных телеканалов ведущие были скорее заинтересованы в информации, которая была раскрыта, нежели в демонизации тех, кто принимал в этом участие. В течение недели после программы Грегори обсуждался заданный мне осуждающий вопрос. Huffington Post написала: «Мы все еще не можем поверить, что Дэвид Грегори спросил это у Гленна Гринвальда».

Тоби Харнден, руководитель вашингтонского подразделения британской Sunday Times, написал в Twitter: «Зимбабве Мугабе посадило меня в тюрьму за то, что я “занимался журналистской деятельностью”. Неужели Дэвид Грегори говорит о том, что Америка Обамы должна сделать то же самое?» Огромное количество журналистов из New York Times, Post и ряда других изданий защищали меня в публичных выступлениях и личных беседах. Но никакая поддержка не может противостоять тому факту, что часть журналистов выступала за санкции и уголовную ответственность за проведение журналистских расследований.

Мои знакомые юристы и другие консультанты пришли к выводу, что существует реальный риск ареста, если я вернусь в Соединенные Штаты. Я пытался найти хотя бы одного человека, чьему суждению я доверял, который сказал бы мне, что такого риска нет, что сама мысль о том, что Министерство юстиции будет преследовать меня в судебном порядке, абсурдна. Но никто мне этого не сказал. По общему мнению, Министерство юстиции не будет открыто действовать против меня и моей статьи, желая избежать видимости «преследования журналистов». Скорее, правительство придумает теорию, согласно которой преступления, совершенные мной, не попадают под характеристику журналистской деятельности. В отличие от Бартона Геллмана из Washington Post перед публикацией истории я приехал в Гонконг, чтобы встретиться со Сноуденом; с того момента как он прибыл в Россию, я регулярно разговаривал с ним и как внештатный журналист опубликовал истории об АНБ в газетах по всему миру. Министерство юстиции может пытаться утверждать, что я «подстрекаю» Сноудена и «содействую» ему в сборе информации, или что я помог «преступнику» избежать справедливости, или что моя работа с иностранными газетами являлась шпионажем.

Нельзя не отметить, что мои комментарии об АНБ и правительстве США были довольно агрессивными и дерзкими. Несомненно, правительство желает наказать человека, ответственного за то, что было названо самой разрушительной утечкой в истории страны, если не для облегчения институциональной ярости, то как минимум для устрашения других. Но поскольку этот человек благополучно проживал под щитом политического убежища в Москве, Лора и я стали следующими мишенями.

В течение многих месяцев несколько адвокатов, обладающих хорошими связями в Министерстве юстиции, пытались получить неформальные гарантии того, что меня не будут преследовать. В октябре, спустя пять месяцев после выхода первой статьи, конгрессмен Алан Грейсон написал генеральному прокурору Холдеру о том, что видные политические деятели требуют моего ареста и что ранее я был вынужден отклонить приглашение для дачи показаний перед Конгрессом об АНБ из-за опасения по поводу возможного судебного преследования. Он закончил письмо следующими словами:

Мне жаль это слышать, поскольку (1) выполнение работы журналиста не является преступлением; (2) наоборот, она защищена Первой поправкой; (3) статьи мистера Гринвальда позволили мне и другим членам Конгресса узнать о ряде серьезных широко распространенных нарушений закона и конституционных прав, совершенных агентами правительства.

В послании спрашивалось, намерено ли Министерство юстиции предъявить мне обвинение и «арестует ли меня Министерство юстиции, Агентство национальной безопасности или любое другое учреждение федерального правительства», как только я вернусь в Соединенные Штаты. Но, как в декабре сообщила Orlando Sentinel, Грейсон так и не получил ответа на свое письмо.

В конце 2013 и в начале 2014 года угроза преследования только росла, поскольку правительственные чиновники продолжали проводить четко скоординированную атаку, направленную на придание моей работе криминального оттенка. В конце октября глава АНБ Кит Александер, недвусмысленно ссылаясь на мои статьи, напечатанные по всему миру, жаловался, что «газетные репортеры готовы продать все, что у них есть, а сейчас у них есть 50 000 документов», и холодно заявил, что «нам – правительству – приходится придумывать способы, как это остановить». На слушаниях в январе председатель комитета по разведке Майк Роджерс неоднократно повторял директору ФБР Джеймсу Корни, что некоторые из журналистов «продают украденное имущество», что делает их «преступниками» и «ворами», а затем уточнил, что имел в виду меня. Когда я начал писать для канадских СМИ статьи о канадской разведке, спикер парламента от лица правого крыла Стивен Харпер осудил меня, назвав «порношпионом», и обвинил CBC в покупке у меня украденных документов. В Соединенных Штатах директор национальной разведки Джеймс Клеппер начал использовать уголовный термин «соучастники» по отношению к журналистам, освещающим дела АНБ.

Я верил в то, что вероятность моего ареста при возвращении в Соединенные Штаты составляет меньше 50 %, даже если только по причинам имиджа правительства и споров по всему миру. Потенциальное пятно на правлении Обамы, который в этом случае стал бы первым президентом, привлекшим к уголовной ответственности журналиста за то, что тот выполнял свою работу, как мне казалось, было достаточным сдерживающим фактором. Но если события недавнего прошлого и доказали что-то, так это то, что правительство под прикрытием интересов национальной безопасности готово совершить массу неприемлемых поступков, не думая о том, как воспримет их поведение остальной мир. Последствия того, что мое предположение могло быть ошибочным (а это означало бы для меня – оказаться в наручниках и быть обвиненным в шпионаже, предстать перед федеральной судебной системой, которая зарекомендовала себя до бесстыдства лояльной Вашингтону в данных вопросах), были слишком значительными, чтобы просто игнорировать их. Я был полон решимости вернуться в Соединенные Штаты сразу, как только у меня будет более полное понимание того, чем я рискую. Между тем вне досягаемости были моя семья, друзья и возможность говорить в Соединенных Штатах о важных вещах, связанных с работой, которую я делал.

Уже то, что адвокаты и конгрессмен считали риск реальным, само по себе необычно – это явный признак того, что свобода печати нарушается. А факт присоединения журналистов к заявлениям о том, что моя работа является уголовным преступлением, стало свидетельством триумфа пропаганды правительства, которое теперь могло полагаться на квалифицированных специалистов, проделывающих всю работу за него и приравнивающих журналистские расследования к совершению преступления.

Конечно, выпады против Сноудена были гораздо жестче. Но события развивались в одном направлении. Ведущие обозреватели, которые вообще ничего не знали о Сноудене, мгновенно воспользовались тем же сценарием, чтобы подорвать его авторитет. Через несколько часов после того, как им стало известно имя разоблачителя, они дружно очернили его характер и мотивы. Они вторили друг другу в том, что им двигали не его убеждения, а «нарциссизм, ищущий славы».

Ведущий CBS News Боб Шиффер назвал Сноудена «самовлюбленным молодым человеком», который думает, что «он умнее, чем все остальные». Джеффри Тубин из New Yorker объявил его «чрезвычайно самовлюбленным человеком, который заслуживает того, чтобы отправиться в тюрьму». Ричард Коэн из Washington Post сказал, что Сноуден «не параноик, он просто самовлюбленный», ссылаясь на статью, в которой было написано, что разоблачитель накрылся одеялом, чтобы его пароль нельзя было отследить с помощью камеры, установленной над рабочим местом. После этого Коэн сделал странное замечание о том, что Сноуден «войдет в историю как переодетая Красная Шапочка» и что его предполагаемые мечты о славе будут разрушены.

