Глав: 19 | Статей: 19
Оглавление
Проектом “Баяна” русский флот совершал явно назревший к концу XIX в. переход от сооружения одиночных океанских рейдеров к крейсеру для тесного взаимодействия с эскадрой линейных кораблей. Это был верный шаг в правильном направлении, и можно было только радоваться удачно совершившемуся переходу флота на новый, более высокий, отвечающий требованиям времени уровень крейсеростроения. Но все оказалось не так просто и оптимистично. Среди построенных перед войной крейсеров “Баян” оказался один, и выбор его характеристик, как вскоре выяснилось, был не самым оптимальным.

Прим. OCR: Имеются текстовые фрагменты в старой орфографии.

10. Лучший крейсер эскадры

10. Лучший крейсер эскадры

В рождественской сказке В.И. Семенова “Заседание Адмиралтейств коллегии” (С-Пб, М., 1910) великий преобразователь России допытывался у адмиралов прошлого о причинах того “великого неустройства”, к которому в исходе своего двухсотлетия пришел созданный им российский флот. "Не готовили флот к войне и не плавали — отвечал на том виртуальном заседании С.О. Макаров. На слова же председательствовавшего: “успеха не имел и перед ближайшим начальством, надлежало тебе персонально рапортовать, адмирал”, С.О. Макаров, как говорится в сказке, “ничего не ответил”. За него дал ответ сенатор князь Яков Федорович Долгоруков (1639–1720), которому император по праву ближайшего сподвижника, вменял в обязанность “всегда и нелицемерно высказывать правду”. Сенатор и президент Петровской Ревизион-коллегии пояснил, что ныне то есть в пору заседания, “не тот обычай”, чтобы так, как было при Петре, выслушивать тех, кто посмеет “персонально рапортовать”. “И не теперь только, а уже предавно”, — добавил будто бы П.С. Нахимов.

Действительно в огромном множестве опубликованных документов, исследований и мемуаров о войне 1904–1905 гг. (свыше 150 наименований в библиографии книги А.И. Сорокина "Оборона Порт-Артура", М., 1948, с. 260–266), в такого же рода эмигрантских изданиях, ставших известными в нашей стране благодаря современным публикациям, не найдется ни одного, в котором содержалось бы внятное объяснение начала той войны.

Это лишь спустя без малого 40 лет советские разведчики и некоторые должностные лица имели смелость докладывать И.В. Сталину о предстоящем 22 июня 1941 г. нападении фашистских войск. В описываемое же время даже военно-морской агент в Японии И.А. Русин свои все более тревожные донесения о лихорадочных приготовлениях обрекал в форму нейтральных и не вызвавших беспокойства справок. Только после 1905 г. произошел в литературе тот обвал свидетельств и признаний которые раскрывали истинное лицо той войны. К ним примыкает огромное множество доступных исследователям, но все еще остающихся не опубликованными документов в собрании РГА ВМФ в Санкт-Петербурге.

Но все же было одно предостережение. И хранится оно сейчас в фонде 417 Главного морского штаба (дело 2864). С ним автор встретился еще во время работы в 1967 г. над книгой о “Варяге”, но тогда ввести его в научный оборот не представлялось возможным. Теперь оно приводится в настоящей книге. Во многом необычно было это письмо, написанное недавним младшим артиллерийским офицером “Баяна”. Написанное 22 декабря 1903 г., то есть более чем за месяц до японского нападения, оно адресовалось непосредственно генерал-адмиралу. Каких-либо резолюций на нем не имеется, и путь его в верхах до момента, пока оно на “отложилось” в фондах ЦГА ВМФ СССР, проследить пока не удается. Загадочна, конечно, и степень особой доверительности, с которой лейтенант, вспоминая проявлявшееся к нему ’всегдашнее благорасположение” великого князя, брал на себя задачу раскрыть перед ним картину состояния эскадры в Порт-Артуре.

Мелким убористом почерком оценивалось тактическое и стратегическое положение морских сил в Тихом океане, техники и боевой подготовки, качества и обученности личного состава — от матросов до начальника эскадры. Таким же образом писал бы, наверное, своему покровителю сенатор Яков Долгоруков. Не во всем обнаруживал лейтенант полную осведомленность, особенно относительно “великолепного состояния относительно вооружения и материальной части”. Не знал он, видимо, о скандальном состоянии подшипников “Варяга”, которому так и не удалось с ними справиться. Вряд ли можно было выражать удовлетворение 15-узловой эскадренной скоростью флота в Порт-Артуре. Но главное, что следовало осознать великому князю, — это огромный все нарастающий накал ненависти к России со стороны Японии, осознание неотвратимости войны и настоятельную необходимость замены начальника эскадры.

