Глав: 11 | Статей: 56
Оглавление
Многие морские офицеры не смогли смириться с гибелью Российской империи. Они прошли через горнило Гражданской войны, не раз стояли перед выбором — жизнь или смерть, принимали неравный бой, умирали, но не изменяли присяге. По-разному сложились их судьбы за границей…

Книга историка Н. Кузнецова повествует о трагических последствиях Гражданской войны, о нелегкой жизни русских моряков в эмиграции, об участии офицеров флота в войнах и конфликтах XX века, их службе в иностранных флотах, культурной жизни многочисленных морских эмигрантских организаций.

Эвакуация Крыма

Эвакуация Крыма

К ноябрю 1920 г. положение войск Русской армии под командованием генерал-лейтенанта П.Н. Врангеля, из последних сил оборонявших Крымский полуостров, стало не просто тяжелым, а критическим. Борьба перед Чонгарским и Перекопским перешейками оказалась безуспешной. Красная конница под командованием С.М. Буденного прорвалась в тыл входивших в состав Русской армии 1-й и 2-й армий и вынудила их отступить за озеро Сиваш. Теперь командованию армии стало очевидно, что эвакуация войск за пределы Русской земли неизбежна. Начальник штаба командующего армией генерал от кавалерии П.Н. Шатилов вспоминал: «Ко времени отхода за перешейки мы с генералом Врангелем уже высказались откровенно друг перед другом о неизбежности оставления Крыма.

Нам были отлично известны свойства нашей армии, незаменимой при наступлении, терявшей силу сопротивления при отходе и не умеющей обороняться за проволокой.

Еще под Царицыном была масса случаев, когда наши части, стоявшие на прекрасно оборудованных позициях за сплошными рядами проволоки, оставляли их почти без сопротивления.

В то же время на маневренных участках общего фронта другие части переходили в контратаки, опрокидывали наступающего неприятеля и выручали этим укрепленные и оставленные нами участки.

Итак, за проволокой мы драться не могли. Наступили сильные морозы и замерз Сиваш. Это обращало оборону узких перешейков в борьбу за непрерывную стоверстную позицию, заняв которую, мы оставались почти без резервов.

Сидеть в окопах, не имея необходимого количества обогреваемых землянок, и при отсутствии теплой одежды было невыразимо тяжело.

Перекопские позиции имели колоссальное моральное значение при борьбе впереди них, но с переходом на эти позиции, несмотря на наличие большого количества заблаговременно установленной артиллерии и на оборудование их окопами, проволокой и укрытиями, они едва ли могли нами долго защищаться.

С отходом из Северной Таврии, пехота потеряла большую часть своих рядов, пополненных красноармейцами и мобилизованными жителями Северной Таврии. Эти последние дрались прекрасно при наступательных оперциях, но при отходах оставались по ночам в своих деревнях, мимо которых части проходили.

Пехота уменьшилась почти втрое, кавалерия же в постоянных боях и маневрировании потеряла за последние дни около половины конского состава.

Переутомление после беспрерывной 5-месячной борьбы в Северной Таврии дошло до предела…

Кроме того, продовольственных запасов в Крыму было недостаточно и мы могли не выдержать дальнейшей борьбы и по экономическим условиям. Ценность рубля падала. С отходом же за Перекоп падение его грозило стать катастрофическим. Ясно было, что борьба за Крым становилась невозможной».