Эти характеристики смешны. Сноуден сказал, что принял решение исчезнуть из поля зрения и не давать ни одного интервью. Он понимал, что СМИ любят персонализировать каждую историю, и он хотел, чтобы в центре оставалась массовая слежка, которую осуществляет АНБ, а не он сам. Верный своему слову, Сноуден отказался от всех приглашений средств массовой информации. В течение многих месяцев я ежедневно получал звонки и электронные письма практически от всех каналов Соединенных Штатов и известных журналистов, умолявших предоставить им шанс поговорить со Сноуденом. Ведущий программы Today Мэтт Лауэр звонил несколько раз, чтобы продемонстрировать серьезность собственных намерений; представители 60 minutes были настолько навязчивы, что я перестал принимать их звонки; Брайан Вильямс направлял ко мне нескольких своих представителей. Если бы Сноуден захотел, он мог бы проводить дни и ночи, давая интервью в самых влиятельных телевизионных программах.

Но он был непоколебим. Я передавал ему просьбы журналистов, и он уклонялся от них, чтобы пресса могла сосредоточиться на информации, которую он раскрыл об АНБ. Странное поведение для самовлюбленного человека, ищущего славы и признания.

Новые характеристики личности Сноудена не заставили себя ждать. Журналист Дэвид Брукс из New York Times насмехался над ним на том основании, что он «не учился в колледже». Брукс постановил, что Сноуден является символом «растущей волны недоверия, коррозивного распространения цинизма, изнашивания социальной ткани и появления людей, которые настолько эгоистичны в своих взглядах, что не понимают, как взаимодействовать с другими и заботиться об общем благе».

Роджер Саймон из Politico назвал Сноудена «неудачником», потому что он «бросил учебу в школе». Конгрессмен от демократов Дебби Вассерман-Шульц, которая также является председателем национального комитета демократической партии, осудила Сноудена, который только что разрушил свою жизнь, чтобы раскрыть информацию об АНБ, и назвала его «трусом».

Конечно, патриотизм Сноудена был поставлен под сомнение. Поскольку он уехал в Гонконг, был сделан вывод о том, что он, вероятно, является шпионом китайского правительства. «Нетрудно догадаться, что Сноуден был двойным китайским агентом и быстро переметнулся на сторону противника», – объявил представитель партии республиканцев Мэтт Маковяк.

Но когда Сноуден покинул Гонконг, чтобы через Россию отправиться в Латинскую Америку, он автоматически превратился из китайского шпиона в русского. Люди вроде конгрессмена Майка Роджерса выдвинули это обвинение, не имея никаких доказательств и вопреки тому факту, что Сноуден оказался в России только потому, что США аннулировали его паспорт, а затем запугали такие страны, как Куба, чтобы те отменили свое соглашение о его безопасном проезде. Кроме того, зачем русскому шпиону ехать в Гонконг или работать с журналистами и раскрывать себя? Не проще ли передать секретные сведения своему руководству в Москве? Заявление лишено всякого смысла и не имеет под собой оснований. Однако это не стало препятствием для его распространения.

Среди наиболее безрассудных и необоснованных инсинуаций можно привести высказывания New York Times. Газета утверждала, что покинуть Гонконг Сноудену позволило китайское, а не гонконгское правительство. Затем автор статьи попытался весьма цинично дискредитировать Сноудена: «Два специалиста, работающие на крупные государственные шпионские организации Запада, сказали, что они считают, что китайскому правительству удалось получить доступ к информации, содержащейся на четырех ноутбуках, которые, как сообщил Сноуден, он привез с собой в Гонконг».

У New York Times не было никаких доказательств того, что китайское правительство получило информацию Сноудена об АНБ. Статья просто приводила читателей к этому заключению, предоставляя мнение двух анонимных «специалистов», которые «считают», что это могло произойти.

На момент выхода данной публикации Сноуден застрял в московском аэропорту и не имел доступа к Интернету. Как только Сноуден вновь вышел на связь, он категорично заявил, что не передавал данные ни Китаю, ни России: «Я никогда не давал никакой информации никакому правительству, и они не могли получить информацию с моих ноутбуков».

На следующий день после заявления Сноудена Маргарет Салливан раскритиковала Times за опубликованную ими статью. Она взяла интервью у Джозефа Кана, редактора газеты, который сказал, что «очень важно правильно понять сообщение из этой статьи в том виде, в котором оно было представлено: было высказано предположение о том, что могло произойти, основанное на мнении двух специалистов, не утверждавших, что они обладают точным знанием ситуации». Салливан отметила, что «два предложения в середине статьи Times по такому деликатному вопросу – хотя они могут и не быть центральной темой – способны повлиять на ход дискуссии и навредить репутации человека». В заключении она согласилась с читателем, который пожаловался на статью: «Я читаю Times, потому что хочу знать правду. Домыслы журналистов я могу прочитать где угодно».

Выпускающий редактор Times Джилл Абрамсон передала через Джанин Гибсон сообщение для Guardian, пытаясь убедить газету сотрудничать по вопросам, связанным с историей об АНБ: «Пожалуйста, передайте Гленну Гринвальду лично, что я полностью согласна с ним в том, что нам не следовало утверждать, будто Китай “получил доступ” к информации на ноутбуках Сноудена. Это было безответственно».

Похоже, Гибсон ожидала, что я буду доволен этим, но как мог выпускающий редактор, сделавший вывод о том, что статья может нанести вред и что ее публикация является безответственной, пустить ее в печать или как минимум не написать к ней пояснение?

Даже если оставить в стороне факт отсутствия доказательств, не имеет смысла само утверждение о том, что можно было получить доступ к информации на ноутбуках Сноудена. Уже несколько лет люди не используют ноутбуки для транспортировки больших объемов данных. Еще до того, как ноутбуки получили повсеместное распространение, массивы документов сохраняли на дисках; а сейчас – на внешних винчестерах. Это правда, что в Гонконге у Сноудена было с собой четыре ноутбука, каждый из которых был необходим в целях безопасности, но они не имели никакого отношения к количеству документов, которые он перевозил. Документы, зашифрованные с помощью современных криптографических методов, были на внешних дисках. Проработав хакером на службе в АНБ, Сноуден знал, что Агентство не сможет их взломать, не говоря уже о китайских или российских спецслужбах.

Акцент, сделанный на количестве ноутбуков Сноудена, был способом сыграть на невежестве и страхе людей: он получил доступ к такому большому количеству документов, что ему потребовалось четыре ноутбука, чтобы сохранить их все! Но если бы китайцам и удалось каким-то образом добраться до ноутбуков Сноудена, они бы не нашли там ничего ценного.

Столь же бессмысленным было заявление, что Сноуден пытался спастись, выдавая секреты правительства. Он разрушил свою жизнь и рисковал свободой, чтобы рассказать миру о секретной системе массовой слежки потому, что, по его мнению, она должна быть остановлена. То, что он вдруг передумал и решил помочь Китаю или России улучшить их способы слежения только потому, что хотел избежать тюрьмы, является ложью.

Все эти утверждения ничего не значили, но ущерб был нанесен. В любом обсуждении, транслировавшемся по телевизору и посвященном АНБ, участвовал кто-то, кто утверждал, не встречая особых возражений, что в настоящее время благодаря Сноудену в распоряжении Китая находятся наиболее важные секреты Соединенных Штатов. Под заголовком «Почему Китай позволил Сноудену уйти» New Yorker сообщил своим читателям: «“Они получили от него все, что хотели”. Специалисты в области разведки, о которых говорилось в Times, считают, что “китайскому правительству удалось получить доступ к информации, содержащейся на четырех ноутбуках, которые, как сообщил Сноуден, он привез с собой в Гонконг”».

Демонизация личностей тех, кто бросает вызов политической власти, в том числе в средствах массовой информации, – давняя тактика, используемая Вашингтоном. Одним из первых и, пожалуй, наиболее ярких примеров подобных методов было то, как администрация Никсона обращалась с разоблачителем документов Пентагона Дэниэлом Эллсбергом. Тогда власти даже проникли в офис его психоаналитика, чтобы украсть записи о нем и разузнать все о его сексуальных связях. Такая тактика может показаться бессмысленной: как раскрытие личной информации способно повлиять на свидетельства в пользу государственного обмана? Эллсберг отлично это понял: люди не хотят иметь ничего общего с тем, кто был дискредитирован или публично унижен.

