Глав: 11 | Статей: 34
Оглавление
Новый суперпроект ведущего военного историка.

Самое полное, фундаментальное и авторитетное исследование обороны и освобождения Крыма в 1941–1944 гг., основанное на документах не только советских, но и немецких архивов, большинство которых публикуется впервые.

От прорыва Манштейна через Перекопские позиции до провала первых штурмов Севастополя, от Керченско-Феодосийской десантной операции и неудачного наступления Крымского фронта до Керченской катастрофы и падения Главной базы Черноморского флота, от длительной немецкой оккупации полуострова до стремительного (всего за месяц) освобождения Крыма победной весной 1944 года, когда наши наступавшие войска потеряли вчетверо меньше оборонявшегося противника, – в этой книге подробно проанализированы все операции Вермахта и Красной Армии в борьбе за Крым.

Отдельно рассмотрены как действия наших сухопутных войск – танкистов, пехоты, артиллерии, – так и боевая работа советских ВВС и Черноморского флота.

5.3. Оккупационная повседневность крымского населения

5.3. Оккупационная повседневность крымского населения

Борьба за полномочия между разными оккупационными структурами, германизаторские планы, а также политические интриги коллаборационистов затрагивали по большому счету незначительную часть населения. Основная же масса крымчан была вынуждена подстраиваться под реалии оккупации. В целом повседневная жизнь населения в этот период складывалась из следующих моментов[1388].

Политика оккупационных властей на территории Крыма в сфере образования носила весьма противоречивый характер. С одной стороны, они четко следовали инструкциям высшего нацистского руководства, в которых говорилось о том, что обучение для представителей «восточных народов» должно носить примитивный характер. С другой – нельзя было игнорировать то влияние, которое на подрастающее поколение оказывала школа.

Анализируя причины недовольства населения оккупационным режимом, один из офицеров немецкой разведки писал, что «высшие школы и прочие учебные заведения продолжали оставаться закрытыми. Хотя с приходом германской армии во многих местах школы возобновили занятия, появлявшееся затем гражданское управление разрешало обучать детей лишь чтению, письму и основным арифметическим правилам»[1389].

В Крыму, который почти в течение года являлся зоной боевых действий, дела обстояли еще хуже. Все школьные помещения были отданы воинским частям, инвентарь пошел на топливо, а учебные пособия – выброшены. Интеллигенция оказалась без работы. Учителей, врачей, инженеров поставили на учет на бирже труда и отправили на уборку улиц. Оккупанты поначалу полностью игнорировали молодежный вопрос. Подрастающее поколение было предоставлено само себе. «Уже сейчас можно заметить, – писал один из свидетелей событий оккупации, – как получили развитие идеи анархизма, особенно среди молодежи. Ход мыслей в основном таков: государственная власть, как большевики, так и немцы, – приносит народу лишь лишения и гибель… а посему – долой всякую власть… Стал модным скептицизм. Сомневаются во всем… не давая взамен ни одной здравой и ясной мысли»[1390].

В связи с этим, чтобы «оторвать молодежь от Востока и приобщить ее к арийскому Западу», было решено полностью поменять всю оккупационную политику в сфере народного образования и воспитания. 14 мая 1943 года Штаб пропаганды «Крым» пригласил на совещание лучших учителей Симферополя, чтобы подумать, как решать вопросы воспитания молодежи. Чиновник из Берлина д-р фон Ройтер произнес перед ними речь. Также было продемонстрировано несколько документальных фильмов. По общему мнению, встреча прошла интересно, однако учителя остались в целом разочарованы, т. к. не смогли извлечь из нее какие-либо практические советы для своей повседневной работы. О воспитании юношества и вовсе ничего сказано не было. Поэтому было решено считать это совещание только первым шагом во взаимоотношениях оккупационной администрации и крымских учителей[1391].

Однако и у оккупантов были претензии к учителям. Руководитель симферопольской полиции Штекер писал в своем отчете, что «школьная молодежь старших возрастов, несомненно, выражает еще черты духовной связи с советами, сохраняет свое прежнее мировоззрение и привычки и по большей части большевистски настроена». По его мнению, виной этому в большинстве случаев являлись школа и учитель, так как за девятнадцать месяцев оккупации не сделано ничего, чтобы перевоспитать молодежь. Программа преподавания стала аполитичной: ее марксистское содержание выкинули, но ничем не заменили. Вследствие этого учебный процесс сделался полностью формальным. Штекер оценивал такую ситуацию, как «легальный саботаж» со стороны учителей и называл такие его причины:

1. Учителя в основном старые люди, лишенные энергии, сломленные советской действительностью, и они не стремятся ни к чему, кроме покоя.

2. Ко всем учителям проявляется мало внимания, их труд плохо оплачивается и поэтому они плохо настроены.

3. Значительная часть учителей опасается возможного возвращения советской власти и пытается поэтому как можно меньше скомпрометировать себя.

4. Часть учителей настроена пробольшевистски и, более или менее, открыто поддерживает враждебные настроения юношества.

Кроме того, много трудностей для оккупантов создавал и отдел культуры Симферопольского городского управления, который, по мнению Штекера, работал очень плохо, даже не зная, что происходит в школах, за которые он должен был отвечать[1392].

Поэтому, учитывая указанные недостатки, отдел культуры Штаба пропаганды «Крым» решил принять ряд мер, чтобы в следующем учебном году система образования на полуострове отвечала всем требованиям оккупационных властей. С целью вызвать у молодежи чувство благодарности за «освобождение от большевизма» ей все время необходимо было внушать, что вся ее «трагедия… заключалась в том, что она, стремясь служить своему народу, на деле служила еврейско-большевистской идее интернационализма»[1393].

Далее. В июне 1943 года было принято постановление об обязательном школьном обучении, проект которого внес руководитель школьного подотдела Симферопольского городского отдела культуры Шалалиев. В частности, он указывал, что «за последнее время количество учеников упало на треть (от 6 до 4 тыс.), хотя лишь небольшая часть из них, около 150 человек, отправлены в Германию… Наибольшую же часть представляют уклоняющиеся от учебы, из-за страха перед трудовой повинностью»[1394]. Одновременно командующий войсками Вермахта в Крыму пригрозил наказанием всем родителям, чьи дети без присмотра бродят по улицам, а не находятся на занятиях[1395].

Внес свои предложения и руководитель симферопольской полиции Штекер. Так, в будущем учебном году он предлагал сделать следующее:

1. Составить новую программу, которая могла бы оказать положительное пропагандистское влияние на молодежь.

2. Обязать учителей отказаться от формального подхода к учебному процессу и ежедневно, при каждом удобном случае, противостоять большевистскому мировоззрению и ложным идеям учеников.

3. В течение летних каникул провести политическое и практическое воспитание учеников.

4. Вновь оценить результаты работы директоров школ и учителей по итогам истекшего года, причем действительно надежных и энергичных людей выдвинуть на руководящие посты.

5. Проверить и улучшить руководство отдела культуры и подотдела школ Симферопольского городского управления[1396].

В результате к декабрю 1943 года в 25 школах Симферополя обучалось 4453 человека (1976 мальчиков и 2474 девочки). Преподавание вели 249 педагогов[1397].

В феврале 1944 года Симферопольское городское управление попыталось осуществить реформу школьного образования – создать прогимназии и гимназии, а также ввести раздельное обучение для мальчиков и девочек. Также предполагалось введение школьной формы. 29 марта 1944 года была открыта гимназия № 1, в связи с чем в городском саду был устроен праздник[1398].

Зимой 1941 года оставшиеся в Крыму преподаватели педагогического, сельскохозяйственного и медицинского институтов поставили перед Симферопольским городским управлением вопрос о восстановлении высшей школы и научной деятельности на территории полуострова. Они организовали инициативную группу, которая стала разрабатывать проект создания Крымского университета в составе пяти факультетов: агрономического, естественного, историко-филологического, математического и медицинского. В декабре 1941 года был сформирован Совет университета, а 26 января 1942 года Симферопольское городское управление утвердило его административно-хозяйственный аппарат. К февралю 1942 года Совет университета в целом укомплектовал штаты факультетов и создал приемную комиссию, чтобы набирать студентов на первый курс. Однако на этом все и закончилось. Оккупационная администрация не разрешила открыть в Крыму свой университет. К слову, для нацистов это была нормальная политика. Ни на одной из оккупированных советских территорий они не позволили восстановить высшую школу. Это с одной стороны. С другой стороны, не совсем понятно, на что надеялась инициативная группа крымских профессоров и доцентов, выступая с подобным предложением[1399].

Серьезную роль в формировании общественных настроений на оккупированных территориях играла пресса. В связи с этим нацисты уделяли ей значительное внимание.

