Глав: 14 | Статей: 18
Оглавление
В войнах первой половины XIX в. артиллерия играла важную роль, недаром современники называли ее «богом войны». Впервые читателю предлагается детальный рассказ о действиях артиллерии в Отечественной войне 1812 г. На примере известных сражений автор показывает особенности использования орудий в русской и французской армиях, рассматривает состав и оснащение артиллерийских частей, а также артиллерийские трофеи, захваченные русскими войсками. Книга иллюстрирована уникальными фотографиями.

Глава 3 ОБОРОНА СМОЛЕНСКА

Глава 3

ОБОРОНА СМОЛЕНСКА

Начало войны население Смоленска встретило, спокойно ожидая, что боевые действия будут идти в приграничных районах. Однако 16 июля по городу разнеслась весть, что французы уже под Оршей. Началось бегство обывателей.

Смоленские дворяне много раз обращались к главнокомандующему Барклаю-де-Толли с просьбой не скрывать истинного положения дел, но тот каждый раз уверял их, что город будет защищен от нападения противника.

Губернатор Смоленска барон Казимир Иванович Аш запрашивал Барклая-де-Толли, не принять ли какие-либо меры по приближении Наполеона к границам Смоленской губернии. Главнокомандующий дал совет: тайно, ночью, скрывая не только от жителей, но и от чиновников, отправить в город Юхнов деньги, деловые бумаги и карты, из которых неприятель мог бы извлечь сведения о состоянии губернии, а в заключение написал: «Я уверяю вас, что городу Смоленску не предстоит еще ни малейшей опасности, и невероятно, чтобы оный ею угрожаем был. Я с одной, а князь Багратион с другой стороны идем на соединение перед Смоленском, которое совершится 22-го числа [июля], и обе армии совокупными силами станут оборонять соотечественников своих вверенной вам губернии, пока усилия их удалят от них врагов Отечества или пока не истребится в храбрых их рядах до последнего воина. Вы видите из сего, что вы имеете совершенное право успокоить жителей, ибо кто защищает двумя столь храбрыми армиями, тот может быть уверен в победе их»[13].

19 июля в Смоленск прибыл корпус Дохтурова, а на следующий день начали подходить корпуса 1-й армии и располагаться на правом берегу Днепра.

Опередив армию, Багратион прибыл в Смоленск 21 июля и сразу же направился к Барклаю-де-Толли. Тот, увидев его коляску из окна своей квартиры, тотчас же поспешил ему навстречу. При этой личной встрече выяснились все недоразумения, возникшие ранее между двумя главнокомандующими. Также решился вопрос, кому из них принять главное начальство над армиями. Багратион, хоть имел старший чин, но подчинился Барклаю, поскольку тому, как военному министру, было лучше известно состояние и расположение запасных войск, запасов и всего, что было уже сделано и планировалось сделать для обороны страны.

25 июля в Смоленске собрался Военный совет, на котором присутствовали цесаревич Константин Павлович, оба главнокомандующих, начальники их главных штабов А.П. Ермолов и граф Э.Ф. Сен-При, а также генерал-квартирмейстеры М.С. Вистицкий и К.Ф. Толь. Совет единогласно постановил идти со всеми силами на Рудню, где предположительно находились главные силы Наполеона. Барклай-де-Толли в этом случае уступил общему мнению — своего начштаба, царя и петербургских сановников. Любопытно, что в донесении Александру I Барклай на всякий случай написал: «В случае удачи война возьмет совсем другой оборот, а буде бы, против моей надежды, случилась неудача, тогда останется нам свободная ретирада через леса, в тылу у нас остающиеся, кои для сего заняты будут арьергардом»[14].

На рассвете 26 июля русские войска двинулись из Смоленска, оставив там только полк для содержания караулов и приготовления сухарей.

1-я армия в тот же день прибыла в село Приказ-Выдру в 55 верстах от Смоленска, 2-я армия — в село Катынь. Генерал И.М. Платов составлял авангард, а генерал-лейтенант Д.П. Неверовекий с 27 —й дивизией отправился под город Красный. Деревню Касплю занял отряд генерал-майора князя Шаховского, в Холме расположился отряд генерал-майора Краснова и наблюдал за Поречской дорогой.

27 июля армии готовились выступить к Рудне, но главнокомандующий Барклай-де-Toлли приказал остановиться, поскольку получил известие, что Поречье занято одним неприятельским отрядом. Опасаясь, что Наполеон двинется в его тылу из Поречья в Смоленск, Барклай приказал 1-й армии идти на Поречскую дорогу, а 2-й — расположиться у Приказ-Выдры.