Такая же тактика была использована, чтобы навредить репутации Джулиана Ассанжа, еще до того как он был обвинен двумя женщинами из Швеции в сексуальных преступлениях. Стоит отметить, что нападки на Ассанжа делали те же самые газеты, которые работали с ним и WikiLeaks и получили выгоду от информации, предоставленной Челси Мэннингом.

Статья New York Times, посвященная материалам о войне в Ираке, – а там были тысячи секретных документов, детализирующих творящиеся в Ираке зверства и злоупотребления властью со стороны военных США и их иракских союзников, – попала на первую страницу. При этом репортер Джон Бернс преследовал единственную цель – изобразить Ассанжа странной и параноидной личностью.

В статье описано, как Ассанж «регистрируется в отелях под вымышленными именами, красит волосы, спит на диванах и полу и использует вместо кредитных карт наличные деньги, часто заимствованные у друзей». Журналист отметил, что Ассанжу присущи «хаотичное и высокомерное поведение», «мания величия» и что недоброжелатели «обвиняют его в проведении вендетты против Соединенных Штатов». Кроме того, Джон Бернс добавил «психиатрический диагноз», поставленный одним из недовольных волонтеров WikiLeaks: «Он не в своем уме».

Определение Ассанжа как сумасшедшего, которому свойственны бредовые идеи, стало основной тактикой политиков и New York Times. В одной статье Билл Келлер цитирует корреспондента Times, который описал Ассанжа как «похожего на нищего, взъерошенного, одетого в выцветшую светлую спортивную куртку и свободные штаны с большими карманами, испачканную белую рубашку, потрепанные кроссовки и грязные белые носки, собравшиеся гармошкой на его лодыжках. От него пахло так, как будто он не мылся несколько дней».

Times задала тон и в обсуждении Мэннинга, настаивая, что тот стал осведомителем не потому, что придерживался определенных убеждений или того потребовала его совесть, а из-за расстройства личности и психической неустойчивости. Во множестве статей говорилось без всяких доказательств, что факты его биографии, начиная с издевательств в армии и заканчивая проблемами с отцом, и послужили основными мотивами придания огласке столь важных секретных документов.

Приписывание инакомыслящим людям расстройства личности вряд ли можно считать американским изобретением. Советских диссидентов регулярно отправляли в психиатрические больницы, а китайских – до сих пор заставляют лечиться от психических заболеваний. Существуют очевидные причины для осуществления нападок личного характера на тех, кто критикует существующее положение дел. Как уже отмечалось, одна из них заключается в том, что действия разоблачителя становятся менее эффективными: никто не хочет общаться и помогать странным или сумасшедшим людям. Другая причина – сдерживание: если диссиденты изгоняются из общества, это превращается в вескую причину не становиться одним из них.

Но основным мотивом является логическая необходимость. Для хранителей статус-кво нет ничего по-настоящему неправильного в существующем порядке вещей и в том, как организована власть, – они просто принимают все так, как есть. Поэтому любой, кто отказывается это делать и утверждает, что так не должно быть, – особенно тот, кто верит в это достаточно сильно для того, чтобы предпринять радикальное действие, – по определению, должен быть эмоционально неустойчивым и психически недееспособным.

Иными словами, есть всего два варианта: повиновение власти или радикальное несогласие с ней. Первый вариант считается нормальным и правильным выбором, только если второй воспринимается как сумасшедший и нелегитимный. Защитники статус-кво уверены, что между психическим заболеванием и радикальными оппозиционными взглядами существует не просто корреляция. Для них решительное несогласие с действующей властью является свидетельством, даже доказательством тяжелого расстройства личности.

Но здесь и кроется обман: расхождение во взглядах с существующей властью предполагает моральный или идеологический выбор, в то время как подчинение – нет. Исходя из ложной предпосылки, общество уделяет большое внимание мотивам инакомыслящих, но при этом не интересуется мотивами тех, кто подчиняется нашему правительству. Послушание по умолчанию считается естественным состоянием.

В действительности как соблюдение, так и нарушение правил включают моральный выбор, и оба варианта действий могут сказать нечто важное о человеке. Вопреки распространенному убеждению, что радикальное расхождение во взглядах с властями означает расстройство личности, – может быть правдой и обратное: при столкновении с грубой несправедливостью отказ от инакомыслия является признаком дефекта характера или морального падения.

Профессор философии Питер Ладлоу написал в New York Times о том, что «утечка, разоблачение и хактивизм, встревожившие Вооруженные силы и разведывательные ведомства Соединенных Штатов», – деятельность, связанная с «поколением W». В качестве его представителей он называет Сноудена и Мэннинга.

Желание СМИ заняться психоанализом представителей поколения W совершенно естественно. Они хотят знать, почему эти люди действуют так, как они, работники СМИ, никогда не стали бы. Но что хорошо для одних, то хорошо и для других; если существуют психологические мотивы для раскрытия секретной информации и хактивизма, то существуют также и психологические мотивы для сплочения внутри системы со структурой существующей власти – в этом случае системы, в которой СМИ играют важную роль.

Аналогичным образом вполне возможно, что больна сама система, несмотря на то что люди внутри организации ведут себя в соответствии с ее этикетом и уважают существующие узы доверия.

Эта тема входит в круг тех, которые правительство сильнее всего старается избежать. Рефлексивная демонизация осведомителей выступает одним из способов, с помощью которых СМИ Соединенных Штатов защищают интересы власть предержащих. Это «угодничество» со стороны прессы носит настолько глубокий характер, что многие из правил журналистики были созданы именно для того, чтобы содействовать распространению сообщений правительства.

Возьмем, к примеру, представление, что раскрытие секретной информации является своего рода вредоносным или преступным деянием. На самом деле вашингтонские журналисты, которые применили эту точку зрения к Сноудену или ко мне, не осуждают любое раскрытие секретной информации. Они критикуют раскрытие информации только тогда, когда это вызывает недовольство правительства.

Реальность такова, что в Вашингтоне постоянно происходят утечки. Наиболее знаменитые и уважаемые журналисты, такие как Боб Вудворд, построили карьеру на том, что регулярно получали секретную информацию от источников, занимающих высокие посты, и публиковали ее. Чиновники постоянно обращаются в New York Times, чтобы сообщить конфиденциальную информацию, вроде появления беспилотных дронов-убийц или ликвидации Усамы бен Ладена. Бывший министр обороны Леон Панетта и сотрудники ЦРУ передали закрытую информацию директору Zero Dark Thirty в надежде, что фильм расскажет о политическом триумфе Обамы. (В то же время представители Министерства юстиции сообщили федеральному суду о том, что в целях защиты национальной безопасности они не могут предоставить информацию, раскрывающую операцию по ликвидации бен Ладена.)

Ни один штатный журналист не скажет вам, что представители власти, ответственные за подобную утечку информации, или журналисты, опубликовавшие такие материалы, должны быть наказаны по закону. Они рассмеются над самим предположением о том, что Боб Вудворд, который в течение многих лет делился с миром секретной информацией, и его источники в правительстве являются преступниками.

А все дело в том, что эти утечки были санкционированы Вашингтоном, служат интересам правительства Соединенных Штатов и, таким образом, являются целесообразными и приемлемыми. Вашингтон осуждает обнародование только той информации, которую чиновники предпочли бы скрыть.

Давайте рассмотрим, что произошло за несколько минут до того, как Дэвид Грегори высказал в передаче Meet the Press предположение о том, что за статью об АНБ меня следует арестовать. В начале интервью я сослался на сверхсекретное постановление, принятое в 2011 году Судом по контролю за внешней разведкой, о том, что существенная часть программы внутреннего наблюдения АНБ нарушает Конституцию и законодательные акты, регулирующие шпионаж. Я знал о постановлении только потому, что читал об этом в документах АНБ, которые Сноуден передал мне. На передаче Meet the Press я хотел рассказать об этом.