В период с 1941 по 1944 год в Крыму выходило несколько периодических изданий. На русском языке выходили газеты «Голос Крыма», «Феодосийский вестник», «Евпаторийские известия» (с августа 1943 г. – «Освобождение»), «Сакские известия», «Земледелец Тавриды», «Бюллетень Ялтинского городского управления», «Освобожденный Крым», «Последние новости. Периодическая газета для города и села», «Вестник Керчи», «Строитель» и журнал «Современник». Помимо этого, на крымско-татарском языке публиковались газета «Azat Kirim» и журнал «Ana Yurt». Наконец, для немецких частей Штаб пропаганды «Крым» издавал «Deutsche Krim Zeitung» (позднее «Der Kampf»)[1400].

Наиболее значительным из них была газета «Голос Крыма» – орган Симферопольского городского управления. Первый номер этой газеты вышел 12 декабря 1941 года, а последний – 9 апреля 1944 года. Ее первоначальный тираж составлял 3 тыс. экземпляров. Затем его динамика была следующей: 5 тыс., 18 тыс., а к середине 1943 года он возрос до 80 тыс. экземпляров. В 1941 – начале 1942 года газета выходила два раза в неделю на двух страницах, а в 1942–1944 годах – три раза в неделю на четырех страницах. Розничная цена «Голоса Крыма» была 1 рубль или 10 оккупационных пфеннигов. В 1943 году, 21 июля и 3 октября, газета выходила под названием «Голос Таврии». В этом же году стали выходить и специализированные приложения к ней: «Женский листок» (с 21 мая 1943 г.) и «Молодость» (с 18 июля 1943 г.)[1401].

Главными редакторами газеты были следующие лица: 12 декабря 1941 – 26 марта 1942 года – В.В. Попов, 26 марта 1942 – октябрь 1943 года – А.И. Булдеев и с октября 1943 по 9 апреля 1944 года – К.А. Быкович[1402].

После своего окончательного оформления в виде четырехстраничного издания «Голос Крыма» в целом печатал материалы следующей направленности. Так, его первая и вторая страницы состояли из двух типов статей: порочащих советский строй, советских государственных, военных и научных деятелей и, наоборот, восхваляющих немецкий «новый порядок», успехи германской армии. Кроме того, на этих страницах помещались сводки с театров боевых действий, международные новости (обычно переводы из немецких газет или перепечатки из более крупных оккупационных изданий), речи Гитлера и других видных нацистов, а также их биографии.

Третья страница «Голоса Крыма» рассказывала о жизни в городах и селах Крыма после их «освобождения от власти советов немецкой армией», о хозяйственной и культурной жизни полуострова при «новом порядке». При этом значительное место уделялось материалам на религиозную тему.

Приказы, постановления, извещения Симферопольского городского управления и городского коменданта печатались на четвертой странице газеты. В основном они касались правил соблюдения комендантского часа, хозяйственной жизни города, переименования улиц и упорядочения торговли. Кроме того, на этой странице публиковались приказы о расстрелах жителей Симферополя с указанием их фамилий и совершенных преступлений.

Газета «Голос Крыма» значительно отличалась от других оккупационных газет достаточно высоким художественным уровнем оформления многих материалов. А прекрасные статьи о Ф.И. Тютчеве, Ф.И. Шаляпине, К.Д. Бальмонте, С.В. Рахманинове сделали бы честь многим сегодняшним периодическим изданиям. Однако в целом же «аналитические» материалы в ней не отличались разнообразием. Из номера в номер в газете публиковались статьи очень близкие по смыслу и тематике. Так, можно выделить следующие основные тематические блоки:

• речи представителей руководства нацистской Германии;

• разоблачение учения Маркса – Энгельса – Ленина;

• рассказы очевидцев о плохой жизни в СССР, разоблачение его внутренней и внешней политики;

• призывы к населению бороться с большевизмом в союзе с Германией; разоблачение «еврейского заговора»[1403].

Следует сказать, что последнему вопросу в «Голосе Крыма» (и всех подобных ему изданиях) уделялось особое место. С целью ответа на «еврейский вопрос» газета почти в каждом номере помещала на своих страницах статьи антисемитского содержания. Для подтверждения своих «изысканий» авторы этих материалов использовали цитаты из произведений Ф.М. Достоевского, В.В. Розанова, Б.А. Суворина, А.С. Шмакова и др.[1404].

Однако, несмотря на такое однообразие тем и способов подачи материала, были и некоторые особенности, которые отличали «Голос Крыма» от многих других изданий, выходивших на оккупированных территориях. Так, начиная с марта 1943 года особое место на ее страницах заняла тема так называемого Власовского движения и РОА. Это было связано с тем, что, как говорилось выше, это движение и армия начали с конца 1942 года играть важную роль в нацистской оккупационной политике. Не остался в стороне от этого влияния и Крымский полуостров, где газета «Голос Крыма», обращаясь к теме РОА, оказалась, сама того не подозревая, выразителем настроения некоторых слоев местного населения. Начиная с марта 1943 года в ней стали появляться программные документы Власовского движения и некоторая информация о нем[1405]. А уже в июне 1943 года, после открытия в Симферополе центрального вербовочного пункта РОА в Крыму, в «Голосе Крыма», на третьей странице, появилась рубрика «Уголок добровольца». Здесь помещалась информация, посвященная формированию частей РОА, записи в нее добровольцев, их боевым действиям. Например, 29 марта 1943 года была опубликована статья «Русская Освободительная Армия», в номере от 23 мая 1943 года раскрывались «Задачи Русского Освободительного Движения», а в статье «РОА и народы России» от 9 июля 1943 года определялось ее место среди уже существующих национальных коллаборационистских формирований. В дальнейшем сотрудничество «Голоса Крыма» и РОА на полуострове приняло такие тесные формы, что в октябре 1943 года ее главным редактором стал поручик этой армии К.А. Быкович [1406].

Как известно, за годы советской власти люди были отучены верить любой пропаганде, в том числе и печатной. Истину они искали прежде всего между газетных строк. Поэтому неудивительно, что печатная продукция оккупационных властей вызывала у населения такую же реакцию. Не избежала этой участи и газета «Голос Крыма». В целом доверием у широких масс населения она не пользовалась. По воспоминаниям очевидцев, можно было услышать такие высказывания: «Стыдно от того, что русские люди в русской газете убеждают нас радоваться нашим поражениям» или «название газеты должно быть не «Голос Крыма», а «Вопли Геббельса и стоны крымского народа…»[1407].

А уже к началу 1944 года эта газета перестала удовлетворять даже своих немецких хозяев. С их точки зрения, это происходило потому, что «Голос Крыма» стал необоснованно много внимания уделять теме так называемой «третьей силы», о чем более подробно говорилось выше. Кроме того, у немцев вызывал нарекание и тот факт, что из-за нерасторопности органов местного самоуправления газета перестала своевременно доставляться из Симферополя в другие города Крыма. С точки зрения оккупационных властей, это было не менее опасным, так как способствовало распространению среди населения неподконтрольных слухов[1408].

Если газета «Голос Крыма» предназначалась в целом для русского и русскоязычного населения, то главная роль проводника крымско-татарской националистической идеологии отводилась газете «Azat Kirim» («Освобожденный Крым»), которая начала издаваться с 11 января 1942 года. Она являлась органом Симферопольского мусульманского комитета и выходила два раза в неделю на татарском языке. Вначале газета печаталась небольшим тиражом, однако летом 1943 года, в связи с директивами Штаба пропаганды «Крым», направленными на усиление пропагандистской работы среди местного населения, ее тираж вырос до 15 тыс. экземпляров[1409].

Долгое время главным редактором газеты и автором ее всех передовых статей был Мустафа Куртиев (одновременно член Симферопольского комитета). Среди других сотрудников редакции газеты следует также назвать: Февзи Абляева (автора статей по «женскому вопросу»), Абдуллу Куркчи (автора националистических пропагандистских статей, фельетонов и передовиц), Неджати Сейдаметова (автора корреспонденций по сельскохозяйственным вопросам) и Мустафу Низами (автора материалов по вопросам культуры и пропаганды)[1410].

В целом тематика статей «Azat Kirim» была постоянной. Из номера в номер в ней публиковались материалы следующего содержания:

• об организации в городах и районах Крыма мусульманских комитетов, их работе по обеспечению населения, перераспределении земельной собственности, религиозно-культурному воздействию на крымских татар;

• материалы об открытии мечетей;

• статьи и заметки о вербовке и службе татарских добровольцев в полиции и Вермахте;

• сводки с театров боевых действий;

• здравицы в честь «освободительной» германской армии и «освободителя угнетенных народов, верного сына германского народа Адольфа Гитлера»;

• помимо этого, в 1943 году редакция газеты сообщила своим подписчикам, что «в иностранной информации большое внимание будет уделяться событиям, происходящим на Ближнем Востоке и в Индии»[1411].

