Временный комитет

Для решения некоторых послевоенных проблем, касающихся использования атомного оружия, Стимсон с одобрения Трумэна учредил так называемый Временный комитет. Подобное название указывало на то, что организация должна была служить временной заменой для постоянной политической организации, которую следовало основать в ближайшем будущем Конгрессу США либо создать в соответствии с международными договорами. Задачей комитета была разработка позиции США относительно использования атомного оружия в военное время, а также обсуждение определенных аспектов послевоенной атомной политики, в том числе международного контроля над ядерным оружием. Авторами этой идеи выступили Буш и Конэнт. Возглавил комитет Стимсон. В его состав вошли Буш, Конэнт, президент Массачусетского технологического института Карл Комптон (брат Артура Комптона), заместитель государственного секретаря Уильям Клейтон, заместитель Главного секретаря военно-морского флота Ральф Бард и помощник Стимсона Джордж Л. Харрисон. Позже к ним добавился Бирнс. На первом заседании Временного комитета было признано, что работе организации могут существенно посодействовать ученые, занятые в Манхэттенском проекте. И в качестве членов научного отдела этого комитета были рекомендованы Артур Комптон, Лоуренс, Ферми и Оппенгеймер.

Специальные совещания с участием Стимсона и Гровса, а также несколько первых заседаний Временного комитета позволили Бирнсу в общих чертах понять круг стоящих перед организацией задач. Первое заседание, на котором в полном составе присутствовал весь комитет, в том числе и его научный отдел, состоялось в Пентагоне 31 мая. Кроме того, на собрание пригласили начальника штаба сухопутных войск генерала Джорджа К. Маршалла, Гровса и несколько консультантов.

Отдельные члены комитета по конкретным вопросам быстро выработали свои собственные позиции. Оппенгеймер выступал за свободный обмен информацией по атомной программе с акцентом на мирное применение ядерной энергии, причем еще до использования бомбы. Согласно его точке зрения, это бы значительно повысило моральный авторитет Америки. Разумеется, у него на душе осталось невысказанное желание: чтобы потомки запомнили Манхэттенский проект и его лично — директора Лос-Аламосской лаборатории — в связи с улучшением условий жизни человека, а не в связи с оружием массового поражения.

Но по обмену информацией возник вопрос: как именно должна быть построена международная контролирующая организация, которая будет регламентировать случаи и цели, оправдывающие обмен такой информацией? Стимсон чувствовал себя неуверенно: «Госсекретарь спросил, надзор какого рода может быть эффективен и какова будет позиция демократического правительства по сравнению с тоталитарными режимами по такой программе международного контроля, одновременно предусматривающей свободное научное сотрудничество». Прежде всего сами тоталитарные режимы не были склонны к строгому соблюдению международных договоренностей. Под этими словами, конечно же, подразумевалась предполагаемая реакция Советского Союза.

Оппенгеймер верил в советских ученых и подчеркивал, что в России всегда очень внимательно относились к науке. Возможно, Советский Союз — очень осторожно — можно было бы ознакомить с Манхэттенским проектом в самых общих чертах, чтобы обеспечить дальнейшее сотрудничество. Это утверждение смутно напоминало о той беседе, что состоялась между Оппенгеймером, Пашем и Джонсоном в августе 1943 года. Тогда он сказал, что не хотел бы, чтобы засекреченная информация об атомных разработках попала в СССР по теневым каналам. Теперь он искал каналы, которые находились бы на виду и позволили сделать шаг навстречу концепции «открытого мира», предложенной Бором.

Оппенгеймера неожиданно поддержал Маршалл: он высказался, что неуступчивость СССР скорее надуманна, нежели реальна. В реальности же недостаточная готовность СССР к сотрудничеству проистекала из вполне обоснованного беспокойства русских за безопасность собственного государства. «Генерал Маршалл был уверен: нам не следует бояться того, что русские, узнав о нашем секрете, раскроют его японцам. Он поднял вопрос, насколько желательно пригласить двоих передовых советских ученых, чтобы они были свидетелями испытания [„Троицы“]».