Однако Грегори решил поспорить со мной и сказал, что суд принял другое решение:

Что касается этого конкретного постановления суда, основываясь на том, что люди, с которыми я говорил, сказали мне, это был тот самый случай, когда в ответ на прошение суд ответил: «Хорошо, это вы можете получить, а это – нет. Это действительно выйдет за рамки дозволенного». Это значит, что прошение было отклонено или изменено, суд выступил в роли контролирующего органа и не подтвердил злоупотребление властью.

Дело здесь даже не в том, что именно решил суд (хотя когда восемь недель спустя вышло постановление, в нем действительно говорилось, что действия АНБ были незаконными). Гораздо важнее то, что Грегори утверждал, что он знал о решении суда, потому что его источники рассказали ему об этом, а он передал информацию всему миру.

Таким образом, за несколько минут до того как Грегори поднял вопрос о том, что из-за написания статьи об АНБ меня следует отдать под суд, он сам сообщил о совершенно секретной информации, полученной из правительственного источника. Но никто никогда не скажет, что Грегори следует судить из-за его работы. Применение тех же самых мер по отношению к ведущему Meet the Press и его источнику кажется нелепым.

Скорее всего, Грегори не способен понять, что его раскрытие информации и мое – это одно и то же, поскольку он сообщал информацию в интересах правительства, стремящегося защитить и оправдать свои действия, в то время как я делал обратное и против воли чиновников.

Это, конечно, совершенно не соответствует тому, что подразумевается под свободой печати. Идея «четвертой власти» заключается в том, чтобы подвергать сомнению действия тех, в чьих руках и сосредоточена власть. Пресса должна настаивать на прозрачности работы правительства, опровергать ложь, которую постоянно распространяет государство, чтобы защитить себя. Без такой журналистики злоупотребления властью неизбежны. Если все, что могут журналисты, – это прославлять политических лидеров, то зачем нужны гарантии свободы печати, прописанные в Конституции? Гарантии необходимы для того, чтобы журналисты могли делать противоположное.

Двойной стандарт, применяемый к публикации секретной информации, становится еще более очевидным, когда речь заходит о неписаных требованиях «журналистской объективности». Как мы постоянно повторяем, журналисты не выражают мнения, они просто сообщают факты.

Это очевидный обман тщеславной профессии. Восприятие и мнение человека по своей природе субъективны. На каждую статью о новостях оказывают влияние высокосубъективные культурные, националистические и политические взгляды автора. И каждый продукт журналистики служит интересам той или иной фракции.

Соответственно, различие существует не между журналистами, которые имеют свое мнение, и теми, кто его не имеет, – такой категории нет. Водораздел проходит между журналистами, которые откровенно высказывают свое мнение, и теми, кто его скрывает, делая вид, что таковое просто отсутствует.

Идея о том, что журналисты должны быть свободны от мнений, – это не одно из древних требований профессии; в действительности это сравнительно новая теория, которая приводит к нейтрализации сил журналистики. Возможно, это даже является ее целью.

Эта недавно возникшая точка зрения отражает то, что, по мнению Джека Шафера, обозревателя Reuters, мы сейчас и наблюдаем – «печальную преданность корпоративистскому идеалу журналистики» и «болезненное отсутствие понимания истории». С момента появления журналистики в Соединенных Штатах самые лучшие ее примеры, имеющие наибольшее влияние, зачастую включали в себя борьбу с несправедливостью. Корпоративистский журнализм, в котором нет мнения и нет души, отнял у профессии самые лучшие ее качества, сделав работу репортера несущественной: она больше не угрожает никому влиятельному, как этого и хотело правительство.

Помимо того что в подобном подходе к освещению событий содержится внутренняя проблема, стоит отметить, что правило практически никогда не соблюдают те, кто утверждают, будто считают его верным. Штатные журналисты постоянно высказывают свое мнение по целому ряду спорных вопросов, и при этом их не лишают профессионального статуса. Но это происходит тогда, когда эти мнения санкционированы Вашингтоном.

Во время споров об АНБ ведущий программы Face the Nation Боб Шиффер принял сторону АНБ и осудил Сноудена. То же самое сделал Джеффри Тубин, корреспондент New Yorker и CNN. Джон Бернс, репортер New York Times, освещавший войну в Ираке, поддерживал вторжение и даже называл американские войска «мои освободители» и «посланники ангелов». Кристиан Аманпур из CNN все лето 2013 года отстаивала использование военных сил в Сирии. Однако их позиции не были названы «активизмом», потому что, несмотря на повсеместное благоговение перед объективностью, на самом деле для журналистов не существует никакого запрета высказывать свое мнение.

Как и правило против разглашения секретной информации, «правило» объективности не является таковым. Скорее, это средство продвижения интересов доминирующего политического класса. Поэтому «слежка АНБ законна и необходима», или «война в Ираке справедлива», или «Соединенные Штаты должны были вторгнуться в эту страну» – это мнения, приемлемые для журналистов. И такие примеры можно найти повсюду.

«Объективность» означает не более чем мнение, отражающее взгляды Вашингтона и служащее интересам правительства. Мнения вызывают проблемы только тогда, когда они отклоняются от допускаемого Вашингтоном диапазона.

Объяснить враждебное отношение к Сноудену нетрудно. Куда сложнее объяснить враждебное отношение к репортеру, рассказавшему историю Сноудена. Частично оно было связано с соперничеством и частично – с желанием отомстить мне за все те годы, когда я, как профессионал, критиковал работу ведущих журналистов Соединенных Штатов. Свою роль сыграли и злость, а также стыд, вызванный правдой, всплывшей о журналистике: сообщение, возмущающее правительство, обнаруживает реальную роль, которую играет основная масса представителей прессы в укреплении существующей власти.

Но, несомненно, самым значительным поводом для вражды было то, что ведущие журналисты приняли правило, согласно которому они должны выступать от лица государства, особенно в отношении вопросов, касающихся национальной безопасности. Таким образом, получается, что, как и самим чиновникам, им приходится презирать тех, кто бросает вызов или пытается подорвать авторитет правительства.

Идеал репортера окончательно забыт. Раньше многие, кто только начинал карьеру журналиста, были склонны противопоставлять себя власти, а не служить ей не только в вопросах, связанных с идеологией, но и в личностном плане. Выбор профессии журналиста практически гарантировал получение статуса аутсайдера: репортеры мало зарабатывали, профессия не считалась престижной и, как правило, в большинстве случаев не приносила большой славы.

Сегодня все изменилось. СМИ скупили крупнейшие мировые корпорации, и ведущие журналисты являются высокооплачиваемыми сотрудниками. От остальных работников они отличаются тем, что вместо продажи банковских услуг или финансовых инструментов от имени этой корпорации торгуют продукцией средств массовой информации. Их карьера определяется той же схемой в точно таких же условиях: чем больше они порадуют свое начальство и чем лучше они будут продвигать интересы компании, тем быстрее будет развиваться их карьера.

Те, кто добивается успеха в структуре крупных корпораций, как правило, обладают большим опытом в том, как доставить руководству удовольствие, а не в том, как подорвать его авторитет. Отсюда следует, что тех, кто преуспевает в корпоративной журналистике, отличает способность приспосабливаться к власти. Они отождествляют себя с ней и знают, как служить ей, а не как с ней бороться.