С июля 1943 года при той же редакции стал выходить крымско-татарский ежемесячный журнал «Ana Yurt» («Родина-мать»). Идеологическая направленность журнала была задана в его первом номере. Так, по словам уже упоминавшегося Амета Озенбашлы, который являлся автором передовой программной статьи журнала, смысл всей жизни крымско-татарского народа должен был выражаться следующей фразой: «Быть мусульманином, быть татарином, быть современным человеком». При этом там же подчеркивалось, что достичь этого можно только под покровительством Германии. Доподлинно неизвестно, являлся ли Озенбашлы автором этой статьи или только подписал ее. Однако следующий пассаж свидетельствует о том, что некоторые его мысли явно нашли в ней отражение. Так, он настаивал, что этими принципами необходимо руководствоваться не только крымским татарам: в приверженности к ним должны объединиться все татары, и не имеет значения, живут ли они в Крыму, Румынии, Польше, Турции или Поволжье[1412].

Кроме собственно прессы, оккупанты начиная с 1943 года наладили выпуск иллюстрированных сборников с целью «углубления разъяснительной работы о Германии». Вскоре выпуск таких художественно-иллюстрированных обозрений вырос до 70 серий по восемь картин в каждой. Главными их темами были следующие: «Добровольные сподвижники борьбы Германии за новую Европу» (о создании сельскохозяйственных товариществ), «Освободители Симферополя», «С Кубанского предмостного укрепления» и т. п.[1413].

Печатавшиеся в Крыму периодические издания находились под полным контролем оккупационных властей. В июле 1942 года министр пропаганды нацистской Германии Йозеф Геббельс записал в своем дневнике: «Политика подачи новостей – это оружие в войне»[1414]. Поэтому, естественно, что оккупанты не могли пустить на самотек применение такого важного инструмента психологической войны, как периодика. В целях унификации и жесткого контроля весь материал, публиковавшийся в прессе на оккупированных территориях, утверждался сверху. Для этого в помощь редакциям, издававшим газеты на языках народов СССР, в Берлине, в Министерстве пропаганды выходил сборник, который назывался «Материалы для русских газет. В помощь редакциям» («Material f?r russische Zeitungen»)[1415].

Значительную роль в информационной политике нацистов играли радиопередачи. Их трансляция осуществлялась по следующей программе. Утром – военная сводка на русском языке и утренний концерт (с 6.00 до 7.00), потом перерыв с 10.00 до 12.00. С 14.00–14.30 до 16.00 – снова перерыв. В 16.00 военная сводка на русском языке, после чего перерыв до 18.00. Затем передача на немецком языке. Однако те, кто слушал радио, были недовольны, что оно работает слишком мало времени. Также не всем нравилось содержание передач, которые шли в эфир. Молодежь желала слушать больше интересных рассказов и легкой музыки (танго, фокстрот и т. п.). Классическая музыка интересовала молодежь не очень. Подобное мнение выражали и люди среднего возраста, но они также хотели бы слушать военные обзоры и информацию, которая вечерами вообще не передавалась. Интеллигенция же хотела, чтобы чаще отмечались юбилеи русских писателей и ученых и чтобы по радио о них вспоминали чаще[1416].

У оккупационных властей также имелись претензии к отделу радио. Так, уже упоминавшийся руководитель симферопольской полиции Штекер писал в Штаб пропаганды «Крым» 10 января 1944 года: «Надо каким-то образом… позаботиться о том, чтобы известия между 15.00 и 16.00 не передавались на ужасно плохом русском. Из-за этого имена искажаются, ударения неверны, чтение невыразительно, без соблюдения знаков препинания»[1417].

Так же, как и в вопросе с прессой, для всех радиоузлов на оккупированной территории издавался специальный сборник материалов передач под названием «Радиовестник» (редактор – ефрейтор Г. Вальтер). В нем предписывалось, что передавать по радио, а о чем на данный момент умолчать. Материалы в этом сборнике не отличались большим разнообразием и в целом повторяли тематику для периодической печати, речь о которой шла выше[1418].

Оккупанты уделяли большое внимание театру. Однако это объяснялось не желанием поднять уровень местной культуры, а другими соображениями. Вот что было сказано в одном из приказов Штаба пропаганды «Крым»: «…Артисты оккупированных восточных областей, поставившие себя в распоряжение немецких оккупационных властей, потому необходимы, что обширные пространства, удаленность и зимние затруднения в оккупированных районах еще более ограничивают возможность обслуживания войск нашими спортивно-туристическими организациями. Поэтому Фюрер хочет, чтобы артистам оказывали особое внимание и прежде всего обеспечивали их материально»[1419].


Новые добровольцы РОА получают униформу. Симферополь. Лето 1943 г.

Следуя этому приказу, руководитель Штаба пропаганды «Крым» лейтенант Фрай распорядился, чтобы в Симферопольском русском театре драмы и комедии, который возобновил работу в мае 1942 года, каждые четырнадцать дней появлялся новый спектакль. При этом отдел культуры Штаба принял особые меры с целью освободить прежнее помещение театра от расположенных там воинских частей. В результате уже с 25 мая по 5 июня 1943 года в симферопольском театре прошла премьера тринадцати спектаклей, а с 12 по 18 июня состоялись следующие мероприятия: пять спектаклей для военнослужащих и гражданских лиц, два спектакля для военнослужащих и имеющих пропуска для хождения в запрещенное время и один спектакль для молодежи. Кроме этого в «Солдатском доме» прошел один спектакль, а в городских госпиталях три. Наконец, Симферопольский театр дал еще два спектакля в Севастополе и провел два товарищеских вечера с участием артистов[1420].

Похожие меры привели к тому, что в других городах Крыма театральная жизнь также несколько оживилась. Например, в Ялте удалось увеличить число спектаклей и поднять доходы местного театра после того, как там сменилось руководство, а «недостаточно ценные лица» среди актеров были заменены лучшими. В порядке обслуживания домов отдыха ялтинский театр до 14 мая 1943 года провел 32 выступления. В Алуште также имелись две свои художественные труппы, которые ежедневно делали постановки. Планировалось открыть театр и в Алупке[1421].

Интересно, что все это дало оккупантам основание утверждать, что «русская культура не уничтожена, а напротив, немецкие солдаты смотрят русские спектакли и слушают русскую музыку»[1422].

В марте 1942 года отдел культуры Штаба пропаганды «Крым» дал согласие на открытие Крымско-татарского театра. Его директор Эбадулла Грабов (также член Симферопольского комитета) планировал начать нормальную работу театра уже с 10 апреля 1942 года премьерой спектакля «Лейла и Меджнун». Первоначально работать предполагалось три раза в неделю, то есть в среду и воскресенье играть для немецких солдат, а в пятницу – для крымско-татарского зрителя. Репертуар театра должен был быть очень насыщенным, что предполагало его хорошую посещаемость. Поэтому с апреля 1942 по январь 1943 года планировалось дать 140 спектаклей. В последующем репертуар театра был расширен за счет пьес Шекспира, Шиллера, произведений азербайджанской драматургии и творчества казанских татарских авторов[1423].

Примерно со второй половины 1942 года артисты Крымско-татарского театра начали играть и для бойцов коллаборационистских формирований, и не без успеха. Так, в одной из заметок газеты «Azat Kirim», озаглавленной «Большая благодарность», командир симферопольского батальона Вспомогательной полиции порядка выражал свою признательность Эбадулле Грабову за то, что его артисты выступили перед личным составом части 27 и 28 января 1943 года[1424].

В ноябре 1941 года в Бахчисарае был организован ансамбль песни, пляски и музыки крымских татар. В составе ансамбля находилось 25 человек, в том числе десять музыкантов. Директором и художественным руководителем этого коллектива был назначен Ибраим Асанов. До сентября 1942 года ансамбль работал в основном для германских частей в Симферополе, Севастополе и на Южном берегу Крыма. Помимо крымско-татарских произведений, в его репертуаре имелось несколько немецких и румынских песен. Репертуар ансамбля часто пополнялся. Так, в августе 1942 года Нури Абибулаев и Исмаил Изедин написали слова и музыку к песне об Адольфе Гитлере. В начале 1942 года такой же ансамбль был создан и в Симферополе[1425].