К несчастью для флота и судеб России, письмо лейтенанта СВ. Шереметева не встретило в верхах (когда и в чьи руки оно там попало — вопрос остается открытым) того понимания, которого заслуживало по государственной важности содержавшейся в нем информации. “Донос на гетмана Мазепу”, каким по существу было это письмо, обернулся фарсом убожеского поведения состоявших во главе флота и государства двух августейших особ. Убийственные подробности своих бесед с этими двумя телами приводил в своих ’Воспоминаниях” (М., 1999, с. 207–209) их ближайший родственник великий князь Александр Михайлович. Первое тело с маниакальным упрямством отвергало все предостережения об угрозе неумолимо надвигавшегося нападения, второе, когда война уже началась, не упускало случая перевести разговор на “последние новости с Лазурного Берега”, где оно всегда душой было в Монте-Карло и куда неудержимо влекли его тамошние дамы полусвета.

Неподдается до сих пор пониманию бездействие порт-артурских начальников: царского наместника Е.И. Алексеева и напрочь лишенных даже искры гражданского мужества О.В. Старка, начальника его штаба А.А. Эбергарда и младшего флагмана князя П.П. Ухтомского (“абсолютный ноль”, по отзыву СВ. Шереметева).

Эти три начальника, словно по сговору с адмиралом Того, сделали все что можно, для успехов его не очень талантливо подготовленной вероломной атаки. Не были посланы в разведку предполагавшиеся начальником эскадры два крейсера, не были привязаны противоторпедные сети, не были скрыты ни якорные огни, ни огни, освещавшие погрузку некоторыми кораблями запасов угля, не была послана в море обычно ходившая на ночь канонерская лодка.

“Баян” в паре с “Боярином” свою очередь дежурства отбыл 25 января 1904 г. Отличиться погоней за миноносцами им было не суждено. К чести “Баяна”, его командир, обеспокоенный, как и все офицеры, тревожной обстановкой, созданной разрывом отношений Японии с Россией, массовым выездом из Порт-Артура японского населения, не мог удовлетвориться уверениями начальства об отсутствии какой-либо грозившей эскадре опасности. Рапортом на имя начальника эскадры он просил разрешения установить имевшиеся на корабле сети противоторпедного заграждения. Ответа на рапорт, как он об этом показывал после войны в следственной комиссии, получено не было. Известно, что по крайней мере на двух других кораблях командиры проявили более высокое понимание своего долга службы и обязанностей, намечаемых морским уставом. По собственной инициативе командир “Полтавы” приказал поставить бортовые шесты и привязать к ним сети. То же самое было сделано и на “Севастополе”. Но начальник эскадры, явившись на корабль, приказал и сети, и шесты убрать.

Добиваться исполнения своего долга через фактически начальствовавшего в эскадре А.А. Эбергарда или непосредственным обращением к наместнику командиры не пытались. В своей статье ”Истина о русско-японской войне” Р.Н. Вирен даже утверждал, что будто бы еще 25 января было получено “общее приказание по эскадре” привязать сети. В книге же М.В. Бубнова ”Порт-Артур” (С-Пб, 1907, с. 19) говорилось иное: ”Две или три последние ночи перед атакой японцев суда наши по сигналу адмирала готовились по вечерам к отражению минной атаки, но с е т и все — т а к и не привязывали (разрядка автора).

Действительно, в записях флагманских журналов эскадры за 26 и 27 января повторялся один и тот же сигнал, отдававшийся 25 января в 8 ч 30 мин вечера световой сигнализацией и 26 января в 5 ч 40 мин флагами: "Суда, стоящие на внешнем рейде. Приготовиться отразить минную атаку. 6-дм и башенные орудия не заряжать”. О сетях в журнале за эти предвоенные дни упоминаний нет. Очевидно, Р.Н. Вирен поисками правды в своей “Истине” себя не утруждал.

Трогательны, будто бы согласованные с замыслами адмирала Того, были состоявшиеся в тот день распоряжения в Порт-Артуре. На сутки отложили высылку дозорных крейсеров на линию Шантуг-Чемульпо, на 27 января назначили отправку в Чемульпо крейсер “Забияка”. Ои должен был доставить туда военного агента, а “Корейцу” — передать состоявшийся 26 января по отряду лодок приказ об окраске в боевой цвет. На утро этого же дня назначен был трехдневный выход эскадры в практическое плавание.