Состояние белого флота, находившегося в Крыму в 1920 г., также представлялось далеко не блестящим. В «Кратком очерке действий флота при эвакуации Крыма в ноябре 1920 г.», частично опубликованном в эмигрантском журнале «Морские записки»[18], положение дел описывалось следующим образом: «Военный флот представлял собой остатки Черноморского Императорского флота и состоял из одного линейного корабля „Генерал Алексеев“ (бывший „Император Александр III“, бывший „Воля“), одного крейсера „Генерал Корнилов“ (бывший „Кагул“), посыльного судна-яхты „Алмаз“, трех нефтяных эскадренных миноносцев по одной тысяче тонн — „Дерзкий“, „Беспокойный“ и „Пылкий“, пяти угольных миноносцев — „Капитан Сакен“, „Живой“, „Жаркий“, „Звонкий“ и „Зоркий“, четырех подводных лодок — „Буревестник“, „Утка“, „Тюлень“, „АГ-22“ и транспорта-мастерской „Кронштадт“. К этому надо прибавить небольшое число вспомогательных судов различных назначений. Эти остатки флота с начала революции прошли все этапы развала смутного времени, последовательно перебывав в руках большевиков, немцев и союзников. С переходом флота в конце 1918 — начале 1919 года (а некоторые суда даже в 1920 году) в состав противобольшевицких сил сначала Добровольческой армии, а потом Вооруженных сил Юга России суда, абсолютно все нуждавшиеся в капитальном ремонте, начали оборудоваться и приводиться в боевую готовность. Все остальные военные суда представляли собой либо корпуса совершенно еще не достроенные и находившиеся главным образом в Николаеве, либо остовы судов совершенно запущенные, разграбленные и со взорванными англичанами в апреле 1919 года машинами, а потому совершенно непригодные». Трудности с ремонтом и боевым использованием кораблей обуславливались различными причинами: отсутствием в Крыму многих необходимых материалов, ремонтной базы и квалифицированных рабочих, а также проблемами с топливом Существовала острая нехватка кадров — офицеров, матросов и унтер-офицеров специалистов. Летом 1920 г. основные силы флота были поделены на три отряда, в которые входили свыше 120 кораблей и судов[19].

Вступая в должность командующего ВСЮР (через несколько дней переименованными в Русскую армию), генерал Врангель прекрасно понимал о трудности дальнейшей борьбы против большевиков. Об этом говорило многое: превосходящие силы противника, прекращение боевых действий на многих других театрах военных действий и истощение войск Русской армии. Поэтому планы возможной эвакуации разрабатывались заранее.

Секретным отношением начальника штаба Русской армии от 4 апреля 1920 г. на имя командующего флотом главнокомандующий приказал, соблюдая полную секретность, в кратчайший срок подготовить соответствующее число судов для перевозки в случае необходимости 60 тысяч человек в Константинополь. Для этого предлагалось распределить нужный тоннаж по предполагаемым портам посадки с таким расчетом, чтобы оказалось возможным начать посадку на суда через четыре-пять дней после начала отхода с перешейков. Заранее указывались пункты посадки и численное распределение войск по портам — из Керчи предполагалось эвакуировать 12 тысяч, из Феодосии — 15 тысяч, из Ялты и Севастополя — 20 тысяч, из Евпатории — 13 тысяч человек. Последующим распоряжением число эвакуируемых увеличивалось до 98 тысяч человек. На все эти предложения командующий флотом вице-адмирал М.П. Саблин отвечал, что при состоянии, в каком находится флот, они весьма трудновыполнимы и для их реализации требуется увеличение количества судов (прежде всего транспортов), оперативное решение вопросов с топливом и ряда других проблем.

В этот период адмирал Саблин тяжело болел, и генерал П.Н. Врангель предложил вступить в должность командующего флотом контр-адмиралу М.А. Кедрову, находившемуся в этот период за границей в должности заведующего транспортом, обеспечивающим снабжение белых армий. Кедров согласился, хотя никаких радостных чувств назначение на столь высокую должность у него не вызвало. В неопубликованных воспоминаниях[20] он писал: «Должен открыто сказать, что я с тяжелым сердцем выехал в сентябре месяце на юг России. Я понимал, конечно, как может быть не понимал генерал Врангель, что Флот, состоящий из перемонтируемых, обобранных до последней медяшки, сначала большевиками, потом немцами и, наконец, даже союзниками, с командой из необученных слабосильных гимназистов и кадет, без угля и снабжения, что это — не флот.

Вступив в командование под звуки похоронного марша, сопровождавшего в последний покой моего предшественника, скончавшегося только что [17 октября. — Н.К.] адмирала М.П. Саблина… я срочно… занялся ремонтом судов и заготовкой угля. Проводились в тоже время операции на помощь армии на флангах и с моря и по обеспечению нашего тыла.

Видно было, что мы с трудом держимся, — наши onepaцuu в Таврии перестали удаваться, войска устали, не было тяжелой артиллерии, лошадей. Морские мастерские работали на армию, задерживая ремонт кораблей, армия была плохо одета, а наступили ранние, но необычайно суровые холода. Сама природа была против нас».

