Путаное объяснение

На следующие несколько дней Гейзенберг поставил задачу разобраться, как Союзникам удалось создать бомбу. 14 августа он провел в группе семинар, который очень выразительно показал, насколько слабо многие немецкие физики ориентировались даже в основополагающих принципах работы атомной бомбы.

К тому времени Гейзенберг уже отказался от метода, который привел его к ложному выводу об использовании тонн урана-235, но он все еще был далек от формулы расчета критической массы, основанной на цепной реакции на быстрых нейтронах, — эту формулу ранее разработали Фриш и Пайерлс. Всю методологию, согласно которой для бомбы требовалось от десяти до ста килограммов ядерного топлива, казалось, забыли. Хотя теперь Гейзенберг и двигался в верном направлении, в ходе семинара он так и не смог ясно описать разницу между физикой бомбы и физикой реактора.

На самом деле это недостаточное понимание разницы прослеживалось на семинаре с самого начала. Гейзенберг открыл заседание словами: «Я считаю, рассматривать бомбу, сконструированную с применением урана-235, нужно с опорой на методы, которыми мы все время пользовались при создании нашего уранового механизма». Далее он сказал: «Мы действительно очень хорошо понимаем все аспекты функционирования этой бомбы». В самом общем смысле Гейзенберг способен был постичь некоторые принципы работы урановой бомбы «Малыш», но к концу семинара стало ясно, что это понимание было решительно не полным. Замечания, которые делали коллеги Гейзенберга, только вносили дополнительную путаницу.

Когда в Гейдельберге Гаудсмит допрашивал Гейзенберга, сидя прямо напротив него за столом, ситуация казалась голландскому физику одновременно смешной и грустной. В начале войны физики из стана Союзников очень высоко оценивали потенциал своих немецких коллег и боялись, чем же смогут обогатить арсенал Гитлера эти люди, объединив свои таланты. В сентябре 1941 года Бор возвращался со встречи с Гейзенбергом с острым ощущением того, что в Германии было сделано все необходимое для создания атомного оружия. Именно эти опасения породили «Трубные сплавы» и Манхэттенский проект. И в конечном итоге стали причиной трагедий, произошедших в Хиросиме и Нагасаки.

Суровая правда была в том, что немецкие физики достигли относительно скромных результатов. Программа так и не стала ничем большим, кроме как слабым объединением отдельных исследовательских проектов, в которых физики были вынуждены бороться друг с другом за скудные ресурсы. Хотя им и удалось достичь некоторых результатов и выйти на некоторые правильные мысли, с середины 1942 года никто из физиков — по крайней мере из окружения Гейзенберга — всерьез не рассматривал возможность создания атомной бомбы.

Однако они предпринимали попытки создать действующий реактор. Но ничего не получилось, так как Союзники сделали все возможное и невозможное, чтобы перекрыть немцам доступ к тяжелой воде, необходимой для экспериментов. Отчасти неудача программы обусловилась и тем, что немецкие физики оказались неспособны к сотрудничеству. Будучи в Юи, Гейзенберг заговорил о том, что теперь физики могут работать вместе, воспользоваться полученной информацией и превзойти те результаты, которые стали известны миссии «Алсос» из конфискованных документов. Это признание было очень примечательным. Плодотворное сотрудничество между разобщенными группами из «Уранового общества» оказалось возможным только тогда, когда ученых задержали и интернировали Союзники.

Немалую роль сыграл сам Гейзенберг. Багге и Дибнер признавали его влияние, рассуждая о том, как будут развиваться события после новостей 6 августа.

«Они не позволят нам вернуться в Германию, — сказал Дибнер, — так как иначе мы попадем в руки к русским. Очевидно, что у [американцев] все получилось, поскольку их система отличается от нашей. Если бы такой человек, как Герлах, был здесь раньше, все могло повернуться иначе».

Багге не был в этом так уверен. «Герлах ничего не мог изменить, — считал Багге. — Он взялся за дело слишком поздно. С другой стороны, очевидно, что Гейзенберг не подошел для той роли, которая была на него возложена… Гейзенберг никогда бы не признал, что все будет зависеть от разделения изотопов. Само разделение изотопов он считал второстепенной проблемой. Я вспоминаю о моем собственном аппарате — он был сконструирован против воли Гейзенберга».

Хотя Гейзенберг никогда не руководил программой, почтительное отношение к нему как к величайшему из немецких физиков-теоретиков и его авторитет обусловили его огромное влияние на весь проект, а также то, что его взгляды редко ставились под сомнение. Он упрямо настаивал на создании нерациональных конфигураций реактора, так как «методологически они были более правильными». Это, а также тенденция к вялому решению проблем, нежелание Гейзенберга отказаться от пути, который он считал красивым с теоретической точки зрения, неприязнь к Дибнеру и его экспериментаторскому подходу, общий недостаток экспериментального и конструкторского опыта — вот что привело к итоговому результату[160].