На рейде Порт-Артура (С рисунка того времени)

Не считаясь с напряженностью обстановки, вовсе не озабочиваясь разведкой и словно провоцируя японцев к нападению, адмирал собирался повторить практическое плавание, состоявшееся (также с участием “Баяна”) 21–22 января 1904 г. Грех было японцам не воспользоваться этой игрой в поддавки. И адмирал Того своевременно реализовал возможности, представленные ему порт-артурскими “стратегами”. Без хлопот был заблокирован в Чемульпо “Варяг”, без помех подтянуты под Порт-Артур главные силы флота и в назначенный час, также беспрепятственно подкрались ночью к стоянке русской эскадры японские миноносцы.

В 10 ч 35 мин вечера световой сигнализацией передали распоряжение: Эскадренные броненосцы и “Палладу” прислать за нижними чинами-специалистами на “Петропавловск”. Вспышки этого стали отличным ориентиром для подкрадывавшихся к рейду японских миноносцев. Следующие записи гласили: в 11 ч 40 мин показались в море два контрминоносца без огней, “Ретвизан” и “Паллада” открыли огонь.

С “Ретвизана подали сигнал “терплю бедствие, имею пробоину”. М.В. Бубнов (с. 20) писал, что японские миноносцы благоразумно обошли встретившихся им два русских дозорных миноносца, а те, не смея открыть огонь, отправились к флагманскому броненосцу докладывать об обнаруженном неприятеле. Японские же миноносцы тем временем “свободно шныряли между судами, и по ним не стреляли”. Порядок был превыше всего. И даже подорванный “Ретвизан” около 22 ч 30 мин двинулся в гавань не ранее, чем получил с “Петропавловска” “добро” на свою об этом просьбу.

В 12 ч 35 мин получили сигнал “Цесаревича”: “взорван, имею сильную течь, нуждаюсь в немедленной помощи, прошу прислать буксирный пароход”.

В 12 ч 40 мин “Паллада” сообщала: “пробоина, развожу пары”. И только тогда в 12 ч 45 мин последовал запоздалый сигнал с “Петропавловска”: “открыть огонь с судов эскадры“, “Диане” подойти к “Цесаревичу” немедленно, подать помощь.

На Баяне”, стоявшем в дальнем юго-западном ряду диспозиции (правее линии входного фарватера) и не затронутом атакой, терялись в догадках о причинах стрельбы. Многим казалось, что корабли имитируют отражение атаки по секретному приказанию начальника эскадры.

В 1 ч 05 мин мимо прошел “Новик”, посланный преследовать японские миноносцы, но на “Баяне” все еще не могли понять, что происходит на рейде. Ведь с вернувшегося из разведки “Расторопного”, вставшего на якорь вблизи “Баяна” у берега, повторили: противника в море не видели. Не видели их при атаке и с “Баяна”, а потому огня ночью не открывали. Заслоненный крейсером “Ангара” (бывший пароход Добровольного флота “Москва”), корабль остался незамеченным японскими миноносцами (как и стоявшая вблизи “Диана”).

Гулко били по корпусам кораблей звуки подводных взрывов, звонко раздавались в тиши рейда гонги водяной тревоги на подорванных кораблях, резко рвали воздух выстрелы отражения японской атаки, беспорядочно метались, захватывая свои корабли, лучи прожекторов. Но люди, не смея поверить в свершившееся, боясь взглянуть в глаза действительности, упорно пытались обмануть себя предположениями о том, что все это лишь безобидная учебная тревога, устроенная предусмотрительным и мудрым начальством.

На “Пересвете” младший флагман эскадры князь Ухтомский особенно напирал на поднятый по обычаям мирного времени вертикальный луч прожектора на “Петропавловске”. Лейтенанту М.М. Римскому-Корсакову также казалось, что на стоявшем поодаль “Ретвизане” отрабатывают учебное отражение атаки по секретному приказанию начальника эскадры. Несмотря на луч адмиральского прожектора, “Цесаревич” и еще кто-то упорно продолжали светить, а “Цесаревич”, кроме того, и стрелял.

Так же, похоже, думали и на “Баяне” (Р.Н. Вирен, ”Истина о русско-японской войне”, С-Пб, 1906). Лишь с подходом паровых катеров с подорванных кораблей отпали все домыслы и сомнения, и на Баяне”, как на других кораблях, поспешили послать шлюпки для оказания посильной помощи. В 1 ч 35 мин “Баян” поднял пары (на 15 минут раньше “Боярина” и в одно время с “Полтавой”), но приказа о выходе в море не поступало.

