Глав: 10 | Статей: 195
Оглавление
Ядерное оружие начало вызывать у людей страх уже с того самого момента, когда теоретически была доказана возможность его создания. И уже более полувека мир живет в этом страхе, меняется лишь его величина: от паранойи 50-60-х до перманентной тревоги сейчас. Но как вообще стала возможной подобная ситуация? Как в человеческий разум могла прийти сама идея создания такого жуткого оружия? Мы ведь знаем, что ядерная бомба фактически была создана руками величайших ученых-физиков тех времен, многие из них были на тот момент нобелевскими лауреатами или стали ими впоследствии.

Автор попытался дать понятный и доступный ответ на эти и многие другие вопросы, рассказав о гонке за обладание ядерным оружием. Главное внимание при этом уделяется судьбам отдельных ученых-физиков, непосредственно причастных к рассматриваемым событиям.

Сложная и невероятная история

Сложная и невероятная история

Закон об атомной энергии был нужен для создания гражданской Комиссии США по атомной энергии, сугубо национальной организации, перед которой стояли задачи, связанные с управлением внутригосударственными атомными проблемами. В январе 1947 года контроль над лабораториями и заводами Манхэттенского проекта был передан Комиссии от Манхэттенского инженерного округа.

Руководителем новоиспеченной организации Трумэн назначил Лилиенталя. В Законе об атомной энергии признавалась необходимость создания консультативного комитета по техническим и научным вопросам. Он должен был называться «Комитет советников при комиссии по атомной энергии». Хотя Трумэн и испытывал к Оппенгеймеру растущее неприятие как к «ученому-плаксе», бывшего научного руководителя Лос-Аламоса в Комитет советников просто нельзя было не пригласить. Оппенгеймера назначили на эту должность, а вместе с ним участниками комитета сделали Раби, Сиборга, Ферми, Конэнта и других. Оппенгеймер опоздал на первое официальное заседание Комитета советников в январе 1947 года, задержавшись из-за плохой погоды, и обнаружил, что его заочно избрали руководителем комитета.

После эйфории от доклада Ачесона-Лилиенталя и фиаско от плана Баруха Оппенгеймер словно ушел в себя. Он уехал из Лос-Аламоса и вернулся к преподавательской работе в Калифорнийском технологическом институте в Пасадене. Но и преподавание потеряло для него былую привлекательность. Он все время над чем-то думал, ему звонили один за другим политики, желавшие узнать его мнение об атомной энергии. Казалось, что он всю жизнь проводит в самолете, направляющемся в Вашингтон, Лос-Анджелес или Сан-Франциско.

Одним из членов новой Комиссии по атомной энергии стал Леви Стросс, бизнесмен-миллионер из числа тех, кто «сделал себя сам». Во время войны он работал на флоте. Стросс был одним из попечителей Института перспективных исследований в Принстоне. В конце 1946 года он предложил Оппенгеймеру возглавить Институт. Оппенгеймер долго и мучительно об этом думал и наконец согласился покинуть Западное побережье. В конце концов в Принстоне он был поближе к Вашингтону.

Неуступчивость Советского Союза, с которой Оппенгеймер столкнулся непосредственно, убедила его, что в ближайшем будущем никакого соглашения о международном контроле над ядерным оружием заключить не удастся. Он признался Гансу Бете: «Я оставил всякую надежду на то, что русские согласятся на какой-то план». Он считал советские контрпредложения о том, чтобы в принципе запретить атомную бомбу, намерением «сразу же лишить нас единственного оружия, которое позволило бы не допустить русских в Восточную Европу».

Оппенгеймер полностью превратился из «левацкого» идеалиста в реалиста времен холодной войны.

Ему предстояло обнаружить, что он не может исправить или оставить позади свои прошлые неблагоразумные поступки. ФБР продолжало постигать темные глубины «дела Шевалье». Шевалье не допустили к работе в военной сфере. Он жил в Нью-Йорке, работая наемным писателем и переводчиком. Весной 1945 года Шевалье вернулся к преподаванию в Беркли, а позже его пригласили переводчиком на Международный военный трибунал в Нюрнберге. После повторного возвращения в Беркли в мае 1946 года Шевалье узнал, что ему отказано в продлении срока пребывания в должности преподавателя.

В июне агенты ФБР одновременно, но отдельно друг от друга допрашивали Шевалье и Элтентона. При этом их показания сверяли по телефону. На одном из допросов следователь, работавший с Шевалье, предъявил ему папку с документами и сказал: «Здесь у меня три письменных показания, данных под присягой тремя учеными, участвовавшими в работе над атомной бомбой. Каждый из них свидетельствует, что вы от лица советских агентов предлагали им добывать секретную информацию по атомной бомбе». Шевалье был потрясен. Сначала он подумал, что все это — шутка, но потом понял, что у него нет иного выхода, кроме как изложить свои беседы с Элтентоном и Оппенгеймером. Он не думал, что ФБР настолько им интересуется.

Через несколько месяцев Шевалье представилась возможность обменяться впечатлениями с Элтентоном — тогда оба товарища и поняли, что ФБР допрашивало их в одно и то же время: Шевалье — в Сан-Франциско, Элтентона — в Окленде, на другом берегу бухты. Затем представился случай обсудить это дело непосредственно с Оппенгеймером — на коктейль-приеме дома у Оппенгеймеров в Игл-Хилле. Оппенгеймер предложил выйти и поговорить наедине.

«Я не рассказывал о нашей беседе, ты же знаешь», — сказал он.

«Да, — ответил Шевалье, — но как быть с теми свидетельствами об обращениях к троим ученым, а также с подозрением в неоднократных попытках получения секретной информации?»

Оппенгеймер молчал. Шевалье видел, что его друг крайне напряжен и на нервах. Когда Китти еще раз позвала Оппенгеймера — вернуться к гостям — он потерял терпение и «разразился потоком ругани, обозвал Китти последними словами и приказал ей вернуться к своим треклятым делам».

Самого Оппенгеймера в ФБР допросили 5 сентября 1946 года, через три с небольшим года после его злополучной (и записанной) беседы с Пашем и Джонсоном. Теперь он признался: пытаясь защитить Шевалье, он выдумал «сложную и невероятную историю», как Элтентон обращался к троим ученым. Если это признание было честным (в противном случае понять мотивы Оппенгеймера было трудно), то можно предположить, что, признаваясь во лжи, он рассчитывал наконец покончить с этой историей.

Согласно Закону об атомной энергии, ФБР было обязано проверить на благонадежность всех специалистов, занятых в атомной программе, и устранить все препятствия, осложняющие открытое и доскональное расследование былой деятельности Оппенгеймера. Усилили слежку, а коллег Оппенгеймера допросили относительно его лояльности. Лоуренс вновь поручился за него, сказав, что Оппенгеймер «переболел и теперь к этому невосприимчив», хотя в личном плане отчуждение между двумя физиками возрастало.

Гувер подытожил для Комиссии по атомной энергии внушительное досье, собранное ФБР на Оппенгеймера, и отослал документ в начале марта 1947 года. Хотя Стросса явно потрясло прочитанное, он сказал Оппенгеймеру, что не видит никаких оснований, которые помешали бы Роберту стать директором Института перспективных исследований. Оппенгеймер прибыл в Принстон в июле.

Затем ФБР выдало ему полный допуск к секретной информации, и Оппенгеймер приступил к работе в Комитете советников в следующем месяце.

Оглавление книги


Генерация: 0.137. Запросов К БД/Cache: 3 / 1