Представляется, что как минимум в собственном сознании Гейзенберг на протяжении всей войны пытался соответствовать идеалу «аполитичного» ученого, который находится выше повседневных политических проблем, волнующих обычных граждан Германии. Таким образом, он считал, что остался незапятнан нацистской идеологией. Намеренно или случайно, но, заняв такую позицию, он впоследствии смог дистанцироваться от тех актов насилия, что совершались именем этой идеологии, а теперь выставлялись на суд мира, который не мог поверить в саму реальность такого насилия.

Подобная отчужденность прослеживалась у Гейзенберга и в отношении «Уранового общества». Он оставался «выше всего этого», равнодушно относясь к ядерным разработкам[161], и на исходе войны с радостью воспользовался достижениями ядерной программы как средством обеспечения безопасности для себя и своих коллег. На самом деле в конце войны Гейзенберг больше внимания уделял своим академическим исследованиям, посвященным космическим лучам, чтению лекций за рубежом, выступая в роли посла немецкой культуры.

И именно эти лекции выдавали его истинные убеждения. Бывшие коллеги Гейзенберга, жившие в оккупированной нацистами Европе, считали, что Гейзенберг очень охотно играет роль представителя деспотического, ненавистнического, злого режима. Казалось, что он всерьез увлечен стратегией культурного империализма, которую исповедовал режим. Националистический пыл Гейзенберга, который, с его точки зрения, решительно не равнялся нацистской идеологии, для других, кому пришлось пожить под нацистским игом, мало чем от него отличался. Возможно, Гейзенберг и считал себя полностью аполитичным, но многие его коллеги думали иначе.

И вот такое положение Гейзенберг так и не смог полностью осознать. В итоге оказалось совершенно неважным, что он думал. Важным оказалось то, что он делал.

Немецкая программа так никогда и не достигла промышленных масштабов, поскольку физики полагали, что бомбу создать невозможно. Они не сделали бомбу именно потому, что считали ее технически нереализуемой, — не потому, что не хотели сотворить атомное оружие из моральных соображений. Дело было, по признанию самого Гейзенберга, в недостаточной решимости, помешавшей физикам расправить плечи и потребовать адекватное финансирование проекта. Причем 4 июня 1942 года они могли это сделать.

Похожие книги из библиотеки

Hawker Hurricane. Часть 2

Продолжение выпуска № 73. «Харрикейн» в иностранных армиях

Прим. OCR: К сожалению не найден оригинал издания. В имеющемся первоисточнике все иллюстрации собраны после текста.

Русский флот на чужбине

Многие морские офицеры не смогли смириться с гибелью Российской империи. Они прошли через горнило Гражданской войны, не раз стояли перед выбором — жизнь или смерть, принимали неравный бой, умирали, но не изменяли присяге. По-разному сложились их судьбы за границей…

Книга историка Н. Кузнецова повествует о трагических последствиях Гражданской войны, о нелегкой жизни русских моряков в эмиграции, об участии офицеров флота в войнах и конфликтах XX века, их службе в иностранных флотах, культурной жизни многочисленных морских эмигрантских организаций.

«Зверобои». Убийцы «Тигров»

Первые образцы тяжелых самоходно-артиллерийских установок были созданы в Советском Союзе еще до начала Второй мировой. Однако до их серийного производства дело тогда не дошло. Реалии войны, появление в рядах гитлеровских Панцерваффе новых тяжелых танков, заставили советских конструкторов вернуться к разработке тяжелых самоходок.

Вооруженные мощными 152-мм орудиями, эти боевые машины стали наиболее грозным противотанковым средством Красной Армии. Снаряд массой в полцентнера срывал с погона башню «Тигра», проламывал броню «Пантеры». Именно за успехи в борьбе с немецким бронированным «зверинцам» советские солдаты и дали тяжелым самоходкам уважительное прозвище «Зверобой».

Сверхмалые субмарины и человекоторпеды. Часть 1

Данная работа содержит обширную информацию о малоизвестной до сих пор теме, связанной со строительством, применением и боевых действиях миниатюрных подводных лодок и управляемых торпед. Экипаж управляемых торпед обычно составлял один-два человека, а экипаж миниатюрных подводных лодок мог достигать четырех-пяти человек. Именно численностью экипажа мы руководствовались, отбирая материал для нашей книги. Чтобы дать читателю как можно более четкое представление об описываемой технике, мы включили в наше издание подробные чертежи и силуэты упоминаемых образцов. Кроме того, издание снабжено многочисленными фотографиями техники.