«Важнейшее из искусств» – кино – также играло значительную роль в повседневной жизни крымского населения. Штаб пропаганды «Крым» поставил под свой контроль все кинотеатры и киноателье полуострова, которые имелись почти во всех крупных населенных пунктах (например, в 1943 г. в наличии значилось 26 стационарных и три передвижных киноустановки). Хотя в отделе кино были свои кинодемонстраторы – зондерфюреры Зибенхаар и Штендель, – и целый штат помощников при них, с согласия Командующего войсками Вермахта в Крыму, стали использовать и местных специалистов. Как отмечалось в отчете Штаба для ОКВ от 7 июля 1943 года, «из всех немецких художественных фильмов (а их на этот период имелось 78) наибольший успех имел… «Эшнапурский тигр» и «Индийская гробница»». Восторженный прием у гражданского населения встретил фильм «Венская кровь». Далее говорилось, что «местное население наиболее ценит в немецких фильмах отсутствие политики и пропаганды». Помимо художественных демонстрировались также и «культурно-просветительские» фильмы о Германии. В них население интересовало прежде всего описание жизни среднестатистического немецкого человека из разных социальных слоев: рабочих, служащих, крестьян и т. п., а также наличие сведений о том, какой жизненный уровень обеспечивает им их заработок[1426].

В годы оккупации на территории Крыма могли свободно функционировать религиозные общины всех конфессий, за исключением иудаизма. При этом наибольшее развитие получили Православная церковь и ислам.

Нападение нацистской Германии на СССР вызвало у населения прилив религиозных чувств. На оккупированных территориях, в том числе и в Крыму, с разрешения новых властей возобновлялось богослужение. При этом задача церкви заключалась, по мнению Гитлера, в том, чтобы помогать оккупантам держать население в покорности. Религиозная сторона дела в данном случае большого значения не имела.

19 июня 1942 года в Берлине был издан «Закон о веротерпимости», который, по сути, стал регулятором религиозной жизни на оккупированных территориях. Согласно этому закону, все религиозные организации обязаны были зарегистрироваться в соответствующих органах оккупационной администрации. Последние же обладали правом удаления любого священника, если появлялись какие-либо сомнения в его благонадежности[1427].

Использование религиозных чувств населения в интересах Германии оставалось главной целью германской пропаганды. В одном из немецких документов говорилось: «Все средства церквей, мистицизма, религии и пропаганды должны быть… использованы под лозунгом «Гитлер против Сталина» или «Бог против Дьявола»»[1428].

Немецкие армейские командиры иногда способствовали восстановлению церквей на контролируемой ими территории. Их цель была чисто прагматичной: обеспечить германской армии спокойный тыл, безопасные коммуникации и невраждебное отношение местного населения[1429].

В Крыму регуляцией церковной жизни православного населения занимались органы местного самоуправления. Как уже говорилось выше, 6 ноября 1941 года в Симферополе было создано городское управление, в состав которого, помимо прочих, входил отдел культуры. Отдел культуры, в свою очередь, включал в себя подотделы образования, искусства, записи актов гражданского состояния и религии. Практически сразу подотдел религии приступил к работе по регистрации религиозных общин Симферополя. После формирования органов самоуправления в других городах и районах Крыма в них также появились структуры, в функции которых входили регистрация и организация деятельности религиозных объединений[1430].

В начале августа 1942 года, после окончательной оккупации Крыма, Симферопольское городское управление разработало и утвердило два документа: «Временное положение о церковном контрольном комитете» и «Временное положение о религиозных общинах». Целью принятия этих документов являлись нормализация и улучшение религиозной деятельности в городе. Так, контрольный комитет из пяти человек (два священника и три мирянина) должен был заниматься надзором за качеством изготовления икон, иконостасов и прочей церковной утвари. Деятельность комитета находилась под контролем подотдела религии. «Временное положение о религиозных общинах» возлагало на эти организации ответственность за нравственное воспитание населения, оказание помощи крымчанам в деле удовлетворения их религиозных потребностей, а также просветительскую и благотворительную деятельность[1431].

В целях восстановления уничтоженных при советской власти икон, иконостасов и другой церковной утвари, а также для росписи храмов в Симферополе были созданы специальные мастерские. Необходимо отметить значительную потребность в продукции этих мастерских, так как только на одном Крымском полуострове к апрелю 1943 года было открыто уже 45 церквей. Кроме этого, Симферопольская городская типография № 2 печатала молитвенники, которые продавались за два рубля во всех действующих храмах, а также в самой типографии[1432].

Во всех храмах по великим праздникам проходили торжественные богослужения. В 1943 году для крымских школьников были устроены пасхальные каникулы. А 21 апреля 1943 года городской комиссар Симферополя даже сделал специальное объявление: «…Поскольку в православной церкви Пасхальное богослужение имеет особенно важное значение, то в Пасхальную ночь гражданскому населению разрешается ходить по городу»[1433].

В большинстве церквей открывались приходские школы по изучению Закона Божьего. С разрешения оккупационной администрации вскоре его стали преподавать и в некоторых средних школах Симферополя. Так, первым эту дисциплину ввел в своем учебном заведении директор школы № 4[1434].

За весь период оккупации в Крыму так и не был решен вопрос о каноническом подчинении местных приходов. Большинство священников во время службы поминали Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского). Однако, после того как этот иерарх 8 сентября 1943 года был избран Патриархом Московским и всея Руси, ситуация изменилась. По заявлениям прессы, на это событие тотчас же с «негодованием откликнулась вся верующая общественность» оккупированных территорий. А чтобы не отдать в руки Сталина такое «мощное орудие, каковым является церковь», всем органам пропаганды приказывалось дискредитировать нового патриарха в глазах населения[1435].

Определенные попытки по подчинению крымских приходов предпринимали представители Украинской автокефальной церкви. Тем не менее, как говорилось выше, они не увенчались успехом[1436].

В последние месяцы оккупации произошла реорганизация органов управления церковной жизнью. Вместо подотдела религии Симферопольского городского управления в феврале 1944 года был создан Благочинный совет православных церквей Крыма. В состав нового совета вошли представители православного духовенства и миряне, а его председателем был избран настоятель Всехсвятской церкви Симферополя, протоиерей Евгений Ковальский. До апреля 1944 года совет успел издать несколько тысяч православных молитвенников и поминальных книжек, а также принять решение об открытии в Симферополе восьмого православного храма – Петропавловского собора, так как семь действующих уже не могли вместить всех верующих. Собор нуждался в серьезном ремонте, поэтому 2 апреля 1944 года газета «Голос Крыма» призвала население жертвовать на восстановление храма. Известно, что было собрано более 25 тыс. рублей. Однако к восстановлению собора так и не приступили – через неделю началось наступление Красной Армии[1437].

В целом можно сказать, что с 1941 по 1944 год на территории Крыма действительно произошло религиозное возрождение, о чем свидетельствует количество открытых храмов – более 80. Для полуострова это была внушительная цифра, если учесть, что на момент начала оккупации здесь действовала только одна церковь – в Симферополе[1438].

Так обстояли дела с Православной церковью в годы оккупации. Несколько иначе складывалась ситуация с исламом, который с определенного момента стал фактором военно-политических игр крымско-татарских националистов.

В одной из своих послевоенных работ уже упоминавшийся Эдиге Кырымал писал: «Как только осенью 1941 года большевики были изгнаны из Крыма немецкими войсками, первое, что имело место в общественной жизни тюрок Крыма, так это чрезвычайно быстрое возрождение мусульманской религии и связанных с ней религиозных обрядов и обычаев… В процессе этого религиозного возрождения в Крыму было восстановлено более 50 мечетей, а избежавшее казни и вернувшееся из ссылки мусульманское духовенство немедленно приступило к совершению богослужений в этих мечетях»[1439].

Кырымал также не без удовлетворения отмечал, что наряду с восстановлением мечетей и религиозных обрядов в Крыму началось обучение детей основам мусульманской религии и возрождены бытовые мусульманские обычаи. Далее он подчеркивал, что «все это происходило в чрезвычайно тяжелых условиях войны и оккупации и что инициатива возрождения религии исходила не от оккупационных немецких властей или местной административной власти, а от самих верующих мусульман, проявлявших при этом большую жертвенность и энергию»[1440].

Все это было действительно так, но только отчасти. На самом деле этот процесс был взаимонаправленным. То есть немцы, не без пользы для себя, активно использовали это «религиозное возрождение» в среде крымских татар. Из доклада народного комиссара внутренних дел Крымской АССР Г.Т. Каранадзе известно, что открытие мечетей и прочие религиозные послабления были одним из «хитрых приемов» оккупантов, направленных на завоевание доверия и лояльности крымских татар[1441]. Более того, во всех своих ранних приказах генерал-полковник Эрих фон Манштейн обязывал своих подчиненных уважать религиозные обычаи именно «крымских татар и мусульман». Не является секретом и то, что делал он это с целью заполучить как можно больше добровольцев в отряды самообороны[1442]. Наибольшее же значение исламский фактор приобрел для немцев тогда, когда вербовка крымско-татарских добровольцев приобрела более организованный и систематический характер.