Платов же, не зная о новом направлении армии, двинулся к Рудне и утром 27 июля при Молевом болоте встретил два французских гусарских полка, внезапно напал на них и заставил отступить. Но гусары вскоре получили в подкрепление конницу и пехотный полк из отряда графа Франсуа Себастиани, находившегося в Рудне. Авангард генерал-майора Денисова был вынужден отступить, но в это время на помощь подоспел Платов с 7-ю полками, окружил французов со всех сторон, смял их и гнал две версты. Дальнейшее преследование было поручено подоспевшему отряду графа Палена, который гнал неприятеля 8 верст и остановился лишь, когда французская артиллерия открыла по нему огонь. В этом сражении было взято в плен 10 офицеров и более 300 солдат.

1-я армия расположилась на Поречской дороге, а вторая из Приказ-Выдры пошла к Смоленску, чтобы опередить французов, двигавшихся из Красного к Смоленску, и не дать отрезать русским войскам Московскую дорогу.

31 июля армия Багратиона вернулась в Смоленск. Солдаты были сильно утомлены и спали прямо на улицах.

1-я армия с 29 по 3 1 июля простояла на Поречской дороге. 31 июля стало известно, что французский отряд оставил Поречье и пошел по Витебской дороге.

1 августа Барклай-де-Толли двинулся с армией на Руднянскую дорогу и на следующий день расположился у деревень Волоковой и Гаврики, а Багратиона пригласил выступить к Надве.

Наполеон, узнав, что 2-й армии не успели преградить дорогу к Смоленску, приостановил дальнейшее продвижении своих войск, чтобы дать им возможность отдохнуть, собрать отставших людей и обозы, а сам две недели прожил в Витебске.

Узнав о соединении русских армий под Смоленском, Наполеон обрадовался: «Наконец-то русские в моих руках!» Он надеялся, что именно под Смоленском и произойдет генеральное сражение. Понимая, что русская армия, уклоняясь от решительного сражения, усиливает свои ряды и ослабляет французов, Наполеон решил принудить русских к бою, отрезав им путь к отступлению. Для этого он сосредоточил свои главные силы у Днепра, 1 августа переправился с 190-тысячной армией через Днепр у сел Хомина и Рассасны и быстрым темпом двинулся к Смоленску, чтобы занять его вперед русских армий, а заодно и отрезать их от центра, и тем заставить принять решительный бой. И план этот почти удался. 2 августа Наполеон занял Ляды и двинулся к Красному, где находился отряд Неверовского с 27-й дивизией, харьковским драгунским и тремя казачьими полками.

В полдень 2 августа Неверовский получил известие, что к Лядам подходит французский отряд. Он сразу же распорядился отправить обозы к Смоленску, а сам собрал дивизии и расположился по дороге из Красного к Лядам.

Вскоре показались многочисленные войска маршала Мюрата с кавалерией, которая, увидев русских, пошла им в обход. Место, занятое Неверовским перед Красным, было неудобно, так как тут дорога шла по плотине. Тогда Неверовский отступил за город, оставив в Красном батальон 49-го егерского полка и два орудия, а сам с дивизией и пушками расположился за оврагом, поставив орудия на левом крыле, прикрыв их харьковскими драгунами.

Мюрат с 15-тысячной конницей и дивизией пехоты, и маршал Ней с частью пехоты своего корпуса вытеснили из Красного русских егерей и захватили два орудия. Французская кавалерия атаковала левый фланг Неверовского и опрокинула Харьковский драгунский полк. Артиллерия, оставшись без прикрытия, также подверглась нападению неприятеля, и пять пушек были захвачены французами, а остальные пять ушли с драгунами к Смоленску. Таким образом, Неверовекий остался лишь с одной пехотой против конницы Мюрата и пехоты Нея. Неверовский решил отступать к Смоленску.

Ночью Неверовский подошел к Смоленску и расположился у оврага в 6 верстах от города, откуда и послал донесение Багратиону о нападении на него больших сил противника. На помощь ему Багратион направил из войск генерала Н.Н. Раевского 8 батальонов под командованием И.Ф. Паскевича. 3 августа отряд Паскевича прошел город и расположился за оврагом в 6 верстах от Смоленска, передав Неверовскому приказ присоединиться к корпусу Раевского. Исполняя приказ, 8-тысячный отряд Неверовского на протяжении 47 верст отбил более 40 атак Мюрата, потеряв при этом 5 пушек и 1500 человек. Французы потеряли до 500 человек.

Как уже говорилось, Смоленск только числился крепостью. Там не было ни постоянного гарнизона, ни крепостной артиллерии. Тем не менее Смоленская крепость, построенная еще при Борисе Годунове, представляла собой твердый орешек. Из 38 башен оставалось еще 30 (за исключением восьми: Гранатовитой, трех в Королевском проломе, Городецкой, Иверской, Крылошевской и Воскресенской водяной). Кроме того, была разобрана Днепровская башня, и на ее месте в 1812 г. выстроена каменная церковь Богоматери, которую не успели освятить за наступлением военного времени. Современники спорят, были ли проломы в стенах крепости. Но если даже и были, то небольшие, которые легко могли быть заделаны земляными укреплениями.