Разрозненно высылавшиеся в море “Новик”, “Аскольд”, “Боярин” по радио сообщали: неприятель не обнаружен. “Баян”, обладая 8-дм артиллерией, мог бы осуществить более дальнюю разведку и предотвратить появление неприятельских разведчиков. В 4 ч 55 мин он напоминал о себе, повторил сигнал о готовности паров, но его в море не посылали. В результате разведчики явились сами. Это были два крейсера типа “Кассаги”, с которыми “Баяну” не составляло труда справиться. Обоих обнаружил “Баян” в числе первых в 8 ч 05 мин, сигналом сообщил на “Петропавловск” и вместе с “Новиком” (он в 8 ч 15 мин даже поднял сигнал с просьбой разрешить атаковать неприятеля) ожидал приказа броситься в бой. Но вместо того, чтобы отогнать или уничтожить разведчиков, адмирал предпочел помочь им в решении их задачи и со всей эскадрой двинулся в море под северным берегом.

“Баяну” было приказано вести колонну крейсеров. Разведчики, сосчитав состав эскадры, удалились, и русский адмирал с осознанием исполненного долга приказал эскадре вернуться на рейд.

Надо было исполнять обязанность, которая была превыше долга службы отечеству: к 9 ч. утра явиться для доклада во дворец к наместнику. Туда он, как гласила запись во флагманском журнале, и отбыл на катере в 10 ч 35 мин. В то же время ушедший в разведку “Боярин” показался с моря, отстреливаясь от преследовавших его японских крейсеров, а в 10 ч 45 мин поднял сигнал № 54, означавший, что неприятель в больших силах: вижу восемь кораблей. Но в это время адмирал Старк мужественно продолжал свой путь для доклада к наместнику.

Вторично застигнутой врасплох эскадрой пришлось командовать оставшемуся за начальника А.А. Эбергарду. Эскадра снялась с якоря, приказано было (в 11 ч 05 мин) построиться в строй кильватера, не соблюдая порядка строя. Тогда же с Золотой горы последовал новый приказ: “ожидать начальника эскадры, с якоря не сниматься”. Но Того ожидать не стал, и японский флот во главе с уже опознанным броненосцем “Микаса” (всего шло шесть броненосцев, шесть броненосных и четыре легких крейсера) в 11 ч 20 мин открыл огонь (“сразу очень сильный”, говорилось во флагманском журнале).

Судьба снова хранила русских, и Старк совершил новый подвиг, пересев с катера на “Петропавловск” среди сыпавшихся вокруг разрывов снарядов. Топтавшаяся до того на месте эскадра дала ход и двинулась навстречу противнику.

Не лучше действовал и Того. Неприятно пораженный более чем скромными результатами ночной атаки, он, вместо завершающего победного триумфа над “ожидавшимися жалкими остатками русской эскадры”, увидел стройную колонну из пяти открывших огонь броненосцев. Их поддерживали береговые батареи. Вблизи держались крейсера.

Забыв свой высокопарный приказ: “в этом сражении лежит решительная победа или поражение”, японский командующий после 24-40-минутной перестрелки (сведения расходятся) предпочел за благо не испытывать судьбу и вышел из боя.

Русские стреляли неплохо, за ними виднелись миноносцы, а до ближайшей базы было 600 миль. Надо было выжидать более благоприятной обстановки. Сказалось, конечно, и шоковое состояние, в которое адмирала привели результаты ночной атаки. В трех атаках они сумели выпустить лишь 16 торпед и попасть в цель только тремя. ('Действия флота, кн. 1”, СПб, 1912, с. 201–292). За такой “успех” адмирал Того подлежал бы немедленному смещению со своей должности, но у японского императора, по-видимому, не нашлось подходящей замены.

Во всяком случае, было заметно, что во всех последующих боевых столкновений японский командующий действовал с крайней осторожностью и избегал боя, если не мог сосредоточить явного превосходства в силах.

Этот урок осторожности мог быть еще более весомым, если бы перед началом дневного боя 27 января новейшим русским крейсерам во главе с “Баяном” было позволено в стремительной атаке уничтожить неосторожно сблизившиеся с русской эскадры хотя бы один или два из четырех японских разведчиков. Теперь же “Баяну”, оказавшемуся между колоннами броненосцев, приходилось вести бой, не разбирая противников. И действовал он, по общему признанию, блистательно.


Ст?бловъ Анатолій Павловичъ.