Если бы на этой дискуссии присутствовал Черчилль, то было бы не сложно представить его реакцию на предложение Маршалла. Черчилля не было, а присутствовал Бирнс. «Мистер Бирнс высказал опасение: если мы поделимся информацией с русскими, даже в общих чертах, Сталин захочет стать нашим партнером. Он считал такое развитие событий вероятным, поскольку подобные договоренности и поручительства существовали между нами и британцами… [Он] высказался о том, что наиболее желательно было бы как можно активнее форсировать исследования и производства, связанные с ядерной программой, чтобы быть уверенными: мы опережаем русских — и в то же время прилагать все усилия для улучшения наших политических связей с СССР. С этим предложением согласились все присутствующие».

Это был давно отработанный метод, позволявший надежно закрыть ту дверь, которую Оппенгеймер желал широко распахнуть. Бирнс считал, что знает об атомной бомбе достаточно много для понимания того, насколько ценным козырем может быть ядерное лидерство США в послевоенных советско-американских отношениях. Иными словами, он совсем не знал, что такое атомная бомба. Активное стимулирование производства и исследований могло дать только один итог. И это был совсем не тот итог, к которому стремился Бирнс.

Собравшиеся удалились на ланч и вернулись к обсуждению в 14:15. Из тех, кто был на встрече утром, отсутствовал только Маршалл. Перед ланчем стали обсуждать вопросы, связанные с предстоящим применением бомбы против Японии, и после перерыва тему продолжили.

Если растущие сомнения морального характера и беспокоили некоторых членов Временного комитета, в протоколе совещания это никак не отразилось. Единственная проблема, которая обсуждалась довольно продолжительно, касалась психологического воздействия от ядерного взрыва. Звучало мнение, что эффект не должен сильно отличаться от того, который произвело разрушение японских городов зажигательными бомбами.

Поскольку все еще оставалась существенная неопределенность, какова именно сила ядерного взрыва (Комптон оценивал силу взрыва в диапазоне от 2000 до 20 000 тонн в тротиловом эквиваленте), Оппенгеймер не оспаривал этих цифр. «Однако доктор Оппенгеймер утверждал, что визуальный эффект от применения атомной бомбы будет чудовищным. Взрыв вызовет яркое свечение, которое распространится в атмосфере на 30–40 тысяч километров. Выброс нейтронов, который произойдет при взрыве, будет опасен для жизни в радиусе как минимум километра»[146].

Последовало обсуждение типов целей, и Стимсон следующим образом резюмировал предварительные итоги заседания комитета:

Госсекретарь высказал заключительное решение. Его основным аспектом стало соглашение о том, что мы никак не должны предупреждать японцев об атаке; о том, что эпицентром бомбардировки не должна быть гражданская зона; и о том, что нам следует произвести глубокий психологический эффект на как можно большее число местных жителей. Согласившись с доктором Конэнтом, госсекретарь указал, что наиболее предпочтительной целью станет важный военный завод, на котором занято большое количество рабочих и который окружен жилищами этих рабочих.

Такое решение сложно было назвать компромиссным. Стимсон хотел избежать ненужных жертв среди гражданского населения, но фактически уже все население Японии мобилизовали для удовлетворения военных нужд. Бомбардировка японского военного завода, окруженного домами рабочих, означала массовое убийство мужчин, женщин и детей. Без предупреждения.

В Лос-Аламосе Оппенгеймер доказывал, что еще до конца войны миру следует узнать о бомбе и о производимом ею эффекте. Манхэттенский проект должен был просуществовать как минимум до момента испытания бомбы. Ему удалось убедить своих коллег. И даже примирить их с таким развитием событий. Но Оппенгеймер не сказал, что демонстрация эффекта бомбы на самом деле означает уничтожение множества рабочих, их жен и детей без предупреждения. Именно на это он сейчас соглашался.

Казалось, что никто из собравшихся не задался вопросом, какой психологический эффект такая бомбардировка окажет на СССР.