Например, в организации и подготовке крымско-татарских рот самообороны существенная роль отводилась религиозному воспитанию их личного состава, которое должно было осуществляться путем тесного сотрудничества германских оккупационных властей и мусульманского духовенства[1443]. Следует сказать, что многие представители последнего одобряли набор крымских татар в германские вооруженные силы. Так, на заседании Симферопольского мусульманского комитета 3 января 1942 года, посвященном вербовке добровольцев в Вермахт и полицию, присутствовал «главный мулла городской мусульманской общины». В ходе заседания он взял слово и заявил, что «его религия и верования требуют принять участие в священной борьбе совместно с немцами, ибо окончательная победа для них (татар) не только означает уничтожение советского господства, но снова дает возможность следовать их религиозным и моральным обычаям». В конце заседания, после того как все основные договоренности были достигнуты, этот мулла попросил «освятить» их молебном по обычаю крымских татар. По свидетельству СС-оберфюрера Отто Олендорфа, «татары встали, покрыли свои головы и, повторяя за муллой, произнесли три молитвы: 1-ю – за достижение быстрой победы, общих целей и долгую жизнь фюрера Адольфа Гитлера; 2-ю – за немецкий народ и его доблестную армию; и 3-ю – за погибших в боях солдат Вермахта». Этот молебен означал начало «борьбы против неверных»[1444].

В январе 1942 года, после начала кампании по набору добровольцев, многие муллы работали членами мусульманских комитетов и в созданных при них вербовочных комиссиях. Их главной задачей была подготовка общественного мнения, с целью привлечения наибольшего количества добровольцев[1445].

После оккупации Крыма и создания мусульманских комитетов крымско-татарские националисты стали поднимать перед оккупационными властями вопрос о выборах крымского муфтия. Здесь следует сказать, что они преследовали не только цели централизации духовной жизни мусульманского населения Крыма. В воссозданном Муфтияте лидеры национального движения надеялись обрести некий центральный орган, который не получилось сделать из Симферопольского комитета. И, надо сказать, что на этот раз (и в силу целого ряда причин) их деятельность могла вполне увенчаться успехом.

Дело в том, что националисты на территории Крыма не были одиноки в своих усилиях и имели много союзников. Во-первых, в германских военно-политических кругах. Один из них – сотрудник Восточного министерства Герхард фон Менде – так аргументировал положительные стороны появления прогермански ориентированного муфтия на Крымском полуострове: «Исламский мир – это единое целое. Поэтому шаг Германии навстречу мусульманам на Востоке неминуемо вызовет соответствующие настроения у всех мусульман»[1446]. Во-вторых, за скорейшее избрание крымского муфтия выступал Хаджи Амин эль-Хуссейни – пронацистски настроенный Великий муфтий Иерусалима, надеявшийся таким образом сосредоточить всю мусульманскую активность в своих руках[1447]. И, наконец, в-третьих, в воссоздании крымского Муфтията были крайне заинтересованы лидеры крымско-татарского национального движения на территории Германии. В данном случае речь идет об Эдиге Кырымале и его Крымско-татарском национальном центре. Для него Муфтият был своего рода переходной целью перед созданием независимого государства. Кроме того, Кырымал и его люди исполняли роль эмиссаров между национальным движением на территории Крыма и вышеуказанными заинтересованными сторонами[1448].

Как видно, все эти три группы преследовали разные цели, которые были явно недостаточными для того, чтобы сдвинуть вопрос о Муфтияте с мертвой точки. Однако в октябре 1943 года произошли события, которые заставили их сильно активизироваться. Советская власть отошла наконец от воинствующей антирелигиозной политики и разрешила избрать муфтия всех советских мусульман, резиденцией которого стал Ташкент. Первыми на это событие отреагировали в «Восточном министерстве». Руководитель его крымско-татарского отдела Рихард Корнельсен и уже упоминавшийся Герхард фон Менде подготовили меморандум, в котором германскому военно-политическому руководству они предлагали следующие ответные меры: «Чтобы более эффективно противостоять этой большевистской инициативе, которая, как показывают события, оказала огромное влияние на мусульманский мир, мы, со своей стороны, должны делать все для активной борьбы с ней. Необходимо немедленно сделать ответный ход и показать, что выборы ташкентского муфтия являются нелегитимными, а сам он – не более чем марионетка в руках Москвы»[1449].

Наиболее же эффективной формой противодействия, как казалось авторам меморандума, может быть только созыв конгресса высших духовных мусульманских лиц Крыма, Кавказа, Туркестана и Поволжья. Более того, на этом конгрессе германская сторона обязывалась дать торжественное обещание способствовать выборам крымского муфтия. Все это должно было проходить в присутствии Великого муфтия эль-Хуссейни, который приглашался на конгресс в качестве почетного гостя. После конгресса планировались выборы, которые, правда, предполагалось сделать не более чем фикцией, так как кандидата на пост муфтия Корнельсен отобрал заранее. Новым духовным лидером крымских мусульман должен был стать Амет Озенбашлы, который в то время находился в Румынии[1450].

После незначительной доработки этот документ передали на рассмотрение в верховное командование сухопутных войск (ОКХ), в ведении которого находилась оккупационная администрация на территории Крыма. Проект был весьма заманчивым, однако армейское руководство решило его заблокировать. Уже одно упоминание Озенбашлы в качестве кандидата на пост муфтия убедило немецких генералов в том, что будущая мусульманская инстанция – это не более чем очередной центр для политической активности и интриг крымско-татарских националистов. Об этом весьма откровенно свидетельствовал тот факт, что самыми рьяными сторонниками идеи воссоздания крымского Муфтията были сторонники Озенбашлы в Симферопольском мусульманском комитете и Крымско-татарском национальном центре. Кроме того, Крым в этот период представлял собой уже «осажденную крепость», а создание в ней политического центра на мусульманской основе могло только обострить и без того напряженные межнациональные отношения на полуострове. Наконец, по мнению командующего войсками Вермахта в Крыму генерал-полковника Йенеке, крымские татары попросту «не заслуживали такой чести». Так, в одном из его донесений в «Восточное министерство» (от 28 февраля 1944 г.) прямо указывалось, что «создание какого-либо местного правительства только на мусульманской основе или воссоздание Муфтията в Крыму являются неприемлемыми… Согласие же с таким мнением означало бы полный разрыв со всей предыдущей политикой»[1451].

Естественно, что такой вердикт означал конец проекта по воссозданию крымского Муфтията, даже несмотря на то, что разговоры о нем в «Восточном министерстве» велись до самой осени 1944 года. Справедливости ради стоит сказать, что Озенбашлы также не очень хотел занять этот пост: его отношение к сотрудничеству с немцами было тогда уже хорошо известно, и не только в Крыму. Поэтому, когда Эдиге Кырымал приехал в Румынию уговаривать Озенбашлы стать муфтием, тот ему отказал[1452].

В силу отсутствия на территории Крыма серьезного промышленного производства главную роль в экономической жизни полуострова стали играть мелкие кустари, рыночная (отчасти меновая) торговля и сельское хозяйство. Со временем последнее стало главной заботой оккупационной администрации, которая нуждалась в стабильных поставках продовольствия.

«Решающим моментом в походе на восток, – писал эмигрантский мемуарист Александр Казанцев, – был аграрный вопрос. Крестьянство не только способно было много простить, но и пошло бы за тем, кто дал бы ему землю… Немцы отказали и в этом». В результате колхозы были сохранены, так как так было удобнее контролировать крестьян[1453].

Однако уже в начале 1942 года нацисты решили поменять свою политику. Согласно с «Законом о новом аграрном порядке», подписанным Альфредом Розенбергом, колхозы должны были превратиться в «общинные хозяйства», действовавшие по инструкции оккупационных властей. Совхозы и МТС объявлялись собственностью германского государства и в качестве «государственных имений» управлялись оккупантами. С разрешения соответствующих немецких органов допускалось и частное землевладение. На последних этапах агарной реформы, которую немцы планировали завершить после окончания войны, предполагалось допустить существование индивидуальных крестьянских хозяйств.

В Крыму, из-за проходивших там боевых действий, к аграрному вопросу смогли обратиться только в начале 1943 года. Здесь, благодаря усилиям Штаба пропаганды «Крым», закон Розенберга широко рекламировался в печати, по радио и при помощи специальных плакатов. В многочисленных комментариях указывалось на то, что этот закон представляет собой завершение немецкой аграрной программы и что ее последовательное и добровольное выполнение доказывает честность намерений Германии. При этом подчеркивалось, что крестьянин до войны должен был отдавать советскому государству 80 % своей продукции, а теперь, – в войну и немцам, – только 20 %[1454].