Младшій врачъ 1-го флотскаго экипажа, родился 16 Іюля 1878 г., въ служб? съ 1901 г., л?каремъ съ 10 ноября того же года. А. П, лрибылъ въ Портъ-Артуръ 23 ноября 1903 г. 1-го декабря того же года назначенъ на мореходную канонерскую лодку "Гремящій", 5-го марта 1904 г. переведенъ младшимъ врачемъ на крейсеръ 1-го ранга “Баянъ”, 3, 14 и 15-го іюля вм?ст? съ морскимъ санитарнымъ отрядомъ былъ на передовомъ перевязочномъ пункт? подъ Зепеными горами. 9-го августа былъ назначенъ дессантнымъ врачемъ. Во время штурмовъ 10 и 11-го августа А. П. былъ на передовомъ перевязочномъ пункт? у Скалистаго кряжа, такъ какъ дессантъ пошелъ въ бой. Съ 11-го августа по 17 октября состо- ялъ при отд?льныхъ батальонахъ дессанта въ резервахъ. 17, 18 и 19-го октября былъ на передовомъ перевязочномъ пункт? 2, во время штурма на фортъ № 2-ой и на баттарею Лит. Б. Съ 19-го октября по 13-ое ноября состоялъ при лазарет? дессанта. 13, 14 и 15-го ноября былъ на передовомъ перевяэочномъ пункт? № 2 во время штурма на фортъ № 2-ой и на баттарею Лит. Б. Съ 15 по 23 ноября былъ на передовомъ перевязочномъ пункт? подъ Высокой горой во время штурма и сдачи этой горы. 2-го декабря 1904 года былъ назначенъ зав?дывающимъ лазаретомъ для цынготныхъ больныхъ миннаго городка, гд? и состоялъ до конца осады.

Уже не сдерживаемые осторожностью начальника эскадры, “Баян” и “Новик” маневрировали смело и свободно. С расстояния 29 каб. “Баян” по первому выстрелу с японской эскадры всем бортом начал вести стрельбу по ее головному “Микасе”, а с момента отхода противника яростно обстреливал концевые корабли. Развив полную скорость, извергая из труб густые клубы черного дыма и подняв на грот-мачте огромных размеров парадный андреевский флаг, “Баян” рвался в бой. Он и “Новик”, как вспоминал капитан 2 ранга М.М. Римский-Корсаков, в том бою “были великолепны”. Это был воистину звездный час “Баяна”. Такое больше уже не повторялось: одинокий русский крейсер, сближаясь с противником до 19 каб. и введя в действие даже 75-мм пушки, смело преследовал отступавшую японскую эскадру.

Но затем Р.Н. Вирену с крайней неохотой пришлось подчиниться сигналу “Петропавловска” и, прекратив бой, присоединиться к возвращавшейся в Порт-Артур эскадре. В корабль попало до 10 снарядов калибром 6 дм и более, от тех же, что рвались вблизи, насчитывали до 350 мелких пробоин. Снарядом вдавило плиту брони, было повреждено три 75-мм пушки, разбиты прожектор, несколько кают, выведено из действия три котла. Все повреждения не были существенными. Корабль выпустил 28 8-дм, 100 6-дм и 160 75-мм снарядов. Из команды погибло четыре матроса, ранило 35 (двоих смертельно). Легкие ранения и контузии получили лейтенант А.А. Попов (1866-?) и поручик В.К. Самарский (1879–1956, Париж). Образцами воинской доблести отличились в бою часовой у флага, строевой квартирмейстер Никифор Печерица, не оставлявший свой пост, несмотря на серьезные раны ноги от осколков снаряда, и матрос 1 статьи Павел Адмалкин. Единственный устоявший на ногах после разрыва японского снаряда в кормовом 6-дм каземате, когда был ранен и поручик Самарский, матрос продолжал в одиночку вести огонь из орудия, успев на отходе сделать 10 выстрелов.

Награды за бой распределялись по привычной бюрократической разнарядке, пропорционально по числу команды, всего матросам эскадры вручили 310 знаков отличия военного ордена 4-й степени (георгиевские кресты). Дежурными были и награды командирам, флагманам и некоторым офицерам (с броненосца — по четыре и с крейсера — по три очередных ордена). Особо щедро, 9 орденами, наделил наместник сухопутных офицеров своей свиты и штаба, включая и начальника собственного конвоя. Наградили даже и виновников повреждений кораблей японскими миноносцами, включая начальника эскадры, начальника его штаба и младшего флагмана Ухтомского. Говоря по справедливости, оправданными были, пожалуй, лишь награды, полученные на “Баяне” и “Новике”. Их командирам, как и (по особому благоволению наместника) А.А. Эбергарду пожаловали золотое оружие с надписью “За храбрость”. Два этих корабля с доблестными командирами с первых минут войны особенно зримо проявили те неиссякаемые в самых трудных обстоятельствах храбрость, мужество и верность воинскому долгу, которые всегда отличали русского воина и которые надо было только умело реализовать.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.156. Запросов К БД/Cache: 3 / 1