Доказательства представлены в изобилии. Мы знаем о том, как New York Times по воле Белого дома расправился с историей Джеймса Райзена о программе АНБ по незаконной прослушке 2004 года; редактор газеты в то время описал причины такого поведения как «совершенно неадекватные». В аналогичном инциденте в Los Angeles Times в 2006 году редактор Дин Бакет не дал хода статье о секретном сотрудничестве между AT&T и АНБ, написанной на основе информации, предоставленной информатором Марком Клейном. Последний передал пакет документов, описывающих конструкцию секретной комнаты в их офисе в Сан-Франциско, где АНБ установило специальные устройства, чтобы перенаправлять телефонный и интернет-трафики клиентов телефонной компании в офисы Агентства.

Как сообщил Клейн, документы показывали, что АНБ «следит за личной жизнью миллионов невинных американцев». Но, как в 2007 году Клейн рассказал ABC News, Бакет запретил публикацию этой истории «по просьбе тогдашних директоров Национальной разведки – Джона Негропонте и АНБ – генерала Майкла Хайдена». Вскоре после этого Бакет возглавил вашингтонский офис New York Times, а затем был назначен на должность главного редактора газеты.

Тот факт, что Times с такой готовностью начала служить государственным интересам, не стал сюрпризом. Редактор Маргарет Салливан отметила, что Times, возможно, стоит взглянуть на себя в зеркало, потому что сотрудники издания пытаются понять, почему такие информаторы, как Челси Мэннинг и Эдвард Сноуден, раскрывающие важные секреты Агентства национальной безопасности, не ощущают себя в полной мере комфортно и не чувствуют достаточной мотивации, чтобы передать имеющуюся у них информацию напрямую в Times. Это правда, что New York Times опубликовал немало документов, сотрудничая с WikiLeaks, но вскоре после этого бывший исполнительный редактор Билл Келлер постарался дистанцироваться от своего партнера: он публично подчеркнул гнев администрации Обамы по отношению к WikiLeaks и их мнение об «ответственном» подходе New York Times к публикации материала.

И во многих других случаях Келлер с гордостью рассказывал всему миру о своих отношениях с Вашингтоном. В 2011 году при обсуждении переписки, полученной WikiLeaks, на BBC Келлер пояснил, что Times принимает от правительства указания о том, что ей следует и что не следует публиковать. Ведущий программы недоверчиво спросил: «Вы хотите сказать, что вы заранее обращаетесь к правительству и спрашиваете у него: “Как насчет этого, этого и еще вот этого? Можем ли мы напечатать это? И еще вот это?” и таким образом вы получаете разрешение?» Другой гость передачи дипломат Великобритании Карн Росс сказал, что комментарий Келлера заставил его задуматься, стоит ли человеку, если у него есть информация вроде этой, идти в New York Times: «Это удивительно, что New York Times спрашивает разрешение правительства на публикацию подобных материалов».

Но в подобном сотрудничестве СМИ и Вашингтона нет ничего удивительного. Например, журналисты принимают официальную позицию правительства в спорах с иностранными оппонентами и редактируют материал, основываясь на том, как лучше всего представить «интересы США», как выражается правительство. Это является нормой. Джек Голдсмит, представитель Министерства юстиции при Буше, приветствовал то, что он назвал «феноменом, который недооценивают: патриотизм американской прессы». Под этим он понимал то, что американские СМИ, как правило, проявляют лояльность по отношению к правительству. Он процитировал тогдашнего директора АНБ Майкла Хайдена, отметившего, что американские журналисты демонстрируют «желание работать с нами», но с зарубежной прессой, добавил он, – «это очень и очень трудно».

Отождествление СМИ с правительством укрепилось в результате действия различных факторов, одним из которых выступает социально-экономический. Многие из влиятельных журналистов Соединенных Штатов в настоящее время являются мультимиллионерами. Они живут в тех же районах, что и политические деятели и финансовая элита, на которых они работают в качестве сторожевых псов. Они посещают те же собрания, у них тот же круг друзей, их дети ходят в те же элитные частные школы.

Это одна из причин, по которой журналисты и правительственные чиновники так легко могут меняться рабочими местами. Через вращающуюся дверь офисов СМИ они попадают на выгодные позиции в Вашингтоне, точно так же правительственные чиновники часто покидают свой пост в обмен на выгодный контракт со СМИ. Джей Карни и Ричард Стенгел из журнала Time сейчас работают в правительстве, а помощники Обамы Дэвид Аксельрод и Роберт Гиббс – в MSNBC. Это, скорее, можно назвать горизонтальным карьерным ростом, нежели сменой карьеры: переход осуществить настолько просто именно потому, что и журналисты, и политики служат одним и тем же интересам.

В Соединенных Штатах журналисты больше не являются внешней силой. Их работа полностью интегрирована в деятельность доминирующей в стране политической власти. В культурном, эмоциональном и социально-экономическом плане они – одинаковые. Богатые, знаменитые, «свои». Журналисты не хотят подрывать существующее положение вещей потому, что государство так щедро вознаграждает их. Как и все придворные, они стремятся защитить систему, подарившую им привилегии, и с презрением относятся к тем, кто бросает этой системе вызов.

Остается всего лишь один шаг до полной идентификации с потребностями политических деятелей. Таким образом, прозрачность работы не может принести ничего хорошего; журналистика, оспаривающая власть, представляет собой опасность и, возможно, даже является преступной. А политическим лидерам следует разрешить осуществлять свою власть в темноте.

В сентябре 2013 года на это обратил внимание Сеймур Херш, репортер, получивший Пулитцеровскую премию, который рассказал о резне в Сонгми и скандале с Абу-Грейб. В интервью для Guardian Херш сообщил, что он против «робости журналистов в Америке, их неспособности оспаривать действия Белого дома или становиться непопулярными посланниками истины». Он сказал, что New York Times слишком много времени тратит на то, чтобы «носить воду для Обамы». По его мнению, «правительство систематически лжет» и «тем не менее еще не появился ни один левиафан в американских СМИ, телевизионных сетях или крупных печатных изданиях», который бросил бы ему вызов.

Предложением Херша «о том, как исправить журналистику», было «закрыть бюро новостей NBC и ABC, уволить 90 % редакторов и вернуться к основам, к тому, что называется работой журналистов», что означает быть аутсайдером. «Начните нанимать редакторов, которых вы не можете контролировать», – посоветовал Херш. «Смутьяны не получают повышения», – заявил он. А сейчас «трусливые редакторы» и журналисты губят профессию, потому что их податливая натура не позволяет им быть аутсайдерами.

Как только журналистов начинают называть активистами, как только их работа оказывается запятнана обвинениями в преступной деятельности и их изгоняют из круга, защищающего репортеров, они становятся уязвимы для уголовного преследования. Для меня это стало очевидным с выходом истории об АНБ.

Через несколько минут после моего возвращения домой в Рио из Гонконга Дэвид сообщил мне, что его ноутбук исчез. Подозревая, что пропажа была связана с нашим разговором, он напомнил мне, что я звонил ему по Skype, чтобы обсудить большой зашифрованный файл с документами, которые я собирался отправить в электронном виде. Я сказал, что как только они придут, он должен обеспечить безопасность этого файла. Сноуден считал чрезвычайно важным, чтобы у того, кому я безоговорочно доверяю, был полный комплект документов на тот случай, если мой собственный архив будет потерян, поврежден или украден.

«Я могу пропасть на очень долгое время, – сказал Сноуден. – И вы не уверены в том, что ваши рабочие отношения с Лорой продолжатся. У кого-то должен храниться набор документов, чтобы у вас был к ним доступ, что бы ни случилось».

Очевидным выбором был Дэвид. Но я так и не отправил файл. Это была одна из тех вещей, которые я не успел сделать в Гонконге просто из-за нехватки времени.

«Менее чем через сорок восемь часов после того, как ты сказал мне об этом, – объяснил Дэвид, – у меня из дома пропал ноутбук».

Я сопротивлялся мысли о том, что кто-то подключился к нашему разговору и ноутбук был похищен из-за этого. Я сказал Дэвиду, что не намерен превращаться в одного из тех параноидальных людей, которые все необъяснимые события в своей жизни приписывают работе ЦРУ. Может быть, ноутбук был потерян, или кто-то из гостей взял его, или, возможно, это было случайное ограбление, никак не связанное с происходящим.