Кедров прекрасно понимал, что эвакуация войск может начаться в любой момент, поэтому ряд мер он принял заранее: «Под предлогом всевозможных десантных операций на Кавказе и Кубани, транспорты по возможности были расставлены по портам Севастополь, Ялта, Феодосия и Керчь, чтобы в случае эвакуации не было бы скопления всех в Севастополе, как это было в Новороссийске». Через некоторое время удалось закупить три парохода с углем, который командование флота берегло «как драгоценность», отбиваясь от «атак» представителей железнодорожного ведомства, которое также ощущало нехватку топлива.

Вопрос об эвакуации впервые был поднят в конце октября 1920 г. на заседании министров под председательством самого главнокомандующего. При этом эвакуировать предполагалось 30–35 тысяч человек, армейское командование посчитало, что гражданское население в массе своей вряд ли пожелает идти в неизвестность. 27 октября генерала Врангеля вызвал в Джанкой командующий 1-й армией генерал А.П. Кутепов и сообщил, что надежды на удержание Перекопа и Сиваша практически никакой нет. 28 октября эвакуация была объявлена. На следующий день в Севастополь прибыл французский крейсер «Вальдек Руссо», на борту которого находился представитель французского флота адмирал Дюмениль, которому вменялось в обязанность помогать осуществлению эвакуации. Генерал Врангель и верховный комиссар Франции в России Мартель совместно с адмиралом Дюменилем подписали конвенцию, в соответствии с которой вооруженные силы Русской армии и мирные беженцы передавались под покровительство Франции. В качестве залога расходов, которые могли возникнуть у Франции вследствие этого покровительства, ей предоставлялись русские военные корабли.

Основная тяжесть организации и проведения эвакуации легла на плечи командующего флотом и его офицеров. Некоторую помощь оказали иностранные (прежде всего французские) корабли и суда, находившиеся в портах Крыма. Трудностей, казалось бы непреодолимых, обнаружилась масса. Во-первых, число желающих эвакуироваться превысило не только скромную цифру, выдвинутую на недавнем совещании, но и те 98 тысяч человек, которые предполагались ранее, поскольку во власти красных не хотели оставаться и многие гражданские лица. Во-вторых, состояние флота и количество кораблей и судов, как уже говорилось ранее, оставляло желать много лучшего. В-третьих, не обошлось, увы, без типичной русской безалаберности. Кроме того, команды многих транспортных судов оказывались просто ненадежны. По словам Кедрова: «Шла усиленная пропаганда среди команд судов к саботажу, приходилось снимать ненадежных, ставить часовых к машинам и котлам. Для погрузки угля мне были даны люди из служащих в управлениях, но они скоро все разбежались, думая каждый только о себе. Генерал флота Пономарев, назначенный мною для наблюдения за погрузкой угля, только разводил руками. Толпы теснились у пристаней, улицы были забиты повозками с различным скарбом, который все же не брали на борт за неимением места. Приходилось все делать своими морскими офицерами и нашими морскими командами, включительно до погрузки угля.

По справедливости могу сказать, что мой Начальник Штаба адмирал Н.Н. Машуков, командиры и офицеры судов, назначенные коменданты посадки были выше всякой похвалы. Дали 3 дня для подготовки, а уже через 2 суток начали прибывать первые части, оторвавшиеся от неприятеля, наступавшего по пятам».

Для предотвращения паники Кедров послал в войска телеграмму, в которой он указывал, что только в случае строгого следования заранее разработанной дислокации войск по портам возможна эвакуация всех желающих. «Много было затруднений, — писал Кедров, — часто казавшихся непреодолимыми. Поступают донесения — машины не вертятся, якоря не выбираются; заявления, что если будет посажен еще один человек, то пароход будет сидеть на грунте, отходят от пристаней с полупогруженными трюмами и т. п. Никто не подозревает, что, как выяснилось, надо принять не 35 000, а более 100 000 [человек. — Н.К.] и значит грузить суда до отказа. Никто не хочет оставаться, несмотря на обращение Главнокомандующего, указывавшего, что мы идем в неизвестность. Приходится посылать всюду морских офицеров с диктаторскими полномочиями, угрозами, револьверами и матерными словами, после чего все приходит более или менее в порядок: машины вертятся, суда не садятся на грунт и всех желающих эвакуироваться приглашают на борт».