С одной стороны, эти «заигрывания» с крестьянством были нужны нацистам, прежде всего, затем, чтобы обеспечить бесперебойное поступление продуктов питания в действующую армию и в Германию. С другой же стороны, аграрное законодательство оккупантов являлось существенным фактором влияния на межэтнические отношения в Крыму. Например, в случае с крымско-татарскими коллаборационистскими формированиями. Идеологическая и религиозная обработка личного состава этих формирований играла, безусловно, очень существенную роль. Однако нельзя не отметить, что помимо «духовной пищи» вступившим в них обещалось хорошее материальное обеспечение и создание всяческих льгот и привилегий для их семей. Так, согласно постановлению командующего войсками Вермахта в Крыму, «всякое лицо, которое активно боролось или борется с партизанами и большевиками», могло подать прошение о «наделении его землей или выплате ему вознаграждения до 1 тыс. рублей…». При этом указывалось, что «крымские татары и другие коренные жители, принятые на службу в германскую армию, получают удостоверение от своей воинской части. Удостоверение и прошение должны быть отправлены установленным порядком сельскохозяйственному начальнику Крыма, который передаст его сельскохозяйственному начальнику района, в котором живет проситель…»[1455].

Имел в данном случае свои последствия и «Закон о новом аграрном порядке». Так, всем крымским татарам, вступившим в коллаборационистские формирования, и их семьям стали давать по 2 га земли в полную собственность. Им предоставляли лучшие участки, не считаясь даже с тем, что они принадлежали крестьянам, которые не вступили в отряды самообороны. Подобные мероприятия были особенно распространены в Ак-Шеихском и Симферопольском районах[1456].

Принудительное использование местной рабочей силы, либо для восстановительных работ на оккупированных территориях, либо для вывоза в Германию, было одной из неотъемлемых частей нацистской оккупационной политики. Пока положение на фронтах складывалось благоприятно для Вермахта, эти мероприятия не нуждались ни в каких идеологических оправданиях. В случае же неповиновения применялась сила. Не был в данном случае исключением и Крымский полуостров.

Еще в декабре 1941 года Городское управление Симферополя объявило о регистрации всех трудоспособных мужчин и женщин до 55-летнего возраста. Без отметки на бирже труда население не могло получить свою норму хлеба (200 г в день). В случае уклонения от регистрации должно было следовать наказание по законам военного времени. Биржа труда, где распоряжались немецкие чиновники, решала либо оставить человека в Крыму, либо отправить его на работы в Германию[1457].

Однако в 1943 году ситуация изменилась не в пользу немцев, что повлекло за собой и перемены в политике по отношению к применению рабочей силы. Йозеф Геббельс отмечал в своем дневнике: «В конечном счете приток рабочей силы с Востока значительно сократится, если мы… будем обращаться с ними, как с животными»[1458]. Поэтому едущих в Германию или работающих по месту жительства следовало убедить в пользе труда на оккупантов. При этом главная роль отводилась органам пропаганды. Так, уже летом 1943 года Штаб пропаганды «Крым» издал директиву за № 382/43, главным содержанием которой было налаживание «обслуживания рабочих лагерей и организация трудовой повинности». «В данной ситуации, – говорилось в директиве, – обслуживание трудовых лагерей и организация трудовой повинности является одной из важнейших задач всех подразделений и пунктов (пропаганды). Населению нужно постоянно наглядно доказывать необходимость трудовой повинности»[1459].

Наряду с этим населению требовалось внушать, что оно этой работой вкладывает свою долю в «дело борьбы с большевизмом». Также делался упор на то, чтобы привлеченное к работе население чувствовало, «что немецкое командование ценит его труд по заслугам»[1460].

Для систематического пропагандистского обслуживания привлеченных к трудовой повинности предполагались следующие мероприятия:

• распространение среди рабочих газет, таких как «Голос Крыма» или других, выходивших в Крыму (интересно, что такие власовские газеты, как «Доброволец», среди рабочих распространять не рекомендовалось);

• распространение брошюр, «с учетом их пригодности для данной специальной цели» (особенно популярными были брошюры о жизни в советском тылу, сущности национал-социализма и жизни в Германии);

• кроме того, предполагалось использовать передвижные радиоустановки[1461].

Помимо этих мероприятий Штаб пропаганды «Крым» проводил лекции, на которых выступали вернувшиеся из Германии рабочие или зачитывались письма тех, кто туда уехал[1462].

В целом же за весь период оккупации с территории Крыма на работу в промышленности и сельском хозяйстве Германии было вывезено почти 86 тыс. человек[1463].

Характерной чертой «нового порядка», который нацисты устанавливали на оккупированных территориях, был террор. Не являлся в данном случае исключением и Крымский полуостров. На собственной земле основная масса крымчан превратилиась в людей низшего сорта. Их жизнь регламентировалась приказами и правилами, нарушение которых каралось расстрелом или заключением в концлагерь. Одними из первых акций нацистов после оккупации Крыма стали регистрация и уничтожение «расово-неполноценных» (евреи, крымчаки, цыгане) и «враждебных» (коммунисты) элементов. Эти функции были возложены на уже упоминавшуюся оперативную группу «Д» (Einsatzgruppe D) под руководством СС-штандартенфюрера Отто Олендорфа.

В ноябре 1941 года на территории Крыма осталось примерно 40 тыс. евреев и крымчаков. С первых же дней установления оккупационного режима нацисты приступили к их уничтожению, которое происходило в несколько этапов. В больших городах Крымского полуострова, таких как Симферополь, Керчь, Феодосия и Ялта, начались учет и регистрация еврейского населения. В Керчи и Феодосии этим занимались городские управления, в Симферополе – созданный под контролем СД Еврейский комитет. Всем евреям было приказано носить на своей одежде шестиконечные звезды. При этом никаких разъяснений насчет того, зачем все это делается, не поступало, и многие люди не верили, что с ними может случиться самое худшее[1464].

После завершения регистрации во второй половине ноября – декабре 1941 года начались массовые казни. Все было организовано так, чтобы исключить любые попытки сопротивления или бегства. Поэтому спастись удавалось буквально единицам. Завершив акции уничтожения в городах, нацисты начали проводить зачистки еврейского населения в сельских районах Крыма. В результате к апрелю 1942 года на полуострове было истреблено более 30 тыс. евреев и крымчаков[1465].

Массовые акции уничтожения еврейского населения продолжались и после весны 1942 года, прежде всего в оставленном советскими войсками Севастополе и на Керченском полуострове. В данном случае жертвами становились как представители гражданского населения, так и советские военнопленные – евреи. В дальнейшем охота на уцелевших евреев и крымчаков продолжалась фактически до самого конца оккупации[1466].

В целом же, по приблизительным подсчетам, в ходе холокоста на территории Крыма погибло примерно 40 тыс. евреев и крымчаков, то есть все, кто оставался здесь на момент начала оккупации, или более половины всего довоенного еврейского населения полуострова[1467].

С декабря 1941 по август 1942 года оперативной группой «Д» также проводились массовые казни цыган, которые по нацистской терминологии относились к «асоциальным элементам». Всего за этот период было уничтожено около 2 тыс. человек, или большая часть цыганского населения Крыма[1468].

Со второй половины 1942 года нацистский террор становится выборочным и принимает политический характер. Теперь он был направлен на так называемые «враждебные элементы», которые, по мнению оккупантов, мешали установлению «нового порядка»: партизан, подпольщиков и сочувствующих движению Сопротивления. При этом в качестве наказания могли применяться как физическое уничтожение, так и заключение в концлагерь.

Постоянным местом казней в Симферополе нацисты избрали противотанковый ров в Курцовской балке (в двух километрах от города), балку у села Дубки и так называемый «картофельный городок». Сюда пригоняли на расстрелы мирное население. В других городах и селах оккупанты также устраивали жестокие расправы. Так, местами массовых расстрелов мирных жителей стали Красная горка в Евпатории, Аджимушкайские каменоломни и Багеровский ров в Керчи[1469].

Тех, кто не был уничтожен сразу, могла ждать мучительная смерть в так называемых «местах принудительного содержания» (тюрьмы, лагеря, сборные пункты и т. п.), которых на территории Крыма в годы оккупации существовало около сотни. Все они использовались для заключения партизан, подпольщиков, членов их семей, советских военнопленных, граждан, попавших в немецкие облавы, и т. п. То есть всех тех, кто представлял или мог представлять угрозу для новой власти[1470].

Тем не менее самую печальную известность получил концлагерь, созданный в окрестностях Симферополя на территории довоенного совхоза «Красный». По меркам Крыма он был самым масштабным, так как за период оккупации через него прошли тысячи человек. В «Красном» существовал очень жестокий режим. Конечно, в остальных тюрьмах и лагерях условия содержания также не были мягкими. Однако именно то, как обращались с узниками в «Красном», способы, которыми производились акции уничтожения, позволяет считать это место настоящим «лагерем смерти».