Дэвид разбивал мои теории одну за другой: он никогда не выносил этот ноутбук из дома; он перевернул все вверх дном, и компьютера нигде не было; больше ничего не пропало. Ему казалось, что я веду себя иррационально, не желая признавать то, что могло быть единственным объяснением произошедшего.

На тот момент ряд журналистов отметили, что АНБ не имеет ни малейшего представления о том, что Сноуден передал мне или взял у меня, у них не было не только информации о конкретных документах, но и об их количестве. Было очевидно, что правительство Соединенных Штатов (или, возможно, даже правительство другой страны) будет отчаянно пытаться выяснить, что у меня есть. Если такую информацию может предоставить компьютер Дэвида, то почему бы не украсть его?

К тому времени я также знал, что разговаривать с Дэвидом через Skype было совсем небезопасно, поскольку АНБ способно отслеживать разговоры в этой программе. Поэтому у правительства была возможность услышать, что я планировал отправить документы Дэвиду, и это могло стать мощным мотивом заполучить ноутбук.

Дэвид Шульц, юрист из Guardian, сказал мне, что есть все основания полагать, что теория Дэвида о краже верна. Благодаря своим связям в разведывательном агентстве он узнал, что ЦРУ вело в Рио наиболее жесткую политику чем где бы то ни было, а руководитель этого агентства «довольно агрессивен». Основываясь на этом, Шульц сказал мне: «Вам следует помнить о том, что они следят за всем, что вы говорите, за всем, что вы делаете, – где бы вы ни находились»,

Я принял тот факт, что теперь мои возможности говорить по телефону будут сильно ограничены. Я отказался использовать телефон для чего-либо, кроме самых тривиальных разговоров. Я посылал и получал электронную почту, используя громоздкие системы шифрования. Я общался с Лорой, Сноуденом и другими информаторами только в зашифрованном видеочате. Я мог работать с редакторами Guardian и другими журналистами, только если они соглашались приехать в Рио и поговорить лично. Я даже проявлял осторожность, разговаривая с Дэвидом у себя дома или в машине. Кража ноутбука четко дала понять, что самые безопасные места тоже могут быть под наблюдением.

Еще больше доказательств того, в каком угрожающем климате я тогда работал, пришли в форме отчета о беседе, которую услышал Стив Клемонс – политолог и редактор Atlantic, имевший множество связей в высших кругах.

8 июня Клемонс находился в аэропорту имени Даллеса в салоне самолета United Airlines. Он услышал, как четыре сотрудника разведки США разговаривали о том, что информатор и журналист, пишущий об АНБ, должны «исчезнуть». Он сказал, что записал часть разговора на свой телефон. Клемонс считал, что разговор был просто «бравадой», но на всякий случай решил его опубликовать.

Я не воспринял эту информацию слишком серьезно, несмотря на то что Клемонсу можно доверять. Но сам факт того, что сотрудники разведки в общественном месте так просто обсуждают, что должны «исчезнуть» Сноуден и журналисты, с которыми он работает, вызывает тревогу.

В последующие месяцы возможность привлечения меня к уголовной ответственности за публикацию информации об АНБ из абстрактной превратилась в реальную. Это резкое изменение было связано с действиями британского правительства.

Сначала Джанин Гибсон рассказала мне в зашифрованном чате о примечательном случае, произошедшем в середине июля в лондонском офисе Guardian. Она описала то, что она назвала «радикальным изменением» тона разговоров между Guardian и ЦПС, произошедшим за последние несколько недель. То, что сначала было «очень цивилизованными беседами» о статьях газеты, превратилось в серию все более агрессивных требований, а затем в прямые угрозы со стороны британского шпионского агентства.

Затем Гибсон сообщила мне о том, что ЦПС объявил: он больше не «разрешает» газете публиковать истории, основанные на совершенно секретных документах. Они потребовали, чтобы Guardian в Лондоне передала все копии файлов, полученных от Сноудена. Если Guardian откажется, то газете будет запрещено печатать что-либо постановлением суда.

Это была не призрачная угроза. В Великобритании нет конституционной гарантии свободы печати. Британские суды настолько почтительно относятся к требованиям государства о «предварительном запрете», что СМИ могут быть заранее отстранены от печати чего-либо, что может угрожать национальной безопасности.

Действительно, в 1970-х репортер Дункан Кэмпбелл, который первым обнаружил, а затем опубликовал статью о существовании ЦПС, был арестован и осужден. В Великобритании суды имеют право в любой момент закрыть Guardian и конфисковать все материалы и оборудование. «Ни один судья не скажет нет, если его попросят, – сказала Джанин. – Мы знаем это, и они знают, что мы знаем это».

Файлы, имевшиеся у Guardian, составляли лишь малую долю полного архива Сноудена, который он передал мне в Гонконге. Он был убежден в том, что о документах, которые имеют отношение к ЦПС, должны сообщить британские журналисты, и в один из своих последних дней в Гонконге он передал копию этих документов Юэну Макаскиллу.

Когда мы разговаривали, Джанин сказала мне, что она, главный редактор Алан Расбриджер и другие сотрудники в прошлые выходные ездили на отдых за пределы Лондона. Вдруг им сообщили, что представители ЦПС едут в редакцию Guardian в Лондоне, где они намереваются изъять жесткие диски, на которых хранятся документы. «Вы повеселились, – сказали они Расбриджеру. – Теперь мы хотим забрать все себе». Когда работники ЦПС позвонили сотрудникам Guardian, те находились за городом всего два с половиной часа. «Нам пришлось сразу же ехать обратно в Лондон, чтобы охранять документы. Это было очень неприятно», – сказала Джанин.

ЦПС потребовал, чтобы Guardian предоставила ему все копии архива. Если бы газета сделала это, то правительство могло бы узнать, какие данные передал Сноуден, и его правовой статус оказался бы под еще большей угрозой. Вместо этого Guardian согласилась уничтожить соответствующие жесткие диски прямо на глазах у представителей ЦПС, чтобы те могли убедиться в том, что все данные удалены. То, что произошло, по словам Джанин, было «тщательно продуманным танцем угроз, дипломатии и незаконной попытки вывоза документов, а затем совместным демонстративным разрушением».

Термин «демонстративное разрушение» был недавно придуман ЦПС для описания того, что произошло. В подвале редакции агенты правительства наблюдали, как персонал Guardian, в том числе главный редактор газеты, разбивали битой на куски жесткие диски. Правительственные агенты требовали, чтобы они ломали определенные области, так как «хотели быть уверенными в том, что в искореженном металле не осталось ничего, что могло бы представлять интерес для китайских агентов», – рассказал Расбриджер. Он вспомнил, как спецагент шутя сказал: «Черные вертолеты можно отозвать», когда персонал разбил на части мелкие остатки ноутбука Macbook Pro.

Образ правительства, которое отправляет в редакцию агентов, чтобы заставить сотрудников газеты уничтожать свои компьютеры, шокирует. В западном мире такие истории рассказывают о Китае, Иране и России. Но потрясает и то, что уважаемая газета готова по доброй воле, покорно последовать такому приказу.

Если правительство угрожает закрыть газету, почему бы не назвать это блефом и не заставить их средь бела дня осуществить свою угрозу? Как сказал Сноуден, когда он услышал о том, как правительство разговаривает с Guardian, «единственным правильным ответом должно было быть: вперед, закрывайте нас!» Когда газета добровольно держит действия правительства в тайне, она позволяет властям скрыть свое истинное лицо: государство, которое насильно заставляет журналистов прекратить освещать одну из самых значительных историй в мире.

Еще хуже то, что сам акт уничтожения материалов, которые передал информатор, рискуя своей свободой и даже жизнью, противоречит основным целям журналистики.