Только после того как последнего солдата приняли на корабль и в Севастополе не оставалось больше ни одной военной части, в 14 часов 50 минут 2 ноября 1920 г. главнокомандующий прибыл на крейсер «Генерал Корнилов» в сопровождении ближайших чинов штаба и отдал приказание сниматься с якоря. На борту корабля находились штаб главнокомандующего, штаб командующего флотом, особая часть штаба флота. Государственный банк, семьи офицеров и команды крейсера, а также пассажиры — всего 500 человек. Последние минуты пребывания генерала Врангеля на Русской земле описаны А.А. Валентиновым в работе «Крымская эпопея (По дневникам участников и по документам)»: «Вот на белых ступенях Графской пристани появляется высокая фигура главнокомандующего в серой офицерской шинели и фуражке Корниловского полка. За ним идут начальник штаба, генерал Коновалов, генерал Скалон, начальник связи, ген[ерального] шт[аба] пол[ковник] П., адъютант, несколько лейб-казаков. Все садятся на катер, казаки становятся по бортам. В 2 часа 40 минут дня катер отваливает от пристани. У Андреевского флага видна высокая фигура в серой шинели. Команда выстроена у борта. Главнокомандующий поднимается по трапу. Оркестр играет встречу. Рапорт. Генерал Врангель произносит речь, указывает на то, что русская армия принуждена оставить родную землю и выражает надежду на продолжение борьбы… При взгляде на эту высокую фигуру, на осунувшееся, похудевшее лицо, в памяти воскресает вдруг образ старого железного рыцаря средневековой легенды».

Необходимо сказать несколько слов об эвакуации Морского корпуса (Морской кадетский корпус в Севастополе, созданный в 1915 г., возродился летом 1919 г.). 30 октября баржа «Тилли», нагруженная тюками и ящиками с обмундированием, книгами и различными предметами снабжения, подошла к борту стоявшего в Южной бухте линейного корабля «Генерал Алексеев». Под руководством капитана 1-го ранга Н.Н. Александрова весь день и всю ночь кадеты перегружали корпусное имущество. Старшие из кадет заняли караульные посты у погребов, в кочегарках и у механизмов, охраняя их от возможного саботажа со стороны уходивших на берег матросов.

С разрешения капитана 1-го ранга Александрова одно отделение гардемарин оставалось в помещении корпуса. На стоявшую у корпусного мола угольную баржу они погрузили все корпусное хозяйство и провиант и отбуксировали этот, по словам очевидцев, «ноев ковчег» к «Генералу Алексееву», который таким образом удалось обеспечить свежим мясом. Старший офицер корабля старший лейтенант А.Н. Павлов проверил наличие команды и пассажиров. Командир «Генерала Алексеева» капитан 1-го ранга В.Н. Борсук около полуночи 31 октября дал ход.

Несмотря на тяжелые условия эвакуации, офицеры, преподаватели и воспитанники 6 ноября отметили корпусной праздник. Очевидец событий, видный морской историк Русского Зарубежья П.А. Варнек, говорил: «На „Алексееве“, как и на других судах, ввиду большого числа пассажиров было очень трудно наладить питание. Хлеба не было, ели консервы и получали по несколько картофелин раз в день. Было голодно. В этой обстановке прошло 6-ое ноября, отмеченное торжественным молебном на юте. Хозяйственная часть хотела полакомить воспитанников хорошим обедом, но, к сожалению, отведенные для нужд Корпуса и стоявшие на палубе походные кухни не были рассчитаны на такое количество ртов и многие, удовлетворившись лишь запахом баранины, ели противную хамсу в рассоле и самодельные лепешки»[21].

Перед эвакуацией генерал Врангель отдал приказ о недопущении сознательной порчи или уничтожения какого-либо имущества, оставляемого в Крыму. Приказ этот диктовался не только желанием сохранить это имущество для русских людей, остающихся на Родине, но и попыткой защитить не желавших или не могущих эвакуироваться чинов Белой армии и флота от возможных репрессий.