Концлагерь появился летом 1942 года и первоначально играл роль сборного пункта для советских военнопленных. Ближе к осени 1942 года он стал местом заключения «врагов» оккупационного режима, о которых говорилось выше. И «Красный», и подобные ему учреждения находились под общей юрисдикцией крымского начальника полиции безопасности и СД СС-оберштурмбаннфюрера Пауля Цаппа (в мае 1943 г. его сменил СС-оберфюрер Хайнц Рох). Непосредственно лагерем управлял комендант обершарфюрер Шпекман, которому подчинялся охранный персонал из 152-го крымско-татарского батальона «Schuma»[1471].

Место за городом было выбрано для концлагеря не случайно. Нацисты всегда строили подобные учреждения за пределами городской черты. Так было и в самой Германии, и на оккупированных территориях. С одной стороны, так удобней охранять узников, водить их на работы и проводить акции уничтожения. С другой – их можно полностью изолировать от местного населения. Наконец, существенную роль играл факт, было ли конкретное место приспособлено для создания лагеря. Например, совхоз «Красный» во многом отвечал всем этим требованиям. Более того, хозяйственные постройки на его территории стали готовыми бараками для узников[1472].

Как установила советская Чрезвычайная государственная комиссия по расследованию злодеяний оккупантов, режим в «Красном» являлся типичным для всех нацистских лагерей. При изнурительном труде заключенным выдавалась в сутки одна буханка хлеба на шесть-восемь человек и один литр «баланды», состоящей из воды и небольшого количества отрубей и перловки. Сам хлеб был недоброкачественный, покрытый плесенью, и выпекался из проса, кукурузы и травы. Чтобы подавить волю узников, нацисты и их пособники из числа охраны заставляли людей выполнять бессмысленную и изнурительную работу: перетаскивать тяжелые камни и землю с одного места на другое. Тех, кто, по мнению охраны, совершил хоть малейший проступок, избивали палками и специальной плетью из проволоки и бычьей кожи[1473].

Примерно до второй половины 1943 года из концлагеря можно было выйти на свободу. Тем не менее со временем он превратился в настоящий нацистский «лагерь смерти». В «Красном» находилось одновременно от 6 до 10 тыс. узников. Обычно оккупанты пригоняли сюда группы заключенных численностью от 400 до 2 тыс. человек. Кого-то оставляли для работы, остальных уничтожали (главным образом в урочище Дубки). Трупы убитых людей закапывались здесь же, на территории совхоза. Также из лагеря систематически вывозились группы по 80–150 человек. Их уничтожали в других местах. Наконец, для устрашения узников нацисты и их пособники практиковали «профилактические расстрелы» мелких групп от 3 до 5 человек. Эти показательные экзекуции проводились прямо на глазах у других заключенных. Самое массовое уничтожение было организовано 27 октября 1943 года. В тот день погибло около 1500 узников. Всего же за два с половиной года существования концлагеря в нем было умерщвлено разными способами примерно 8 тыс. (по другим данным – около 15 тыс.) человек[1474].

В ночь на 11 апреля 1944 года нацисты провели последнюю акцию уничтожения в концлагере. Именно в этот день, например, были расстреляны участники подпольной группы «Сокол», состоявшей из актеров Симферопольского театра драмы и комедии, и многие другие узники. После экзекуции администрация покинула лагерь, и он прекратил свое существование. А 13 апреля в Симферополь вошли советские войска[1475].

За время своего пребывания в Крыму нацисты расстреляли 72 тыс. человек, а более 18 тыс. крымчан замучили в тюрьмах и лагерях. Кроме того, на территории Крыма оккупанты уничтожили 45 тыс. советских военнослужащих, которые оказались в плену[1476].

В ноябре 1943 года, в результате наступления Красной Армии, крымская группировка немцев оказалась полностью отрезанной от основных сил. Несмотря на это, генерал-полковнику Эрвину Йенеке было отказано в эвакуации 17-й полевой армии с полуострова на «большую землю». Наоборот, Гитлер приказал превратить Крым в «неприступную крепость» и защищать его до последней возможности. В связи со сложившейся ситуацией штабом 17-й полевой армии была разработана целая программа действий. Помимо чисто военных мероприятий, направленных на противодействие частям Красной Армии на Перекопском перешейке и на Керченском полуострове, немцы предприняли еще целый ряд важных шагов, которые должны были помочь стабилизировать положение в тылу.

Сначала они попытались окончательно уничтожить партизанское движение, прежде чем начнется наступление Красной Армии. Для этого части 17-й полевой армии и полицейские формирования провели в конце 1943 – начале 1944 года так называемый большой прочес. В ходе этого прочеса крымские партизаны понесли значительные потери, однако не были уничтожены и сохранили свои основные силы. В дальнейшем это позволило им сыграть существенную роль в Крымской наступательной операции советских войск, которая началась в апреле 1944 года[1477].

Когда стало ясно, что Крымский полуостров придется оборонять, оккупационные власти развернули целую пропагандистскую кампанию, с целью привлечь на свою сторону основную массу населения. Первоначально нацисты планировали свести все пропагандистские усилия к разъяснению тезиса, который, казалось, должен был заставить задуматься почти всех крымчан: «Что они собираются делать и что их ждет в случае возвращения большевиков»[1478]. Поскольку население Крыма не являлось чем-то однородным, то каждой социальной группе предлагался свой ответ на этот вопрос:

• рабочие должны были работать;

• крестьяне по-прежнему «обеспечивать всех продуктами питания»[1479];

• бойцы коллаборационистских формирований и дальше, в моральном единстве «плечом к плечу с немецкими солдатами, сражаться, защищая от большевиков свою Родину и Европу»[1480];

• отмечая, что молодежь «утратила… интерес к вопросам мировоззрения», – немецкие пропагандисты поучали, что особенно в эти дни «борьба с большевизмом не может решаться только силой… оружия. Эта война – война идей, война мировоззрений. И… молодежь должна быть готова… бороться с большевизмом… на фронте… но должна воевать и с самой душой большевизма – с его идеологией»[1481].

Ко всем же остальным оккупанты, устами своих пропагандистов из числа местного населения, обращалась следующим образом: «В эти исторические дни решается судьба нашей Родины, ее освобождение и возрождение, а следовательно, и судьба каждого… человека. Эта гигантская борьба требует от нас непоколебимой стойкости, твердости духа… безграничной веры в победный конец и торжество справедливости». Нужно было «твердо верить, что наш могучий защитник и союзник – Германия… доведет эту борьбу до победного конца»[1482].

Одновременно в рядах «борцов с большевизмом» признавалось наличие колеблющихся элементов, которые своим поведением кладут «пятно на общее дело, на общую семью народа». С ними предполагалось беспощадно расправляться, что должно было послужить предостережением всем сомневающимся[1483].

Наконец, в январе 1944 года оккупанты решили коренным образом преобразовать систему самоуправления, сведя воедино все свои усилия по привлечению к сотрудничеству местного населения. Командующий войсками Вермахта в Крыму генерал-полковник Эрвин Йенеке приказал начать подготовку к созданию на полуострове «земельного правительства» (Landesregierung), которое должно было функционировать под надзором оккупационной администрации. По замыслу немецкого генерала в правительство следовало включить лучших представителей трех основных этнических групп, населяющих Крым, – крымских татар, русских и украинцев. В дальнейшем в компетенцию этого органа планировалось передать: руководство гражданской властью, а также командование частями вспомогательной полиции, все вопросы, касающиеся религии и просвещения, благотворительность и судопроизводство.

На что в условиях полного окружения полуострова надеялся Йенеке, понять сложно. Также видно, что пропаганды в этом приказе было больше, чем реального отражения сложившейся ситуации. Тем не менее к марту 1944 года вся местная администрация была в основном переформатирована согласно этому плану. Но «земельное правительство» так и не приступило к своей работе – в апреле – мае 1944 года Крымский полуостров был полностью освобожден частями Красной Армии[1484].

* * *

Долгое время период нацистской оккупации Крыма было принято рассматривать крайне упрощенно и не выделяя его из череды таких же оккупированных советских регионов. Тем не менее это не так. По целому ряду причин, ситуация на полуострове в 1941–1944 годах отличалась от ситуации в других регионах. По некоторым же признакам ее и вовсе следует признать практически уникальной.

Изучая планы нацистского руководства относительно будущей политической организации и национального переустройства «восточных территорий» вообще и Крыма в частности, нельзя не отметить следующие моменты. Несомненно, модель такой организации имелась. И как явствует из источников, основными ее носителями являлись Альфред Розенберг и некоторые круги военного командования. Другое дело, что военные почти сразу же были отстранены от анализа этой проблемы: Гитлер предпочел работать с Розенбергом. Но и точка зрения последнего не оказалась окончательной. Начиная с лета 1941 года Розенберг был вынужден согласовывать ее с довольно хаотичными и непоследовательными взглядами Гитлера. В результате единая концепция переустройства «восточных территорий» так фактически и не появилась. Но было бы ошибкой считать, что и точка зрения Гитлера осталась единственной и воспринималась всеми. Формально все политико-административное устройство оккупированных советских территорий было организовано согласно его взглядам. Однако, поскольку эти взгляды носили крайне общий характер, немецкие инстанции, отвечавшие за проведение «восточной политики», вступили в войну с совершенно разными установками. И ситуация на территории Крыма – наиболее яркое подтверждение этого тезиса.