На протяжении всего заседания Гровс был совершенно спокоен — как минимум такой вывод можно сделать из протокола. Когда встреча уже завершалась, Гровс взял слово и поставил вопрос о некоторых ненадежных ученых «с сомнительными убеждениями и недоказанной лояльностью», которые наносили вред атомной программе с самого начала ее существования. Гровс знал о встрече Сциларда с Бирнсом и о попытках Сциларда повлиять на решения Временного комитета, поэтому не возникло никаких сомнений, о ком именно он говорил. Комитет пришел к соглашению отложить любые радикальные решения хотя бы до испытания и использования бомбы, после чего следовало принять меры по «исключению таких ученых из программы».

Оппенгеймер ничего на это не сказал.

Похожие книги из библиотеки

Великая огнестрельная революция

Уникальное издание, не имеющее себе равных! Первое отечественное исследование Великой огнестрельной революции XV–XVII вв., перевернувшей не только военное дело, но и всю историю человечества. По мере распространения огнестрельного оружия на смену прежней ударной тактике (когда на поле боя преобладала пехотная пика, а главным родом войск были пикинеры) пришел «огневой бой», дистанционное поражение противника массированным огнем мушкетеров и артиллерии, – так, в крови и пороховом дыму, умирало Средневековье и рождалось Новое Время.

Военная революция, чреватая радикальными социальными преобразованиями, с разной скоростью протекала в Западной Европе, на Руси, в Речи Посполитой и Оттоманской империи – именно этими различиями во многом объясняется возвышение Запада и упадок Восточной и Юго-Восточной Европы, а запоздалый отказ Руси от «османской» военной модели в пользу западноевропейской традиции во многом предопределил особый путь развития русской цивилизации.

Истребитель И-15бис

Перед Второй мировой войной практически все самолеты-истребители, состоящие на вооружении советских ВВС, были созданы в конструкторском бюро Н.Н.Поликарпва. В период с 1934 по 1942 годы авиазаводы произвели более 16 тысяч истребителей И—16, И—15, И—15бис и И—153. Значительная часть этой крылатой армады принимала участие в воздушных сражениях с 1936 по 1945 годы.

Полутороплан И—15бис в ряду других поликарповских истребителей смотрится середнячком. Особыми достоинствами не блистал, более того, не успев появиться, устарел практически безнадежно по всем своим характеристикам.

Тем не менее, оказывается, что этот ладный и гармоничный с виду самолетик успел «отметиться» практически везде: в Испании, Китае, на Халхин-Голе, в зимней войне с Финляндией, прошел всю Великую Отечественную войну вплоть до японской кампании.

Т-54 и Т-55. «Танк-солдат»

Эти легендарные танки в боевом строю уже 70 лет.

Эти грозные, сверхнадежные, недорогие в производстве и простые в эксплуатации машины стали эталоном мирового танкостроения — даже натовские стратеги подсчитывали мощь своих танковых войск в «пятьдесятпятках», которые первыми в мире были оснащены системой противоатомной защиты и способный вести боевые действия в условиях ядерной войны.

Кроме Советской Армии, Т-54 и его «наиболее продвинутая модификация» Т-55 стояли на вооружении в 67 странах и сражались на всех континентах — от подавления Венгерского мятежа 1956 года до разгрома Грузии в 2008-м, от Вьетнама и Афганистана до Югославии и «Бури в пустыне», от арабо-израильских, индо-пакистанской, кампучийской, вьетнамо-китайской, ирано-иракской и ливанской войн до Анголы, Судана, Эфиопии, Сомали и Чада, от Приднестровья, Карабаха, Абхазии и Южной Осетии до Ливии и Сирии.

В новой книге ведущего историка бронетехники вы найдете исчерпывающую информацию о прославленном Т-54/55, заслужившем звание «ТАНК-СОЛДАТ».

ЦВЕТНОЕ коллекционное издание иллюстрировано сотнями эксклюзивных чертежей, «боковиков» и фотографий.