В итоге из Севастополя на более чем 80 русских и иностранных кораблях и судах удалось эвакуировать около 65 тысяч человек. Из Евпатории эвакуировались 7 600 человек на 6 судах; из Ялты — около 13 тысяч человек на 12 судах; из Феодосии — около 30 тысяч человек на 7 судах; из Керчи — 32 300 человек на 29 судах (в это число входят и те части, которым полагалось погрузиться на корабли в Феодосии, но из-за нехватки места пришлось перебазироваться в Керчь). Всего удалось вывезти из Крыма около 150 тысяч человек.

Необходимо отметить, что многие из кораблей, принимавших участие в эвакуации, в принципе не предназначались для пассажирских перевозок (например, тральщики, подводные лодки), поэтому люди находились на них в крайне стесненных условиях. Впрочем, не лучше складывалась ситуация и на крупных пассажирских пароходах. Так, например, на борту парохода «Херсон» находилось 7 200, а на пароходе «Владимир» — 12 600 человек! И таких примеров можно привести множество. По словам Кадесникова, «перегрузка людьми была такова, что люди не могли даже сидеть, а приходилось чуть ли не весь переход стоять плечом к плечу».

Судам, вышедшим из Севастополя, Евпатории, Ялты и Феодосии, на протяжении всего перехода благоприятствовала хорошая погода. Кораблям же, покинувшим Керчь, с погодой не повезло. Дувший норд-ост в ночь с 6 на 7 ноября превратился в семибалльный шторм. Из-за этого часто лопались буксирные тросы. Поэтому пришлось бросить в море катера «Ногайск» и «Пантикопея», предварительно сняв с них людей. Едва не погиб эсминец «Дерзкий», который практически не имел запаса топлива на борту и был приведен в Босфор на буксире транспорта «Далланд», пришедшего на помощь из Константинополя.

Единственной безвозвратной потерей при эвакуации Крыма стала гибель эсминца «Живой», вышедшего из Керчи. Он шел на буксире парохода «Херсонес». На борту «Живого» находилось 250 человек пассажиров из числа Донского офицерского резерва и эскадрона 17-го гусарского Черниговского полка. Однако команда буксира решила все-таки остаться в России, и на борт «Херсонеса» перешли командир эсминца П.А. Эмеретли и почти весь экипаж. На борту «Живого» остались лейтенант Е.И. Нифонтов, корабельный гардемарин B.C. Скупенский, прибывшие в Крым из Владивостока, и пять человек команды. При обрыве буксирного конца во время шторма экипаж «Херсонеса» не смог завести новый трос и снять людей. В итоге «Живой» был оставлен в море. Из-за отсутствия радиосвязи командование эскадры получило информацию о пропаже эсминца только в Константинополе. На поиски корабля отправился транспорт «Далланд», а также английские и французские эсминцы и посыльные суда. Но поиски в штормовом море результатов не принесли… Упоминание в одном сборнике документов данных о том, что «Живой» из-за поломки машин отбуксировали в Севастополь, не подтверждается документально[22]. Впрочем, возможность спасения команды «Живого» отмечал в своих мемуарах, написанных в 193 3 г., последний командующий Черноморским флотом вице-адмирал Кедров: «Без вести пропах, однако, м[иноносе]ц „Живой“, которого мы потом искали по всему Черному морю. Как потом выяснилось, он затонул недалеко от берега и почти все спаслись, но попали к большевикам — по-видимому была измена среди команды м[иноносц]а». На основании каких данных адмирал сделал такой вывод — неизвестно. Но практически все остальные эмигрантские источники, как мемуарные, так и документальные, указывают именно на гибель корабля со всем экипажем и пассажирами.