Советская листовка, призывающая крымских татар уклоняться от мобилизации в Вермахт и полицию


Крымско-татарские добровольцы Вермахта (1942 г.)

Анализируя административную структуру оккупационного режима на Крымском полуострове, может сложиться впечатление, что он был чересчур громоздким и излишне усложненным. Однако, и это следует подчеркнуть, между тремя его основными ветвями – гражданской, военной и полицейской – не было никакой принципиальной разницы, а имелись лишь некоторые, чисто функциональные различия. На самом деле эти ветви представляли собой неразрывно связанные части одного аппарата. Хотя и с определенными нюансами.

Первоначально на территории Крыма должны были функционировать все ветви оккупационной администрации. Тем не менее из-за причин военного характера гражданская администрация так и не зашла на полуостров. Весь период оккупации реальная власть здесь принадлежала командующему местных частей Вермахта. Если чиновники «Восточного министерства» остались за пределами полуострова, на материковой части генерального округа «Крым», то полицейский аппарат полностью сохранил здесь свои полномочия. В силу особых договоренностей с командованием Вермахта полицейские чиновники вполне мирно сосуществовали с органами порядка военной администрации. И, это следует особо отметить, между ними не было серьезных конфликтов. Чего не скажешь, например, о ситуации на Украине или в Белоруссии, где так называемая «борьба за полномочия» шла перманентно. Такая в целом слаженность и бесконфликтность оккупационного аппарата позволяли нацистам контролировать ситуацию на всем Крымском полуострове до начала 1944 года. А его силовые структуры обеспечили лояльность основной массы местного населения и не позволили партизанам превратиться в серьезный дестабилизирующий фактор.


Допрос бургомистра Керчи Т.В. Токарева. Керчь, зима 1942 г.

Действительно, оккупационный аппарат был весьма эффективен, когда речь шла о его карательной функции. Но все, что касается проведения в жизнь других мероприятий оккупационной политики, имело ярко выраженный противоречивый характер. Главным образом это было связано с отсутствием единой и стратегической концепции этой политики. Поэтому среди мотивов, двигавших чиновниками всех ветвей оккупационного аппарата, можно увидеть только те, которые способствовали решению определенных тактических задач. К таким, например, относилось создание органов так называемого местного самоуправления и набор добровольцев в антипартизанские части. Уже в самом начале этих мероприятий было ясно, что подход к этому процессу с чисто военно-административной точки зрения принесет, в лучшем случае, краткосрочные дивиденды. И, наоборот, следование классическому принципу «война – есть продолжение политики», могло этих, по сути, наемников, превратить в идейных противников большевизма.

Как известно, среди нацистов разного уровня были такие, кто хотел сделать народы СССР своими союзниками. Но были и такие, которые планировали полностью изменить этническую карту оккупированных территорий, выселив оттуда все народы и населив их немцами. В Крыму эти противоречия проявились особенно ярко, наложив свой отпечаток на взаимоотношения оккупантов практически со всеми этническими группами полуострова. И наиболее рельефно это прослеживается в случае с тремя наиболее крупными этническими группами: русскими, украинцами и крымскими татарами.

С точки зрения исламской политики нацистского руководства, его благосклонного отношения к тюркским народам, а также в свете русофобских концепций Розенберга крымско-татарские националисты вполне могли рассчитывать на положительный итог сотрудничества с гитлеровцами. Тем не менее этот итог следует признать малоутешительным. Вся история взаимоотношений нацистского военно-политического руководства с национальным движением крымских татар свидетельствует о том, что оно не рассматривало их в качестве равноправного союзника. И мусульманские комитеты на территории полуострова, и Крымско-татарский центр на территории Германии были нужны немцам прежде всего как инструмент оккупации, национальной политики или пропаганды, при помощи которого они собирались влиять на основную массу крымско-татарского населения (и нетатарского тоже) в тех или иных целях. Еще одной стороной существования крымско-татарского национального движения было его незавидное положение «разменной монеты» в борьбе полномочий между властными структурами нацистской Германии. Наконец, немаловажна роль этих организаций как политического противовеса так называемому Власовскому движению. Естественно, что в такой ситуации все надежды крымско-татарских националистов на создание независимого государства и его атрибутов (парламент, правительство, армия и т. п.) оказались весьма призрачны, а крымско-татарский народ заплатил очень высокую цену за политическую недальновидность и просчеты своей элиты.

Розенберг очень высоко оценивал антикоммунистический потенциал украинцев. Более того, он даже планировал сделать Крым частью «Великой Украины». Такая позиция Розенберга и его подчиненных, казалось, должна была колоссально облегчить деятельность организаций украинского национального движения. Но на практике сложилось по-иному. Проанализировав все факты, следует признать, что из попыток этих организаций проникнуть в Крым и распространить здесь свое политическое влияние ничего не получилось. Это произошло по целому ряду причин. Здесь сказалась и плохая организация крымской группы ОУН, и неподготовленность ее членов к работе среди крымчан. Доходило до того, что многие бандеровцы просто отказывались ехать на полуостров, понимая всю бесперспективность этого дела. Немецкий фактор также был весьма существенным. Нацистские спецслужбы уничтожили большую часть оуновцев еще до того, как они приступили к своей деятельности в Крыму. Далее. Многие бандеровцы жаловались на конкуренцию других коллаборационистских организаций, например крымско-татарских и русских. Доходило даже до взаимных доносов в немецкие органы безопасности. И, наконец, самый существенный фактор – это элементарное равнодушие к идеям галицийского национализма и их носителям среди крымчан. Это равнодушие или даже неприятие красной нитью проходит через все донесения бандеровцев своему руководству. Что же касается разрешения на создание Украинского национального комитета, то его следует признать чисто немецкой инициативой, к тому же носящей не политический, а пропагандистский характер. В целом же ни одна из форм украинского национализма не получила на территории Крыма сколько-нибудь серьезного развития, даже в сравнении с организациями других этнических групп.

Наконец, весьма показательна эволюция русского вопроса в немецкой оккупационной политике. Не будет преувеличением сказать, что до весны 1943 года русское население Крыма подвергалось дискриминации. У него не было даже тех небольших «привилегий», которыми обладали представители других этнических групп. Например, русским так и не позволили создать свой национальный комитет. Некоторые исследователи считают, что таковыми являлись органы самоуправления, которые стали создавать немцы в ноябре – декабре 1941 года. Основание – многие их руководители являлись этническими русскими. Однако анализ штатов этих структур показал, что на руководящие должности в них могли назначаться лица любой национальности. И русское население в глазах оккупационных властей они отнюдь не представляли.

Летом 1943 года в немецкой национальной политике наметился определенный поворот, и было решено отойти от дискриминации русских. Это, в частности, выразилось в создании частей РОА. Единственный случай в истории Крыма 1941–1944 годов, когда немцы разрешили создать не просто наемнические коллаборационистские формирования, а армию с ярко выраженным политико-идеологическим лицом. Колебания нацистской верхушки во «власовском вопросе» привели к тому, что в деле организации крымской РОА немцы остановились на полпути, явно испугавшись возникновения русской «третьей силы» на полуострове.

Безусловно, все вышесказанное наложило существенный отпечаток на повседневную жизнь крымского населения, которое оказалось в очень непростых условиях и испытало на себе все «прелести» пресловутой политики «кнута и пряника». Так, чтобы минимизировать количество противников «нового порядка» и сделать нейтральными основную массу крымчан, оккупанты были вынуждены создавать для них условия, способствующие, пусть и не в полной мере, удовлетворению бытовых, культурных, образовательных, религиозных и прочих потребностей. При этом значительную роль в этом процессе играл Штаб пропаганды «Крым» – главный орган психологической войны на полуострове. Для тех же, кто не соглашался с созданными условиями, – партизан, подпольщиков и других противников оккупационного режима – существовал мощный и разветвленный аппарат насилия.

В результате все два с половиной года оккупации Крым фактически находился в подвешенном состоянии между той арийской утопией, которую ему готовили идеологи нацистской Германии, и реалиями «нового порядка», в котором заправляли жестокие практики. И если утопия так и осталась утопией, то реальность оккупации привела к колоссальным экономическим потерям и многочисленным человеческим жертвам.

Оглавление книги

Реклама
Похожие страницы

Генерация: 1.138. Запросов К БД/Cache: 0 / 0