О подобном деспотичном поведении властей уже стоит написать статью. Несомненно, и сам факт того, что правительство вторгается в редакцию и заставляет сотрудников уничтожать информацию, заслуживает попадания в новости. Однако, по всей видимости, Guardian намерена молчать, а это многое говорит о том, насколько относительной является свобода печати в Великобритании.

В любом случае Гибсон заверила меня, что у Guardian есть еще одна копия документов в нью-йоркском офисе. После этого она сообщила мне нечто пугающее: еще один набор этих файлов теперь хранится в New York Times, поскольку Алан Расбриджер передал их исполнительному редактору Джилл Абрамсон, чтобы обеспечить себе доступ к файлам, если британский суд попытается заставить Guardian уничтожить копию, хранящуюся в США.

Это были плохие новости. Мало того что Guardian согласилась втайне уничтожить собственные документы, она, не спрашивая и даже не советуясь со Сноуденом или со мной, передала документы той самой газете, которой Сноуден не доверял, поскольку считал, что ее руководство подчиняется властям Соединенных Штатов.

Принимая во внимание отсутствие конституционной защиты, сотню рабочих мест и тот факт, что это одна из старейших газет Великобритании, руководство Guardian не могло позволить себе играть с угрозами правительства. И уничтожить компьютеры было лучше, чем отдать архив ЦПС. И все же я был расстроен тем, как легко они подчинились требованиям правительства, и еще больше тем, что они решили никому об этом не сообщать.

Однако как до разрушения жестких дисков, так и после Guardian была и остается смелой и бесстрашной газетой. Она представила документы Сноудена так, как я считаю, не смогло бы сделать ни одно издание, сравнимое с ней по масштабам. Несмотря на запугивание со стороны властей, которое со временем только усиливалось, редакторы продолжали публиковать одну историю об АНБ и ЦПС за другой. И за это они заслуживают немало добрых слов.

Но Лора и Сноуден были рассержены тем, что Guardian решила подчиниться требованиям правительства, а после предпочла молчать о том, что случилось. Особенно сильно Сноудена злил тот факт, что архив о ЦПС в конечном счете очутился в New York Times. Он считал, что это было нарушением его соглашения с Guardian. Сноуден хотел, чтобы только британские журналисты работали над британскими документами, и он ни за что не доверил бы файлы New York Times. Что касается реакции Лоры, то она в конечном счете привела к драматическим последствиям.

С самого начала нашей совместной работы отношения Лоры с Guardian были непростыми. Теперь же напряженность переросла в открытое противостояние. Когда в течение недели мы совместно работали в Рио, Лора и я обнаружили, что часть одного из архивов АНБ, которые Сноуден передал мне в тот день, когда ушел в подполье в Гонконге (у него не было возможности передать его Лоре), была повреждена. У Лоры не получилось исправить его в Рио, но она считала, что сможет сделать это, когда вернется в Берлин.

Через неделю после приезда в Берлин Лора сообщила мне, что готова вернуть мне архив. Мы решили организовать все так, чтобы сотрудник Guardian слетал в Берлин, взял архив и привез его мне в Рио. Но, по всей видимости, из-за событий, произошедших с ЦПС, сотрудник Guardian сказал Лоре, что вместо того, чтобы передать архив с ним, она должна переслать его мне с помощью FedEx.

Лора была разъярена. Я еще никогда не видел ее такой. «Разве ты не понимаешь, что они делают? – спросила она меня. – Они хотят, чтобы у них была возможность сказать: “Мы не принимали никакого участия в транспортировке этих документов, это Гленн и Лора таскали их туда-сюда”». Она добавила, что использование FedEx для пересылки по миру совершенно секретных документов является таким грубым нарушением безопасности, какое она только может себе представить. Лора сказала, что отправлять документы от нее из Берлина ко мне в Рио – это как повесить неоновую вывеску для всех интересующихся сторон.

«Я больше никогда не буду им доверять», – заявила она.

Но мне нужен был этот архив. В нем содержались важные документы, имевшие отношение к статье, над которой я работал, а также ко многим другим историям, которые я собирался опубликовать.

Джанин настаивала на том, что проблема возникла в результате недоразумения, что сотрудник неправильно понял указания своего начальника, что после недавних событий некоторые руководители в Лондоне очень боялись передавать документы от Лоры ко мне. Она сказала, что никакой проблемы нет. Что в этот же день сотрудник Guardian прилетит в Берлин, чтобы забрать документы.

Но было слишком поздно. «Я ни за что не отдам эти документы Guardian, – сказала Лора. – Просто я им больше не доверяю».

Из-за размера и важной роли архива Лора не хотела отправлять мне его в электронном виде. Его необходимо было доставить лично с кем-то, кому она доверяла. Этим кем-то был Дэвид, который, услышав о проблеме, сразу вызвался ехать в Берлин. Мы оба понимали, что это идеальное решение. Дэвид знал всю историю от и до, Лора доверяла ему, и он в любом случае планировал съездить к ней, чтобы поговорить о новых потенциальных проектах. Джанин радостно согласилась с этой идеей и сказала, что Guardian покроет расходы на поездку Дэвида.

Guardian заказала для Дэвида авиабилеты компании British Airways, а затем по электронной почте переслала ему данные. То, что у него могут возникнуть какие-то проблемы, даже не приходило нам в голову. Журналисты Guardian, которые писали статьи об архиве Сноудена, а также сотрудники газеты, которые перевозили документы из одного места в другое, уже несколько раз улетали и прилетали в аэропорт Хитроу без каких-либо инцидентов. Лора и сама летала в Лондон несколькими неделями ранее. Как мог кто-то подумать, что Дэвид – куда более второстепенная фигура – окажется под угрозой?

Дэвид уехал в Берлин в воскресенье 11 августа и должен был вернуться с архивом от Лоры через неделю. Но утром в день его ожидаемого прибытия меня разбудил звонок. Человек с британским акцентом представился как «агент безопасности аэропорта Хитроу» и спросил меня, знаю ли я Дэвида Миранду. «Мы звоним вам, чтобы сообщить, – продолжал он, – что мы задержали мистера Миранду в соответствии с Законом о противодействии терроризму от 2000 года».

Смысл слова «терроризм» дошел до меня не сразу – я ничего не понимал. Первое, что я спросил, – как давно его задержали, и когда я услышал, что уже прошло три часа, я понял, что это была не стандартная проверка иммиграционного контроля. Человек по телефону объяснил мне, что Великобритания имеет «законное право» держать его у себя в общей сложности девять часов, после чего суд может продлить время или арестовать его. «Мы еще не знаем, что будем делать», – сказал агент безопасности.

И США, и Великобритания ясно дали понять, что, когда они говорят, что борются против терроризма, для них не существует никаких запретов – этических, правовых или политических. Дэвида задержали на основании Закона о противодействии терроризму. Он даже не пытался въехать в Великобританию: это был пересадочный аэропорт. Власти Великобритании задержали его на территории, которая фактически даже не является территорией Великобритании, используя для этого странные и неясные основания.

Адвокаты Guardian и бразильские дипломаты немедленно начали работать над тем, чтобы освободить Дэвида. Я не волновался по поводу того, выдержит ли Дэвид заключение. Он рос сиротой, у него была невообразимо трудная жизнью в одном из самых плохих районов Рио-де-Жанейро. Эта жизнь сделала его чрезвычайно сильным, своенравным уличным парнем. Я знал, что он точно поймет, что происходит и почему, и я не сомневался, что его следователям будет так же сложно, как и ему. И все же адвокаты Guardian отметили, что на столь длительный срок задерживают очень редко.

Изучая «Закон о противодействии терроризму», я выяснил, что останавливают только трех человек из тысячи и с большинством допрашиваемых – более 97 % – общаются менее часа. Только 0,06 % задерживают более чем на шесть часов. Когда пошел девятый час, вероятность того что Дэвида отправят в тюрьму, стала очень большой.