В бумагах русского морского агента во Франции В.И. Дмитриева, хранящихся в Государственном архиве Российской Федерации, автор обнаружил копию выписки из письма, адресованного неустановленному лицу вдовой погибшего на «Живом» лейтенанта Нифонтова и посвященного гибели миноносца. Многие моменты трагедии, описанные в этом письме, значительно отличаются от их традиционной интерпретации (в частности, в отчете Гутана и в известной книге Кадесникова), но тем не менее данный документ сообщает ряд деталей драмы. Приведем выписку полностью: «…познакомившись случайно со старшим лейтенантом Слав Александровичем Милошевичем и узнав, что он 2 месяца как приехал из Бизерты, я спросила его, не знает ли он о судьбе миноносца „Живой“. Вот что я услышала из его рассказа. Он капитан морской сербской службы, приехавший в Россию добровольцем, где был назначен командиром мин[оносца] „Дерзкий“, который заодно вместе ходил по Азовскому морю с „Живым“. Милошевич был приятелем Вашего мужа, где в Керчи они немало проводили вместе время и даже Ваш муж, знающий хорошо немецкий язык, учил его русскому языку. Незадолго перед эвакуацией, когда „Живой“ стоял в починке, Милошевич был назначен командиром буксира „Херсонес“. Во время эвакуации был получен приказ взять мин[оносец] „Живой“ на буксир, посадить 4 кавалерийский казачий полк и вести в Константинополь. Я, говорил Милошевич, и все там бывшие указали на несообразность приказа Командующего Флотом, т. к. „Живой“ имеет 7 пробоин свежезацементированных, но слушать было некому и „Живой“ был взят на буксир „Херсонесом“ с 380 человек на борту. Когда вышли в открытое море поднялся страшный шторм в 10 S баллов, канаты оторвались, и „Живой“ был отброшен от буксира волнами. „Херсонес“ все-таки после долгих усилий поймал его. Тогда Милошевич по радио предложил как другу Вашему мужу перейти к нему на пароход пока не поздно, но Ваш муж сказал, что как командир миноносца он оставить свое судно не может. Когда дошли до [в тексте оригинала — пропуск, скорее всего, должно было стоять слово „крен“. — Н.К.] под 48° „Живой“ оторвался снова. „Херсонес“ ловил его снова 10 часов, но шторм так увеличился, что „Живого“ все время уносило дальше и поймать его не было возможности. Выстрелили и [по] радио взывали о помощи, но она не пришла. Тогда по семафору Ваш муж передал, что вода заполняет офицерские каюты и на мин[оносце] страшная паника. Пускай „Херсонес“ сам спасается, идет в Константинополь и приведет помощь. „Херсонес“ пробовал еще раз поймать „Живого“, но тщетны были усилия. Последний раз семафором ваш муж передал: „Разыщите мою жену и передайте ей мое благословение и сыну“. „Херсонес“ ушел в Константинополь. По приходе Милошевич все доложил Беренсу [командиру 2-го отряда судов Черноморского флота, куда входил „Живой“. — Н.К], прося прийти на помощь „Живому“, но Беренс слишком долго собирался, тогда Милошевич обратился к французам, которые в сопровождении 2 минонощев английских вышли в море, но нигде следов от „Живого“ не осталось. Были посланы запросы [no]paдuo в Болгарию и [на] др. берега, но там тоже их не было, а прибить к сов[етским] берегам не могло, т. к. дул норд-ост. В Конст[антинополе] Вас Милошевич искал, но когда поехал на „Кронштадт“, то узнал, что Вы уехали на Лемнос. Его судно ушло в Бизерту и вот теперь, как сербский подданный он вернулся сюда…»[23]

Трагедия «Живого» является одной из тех тайн русской морской истории, разгадать которую, скорее всего, не удастся никогда.

Необходимо отметить еще один примечательный эпизод, о котором также поведал в своих воспоминаниях адмирал Кедров. Представители Франции, под покровительство которой генерал Врангель отдавал войска и корабли, настаивали на том, чтобы уже при уходе из русских портов русские корабли и суда подняли французские флаги. В противном случае, говорили они, русский флот не сможет войти в Босфор. На это Кедров вполне резонно заметил, что в Босфор он войдет, т. к. во-первых, Андреевский флаг, пусть формально, но пока признается всеми, кроме большевиков, во-вторых — в случае каких-либо затруднений у русских кораблей хватит орудий и снарядов для разрешения непредвиденных инцидентов силой. В ответ адмирал Дюмениль пожал Кедрову руку и сказал: «Адмирал, я вас понимаю». В итоге решили поднять французские флаги на фор-стеньгах мачт, за кормой же уходящих на чужбину русских кораблей по-прежнему развевались Андреевские флаги.