Заявленной целью Закона о противодействии терроризму, как следует из названия, является допрос людей о связях с терроризмом. По утверждению правительства Великобритании, задержание возможно с целью «определения, является ли это лицо террористом или было ли оно вовлечено в совершение, подготовку или подстрекательство к терроризму». Не было никаких причин для задержания Дэвида на основании Закона о противодействии терроризму, если только моя статья, в которой, по-видимому, и было все дело, не отождествляется с терроризмом.

С каждым часом ситуация становилась все более мрачной. Все, что я знал, – это то, что бразильские дипломаты, а также адвокаты Guardian пытались отыскать Дэвида в аэропорту и попасть к нему, но все было бесполезно. И все же спустя две минуты после девятичасовой отметки пришло сообщение от Джанин, в котором было всего одно слово, которое я так хотел услышать: «Освободили».

Шокирующее задержание Дэвида было немедленно осуждено во всем мире как вопиющая попытка запугивания. Reuters подтвердило, что инициатива действительно исходила от британского правительства: «Сотрудник американской службы безопасности сообщил Reuters, что одной из основных причин… задержания и допроса Миранды была отправка им сообщений получателю материалов Сноудена, включая Guardian, и британское правительство серьезно намерено бороться с утечкой материалов».

Но, как я сообщил толпе журналистов, собравшихся в аэропорту Рио в ожидании возвращения Дэвида, тактика запугивания, применяемая Великобританией, никак не отразится на моей работе. К слову сказать, я стал еще решительнее. Власти Великобритании повели себя крайне оскорбительно; единственно правильной линией, на мой взгляд, было оказать еще большее давление и потребовать большей прозрачности и отчетности. Это и есть основная функция журналистики. Когда меня попросили высказать мнение о том, как будет воспринят этот эпизод, я заявил, что правительство Великобритании станет все отрицать, потому что иначе его действия будут выглядеть репрессивными и карательными.

Сотрудники Reuters неправильно перевели с португальского мои комментарии и очень сильно исказили их. Они заявили, что в ответ на то, что власти сделали с Дэвидом, я решил опубликовать документы о Великобритании, которые ранее думал придержать. Их трактовка моих слов быстро разнеслась по всему миру.

На протяжении следующих двух дней в СМИ сообщалось о том, что я поклялся «мстить с помощью своих статей». Это было нелепое заблуждение: агрессивное поведение Великобритании лишь придало мне решимости продолжать работу. Но, как я слышал очень много раз, если вы утверждаете, что ваши комментарии были вырваны из контекста, это не останавливает распространение ложных новостей.

Понятно, что мои комментарии были переведены неверно, но реакция на них говорила о многом. Великобритания и Соединенные Штаты годами вели себя как преступники, отвечая на любой вызов угрозами или чем-то еще худшим. Совсем недавно британское правительство вынудило Guardian уничтожить свои компьютеры и только что задержало моего коллегу по подозрению в терроризме. Информаторы были привлечены к уголовной ответственности, а журналистам угрожали тюрьмой. Однако даже попытка сопротивления подобной агрессии была встречена защитниками власти сильным негодованием: «О боже! Он говорит о мести!» Кроткое подчинение запугиванию, исходящему от правительства, считается обязанностью; вызов осуждается как акт неповиновения.

Как только Дэвид и я наконец отделались от журналистов, мы смогли обсудить произошедшее. Он сказал, что все девять часов сопротивлялся допросу, но признался, что ему было страшно.

Было очевидно, что он являлся целью агентов. Как только пассажиры его самолета сошли на землю, агенты попросили их предъявить свои паспорта. Посмотрев паспорт Дэвида, они задержали его в соответствии с Законом о противодействии терроризму и «с первой до последней секунды грозили тюрьмой» в случае, если он «откажется сотрудничать в полной мере». Они забрали всю технику, которая была у него с собой, в том числе мобильный телефон, содержащий персональные фотографии, контакты и переписку с друзьями, и, угрожая арестом, заставили его сказать пароль. «Я чувствовал, что они вторглись в мою личную жизнь, как будто они раздели меня догола», – сказал Дэвид.

Дэвид все размышлял о том, что в течение последнего десятилетия Соединенные Штаты и Великобритания делали под прикрытием борьбы с терроризмом. «Они похищают людей, арестовывают их без предъявления обвинений и не дают им адвоката, прячут их, отправляют в Гуантанамо, убивают их», – говорил Дэвид. Об этом не думает большинство граждан Америки или Великобритании. «Но на самом деле нет ничего страшнее, чем когда одно из этих правительств говорит, что ты – террорист, – сказал он мне. – Понимаешь, они могут сделать все, что угодно».

Споры о задержании Дэвида продолжались около недели. В течение нескольких дней его арест обсуждался в новостях, и население Бразилии было очень возмущено. Британских политиков попросили внести изменения в Закон о противодействии терроризму. Конечно, было приятно, что люди признали тот факт, что правительство Великобритания злоупотребляет властью. Закон действовал уже в течение многих лет, и мало кому до него было дело, поскольку в основном он использовался в отношении мусульман. Чтобы общественность обратила на него внимание, потребовался арест супруга известного белого западного журналиста. Так не должно было быть.

Оказалось, что британское правительство заранее обсуждало с Вашингтоном задержание Дэвида, что неудивительно. Когда пресс-секретаря Белого дома спросили об этом на пресс-конференции, он сказал: «Было предупреждение… так что мы знали, что, скорее всего, это произойдет». Белый дом отказался осудить задержание и признал, что он не предпринял никаких шагов, чтобы остановить или препятствовать действиям британских властей.

Большинство журналистов поняли, насколько опасен этот шаг. «Журналистика – это не терроризм», – заявила возмущенная Рэйчел Мэддоу в своей передаче на MSNBC. Но не все вокруг чувствовали то же самое. Джеффри Тубин в прямом эфире похвалил правительство Великобритании, приравняв Дэвида к «мулу, перевозящему наркотики». Тубин добавил, что Дэвид должен быть благодарен, что его не предали суду и не посадили в тюрьму.

Эта возможность казалась вполне правдоподобной, поскольку британское правительство объявило, что оно официально начало уголовное расследование дела Дэвида и документов, которые он перевозил. (Дэвид и сам инициировал иск против британских властей, утверждая, что содержание его под стражей было незаконным, поскольку его действия и он сам не имели ничего общего с единственной целью закона, согласно которому его задержали, – для расследования его причастности к терроризму.) Когда наиболее известные журналисты готовы приравнять важные статьи-расследования к такому же преступлению, как деятельность наркоторговцев, неудивительно, что власти ведут себя настолько бесцеремонно.

В 2005 году, незадолго до своей смерти, военный корреспондент освещавший войну во Вьетнаме, Дэвид Хэлберстам выступил перед студентами Колумбийской школы журналистики. Он сказал им, что больше всего в своей карьере гордится тем моментом, когда американские генералы во Вьетнаме угрожающе потребовали, чтобы редакторы New York Times отстранили его от освещения событий войны. По словам Хэлберстама, он, «публикуя пессимистические новости о войне, привел в ярость Вашингтон и Сайгон». Генералы считали его «врагом», поскольку он, помимо прочего, прервал их пресс-конференцию и обвинил их во лжи.

Для Хэлберстама тот факт, что он привел правительство в бешенство, был источником гордости, он видел в этом истинную цель и призвание журналиста. Он знал, что быть журналистом значит рисковать и противостоять правительству, а не принимать злоупотребления полномочиями и не потакать им.

Сегодня для многих репортеров правительственная награда за «ответственную» журналистику, предполагающая понимание того, что может быть сказано, а что нет, является знаком почета. А это значит, что мы забываем, что такое настоящая журналистика.

Оглавление книги


Генерация: 0.266. Запросов К БД/Cache: 0 / 0