Покидая русскую землю, генерал Врангель издал приказ, который весьма красноречиво говорит о состоянии и настроении Русской армии и Черноморского флота: «Русская Армия, оставшись одинокой в борьбе с коммунизмом, несмотря на полную поддержку крестьян, рабочих и городского населения Крыма, вследствие своей малочисленности, не смогла отразить натиск во много раз сильнейшего противника, перебросившего войска с польского фронта. Я отдал приказ об оставлении Крыма, учитывая те трудности и лишения, которые Русской Армии придется перетерпеть в ее дальнейшем крестном пути, я разрешил желающим остаться в Крыму. Таких почти не оказалось. Все казаки и солдаты Русской Армии, все чины Русского флота, почти все бывшие красноармейцы и масса гражданского населения не захотели подчиниться коммунистическому игу. Они решили идти на новое тяжелое испытание, твердо веря в конечное торжество своего правого дела. Сегодня закончилась посадка на суда, везде она прошла в образцовом порядке. Неизменная твердость духа флота и господство на море дали возможность выполнить эту беспримерную в истории задачу и тем спасти Армию и население от мести и надругания. Всего из Крыма ушло около 150 000 человек и 120 судов Русского флота.

Настроение войск и флота отличное, у всех твердая вера в конечную победу над коммунизмом и в возрождение нашей Великой Родины. Отдаю Армию, Флот и выехавшее население под покровительство Франции, единственной из Великих Держав, отменившей мировое значение нашей борьбы».

3 (16) ноября 1920 г. корабли и суда, вышедшие из портов Крыма, пришли в Константинополь и стали на якоря на рейде Мода. Эвакуация закончилась. Русский флот, несмотря на все недочеты, преодолевая все трудности, успешно справился с выпавшей на его долю труднейшей задачей. Еще 3 ноября, в море, приказом главнокомандующего командующий Черноморским флотом контр-адмирал Кедров был произведен за особые отличия по службе в вице-адмиралы.

В свою очередь, Кедров издал следующий приказ по Черноморскому флоту: «Флагманы, командиры, офицеры и матросы Черноморского Флота. В неравной борьбе нашей с неисчислимыми превосходными силами противника Русской Армии, истекающей кровью, пришлось оставить Крым. На доблестный Черноморский флот выпала исключительная по трудности задача: почти без иностранкой помощи своими средствами и силами в весьма кратчайший срок, в осеннее время нужно было подготовить и эвакуировать из Крыма армию и часть населения, общей численностью около 150 000 человек. Черноморский Флот, сильный своим духом, блестяще справился с этой задачей. Из всех портов Крыма, в 3-дневный срок, почти одновременно, по составленному заранее плану, транспорты, перегруженные до крайности, под прикрытием военных судов вышли в Константинополь. Одновременно были выведены на буксирах все находившиеся в ремонте большие суда и плавучие средства, имеющие какое-нибудь боевое значение. Противнику оставлены только старые коробки со взорванными еще в прошлом году иностранцами механизмами.

Наш Главнокомандующий, желая отличить такую исключительную работу флота, произвел меня, вашего Командующего Флотом в вице-адмиралы. Низко кланяюсь и благодарю вас за эту честь. Не ко мне, а к вам относится эта награда. Не могу не отметить исключительной работы моего Начальника Штаба контр-адмирала Машукова. Не буду говорить об этой работе его — вы ее все видели, оценили и откликнулись, следствием чего явилась ваша доблестная и исключительная по достигнутым результатам работа».

Итак, русские корабли прибыли в Турцию. Начался новый этап жизни флота, жизни на чужбине. Изучая исход белых войск из Крыма, нельзя не вспомнить меткое изречение сэра Уинстона Черчилля: «Войны не выигрывают эвакуациями». Однако благодаря быстро и грамотно проведенной эвакуации из Крыма русские армия и флот не распылились по свету в виде неорганизованных, деморализованных банд вооруженных людей (на что так надеялись большевики), а в течение нескольких лет сохранялись как вооруженные силы. Даже после крушения надежд на продолжение войны против Советской России они все равно смогли остаться сплоченными, даже рассеявшись по многим странам земного шара. И именно в этом заключалась величайшая победа Русского Духа, победа, возможно даже стоящая иных громких «боевых викторий».

Оглавление книги


Генерация: 0.174. Запросов К БД/Cache: 3 / 1