Помимо каменного кремля в Смоленске имелось множество деревянно-земляных укреплений: бастион на месте Шеина пролома, равелины напротив Молоховских и Днепровских ворот, крепость на месте Королевского пролома и ретраншемент за Днепром напротив моста. Кроме того, вокруг стены в разных местах еще уцелели Петровские тракшаменты и Шеиновские шанцы.

Смоленский историк Иван Орловский в 1902 г. писал: «Через Днепр, независимо от постоянного моста, было наведено еще два плавучих моста; кроме того, пониже Днепровских ворот — брод.

Во время почти двухнедельного пребывания нашей армии в Смоленске и его окрестностях не было принято никаких мер к укреплению города. Между тем, по мнению военного писателя генерала Скугаревского, если предполагалось держаться в Смоленске упорно, то центр тяжести обороны следовало перенести на стены; предместья надо было сжечь, так как они, состоя из легко возгорающихся построек, не представляли сильной позиции и только мешали обстрелу окрестностей города. В городе следовало принять меры против пожара. Стены же для полевого боя составляли позицию неприступную, как это и подтвердилось впоследствии»[15].

Понять ход мыслей русских генералов в отношении обороны Смоленска невозможно. В крепостях империи, коим в любом случае не угрожало нападение французов, и в арсеналах состояли многие сотни тяжелых крепостных пушек и мортир, а также немерено боеприпасов к ним. Риторический вопрос, кто мешал доставить в Смоленск пару сотен тяжелых крепостных орудий и 50?70 двух— и пятипудовых мортир? Ну и отправить туда же несколько тысяч гарнизонного воинства, малопригодного для полевой маневренной войны.

Взять с полевой артиллерией Смоленск при наличии тяжелой крепостной артиллерии у ее защитников Наполеон физически не смог бы.

У императора оставалось бы два выхода: блокировать Смоленск и идти на Москву или ждать несколько месяцев, пока подвезут осадную артиллерию в нужном количестве.

Взяв Смоленск, Наполеон долго колебался, идти ли ему дальше. Нетрудно предположить, что, имея в тылу русский гарнизон, Наполеон вряд ли рискнул бы идти на Москву. Взяв Смоленск, Наполеон мог зазимовать там с армией, но зимовать у осажденной крепости было слишком неудобно и опасно, так что пришлось бы отходить к Витебску, а то и к Вильно.

Замечу, что в то время скорость передвижения осадной артиллерии 3?5 верст в сутки считалась вполне приличной. А между тем уже при подходе к Смоленску в Великой армии были серьезные проблемы с конским составом в кавалерии и особенно в артиллерии. Арман де Коленкур в своих мемуарах писал: «Все транспортные средства армии, даже в артиллерии, также были недостаточны. Император всегда стремился добиться наибольших результатов с наименьшими затратами, и при отправлении в путь крупных складов были пущены в упряжь почти все наличные лошади, так как, по примеру других кампаний, рассчитывали пополнить упряжки и заменить убыль реквизированными лошадьми, которых обычно находили на месте; но в России ничего подобного не было. Лошади и скот — все исчезло вместе с людьми, и мы находились как бы среди пустыни; все ведомства оставили большую часть своего имущества на дорогах»[16].

Таким образом, доставить осадную артиллерию к Смоленску французам было бы крайне сложно даже к концу года. Тем не менее в Смоленск русские не доставили ни одного крепостного орудия. Утро 3 августа прошло спокойно, но в 4 часа пополудни показались французские фланкеры, а за ними авангард, который, опрокинув казаков, подошел к оврагу и остановился на пушечный выстрел.

В Смоленске после полудня уже знали, что французы стоят в 10 верстах от города. Вечером Багратион распорядился вывозить казну и деловые бумаги в Юхнов и Вязьму.

Близ города стоял генерал от кавалерии Раевский, положение которого было критическим, поскольку 1-я армия находилась в 4 верстах, а 2-я — в 30 верстах от города. Несмотря на превосходство сил противника, Раевский решил до прибытия армий к Смоленску (которые уже знали о движении французов по Краснинской дороге) не допускать неприятеля к переправе через Днепр, так как этим отрезался путь к отступлению по дороге к Москве.

Встал вопрос, где принять бой — на занятой французами позиции в трех верстах от Смоленска, защищаться в самом городе или переправиться через Днепр. На Военном совете Раевский согласился с мнением Паскевича и решил защищаться в городе, надеясь задержаться в нем до прибытия русских армий. Его отряд составлял около 15 тыс. человек при 76 полевых пушках. С такими силами сопротивляться французам в чистом поле было бы самоубийством, и Раевский решил засесть в городских укреплениях.

Осмотрев Смоленск, Раевский приказал пехоте двигаться к городу, оставив на позициях до рассвета лишь кавалерию. Всю ночь войска размещались по укреплениям Смоленска.

Оборона Королевского бастиона, который должен был принять первый удар французов, была поручена Паскевичу. Для ограждения дороги к Днепру было выделено два орудия. На Королевской крепости выставлено 18 орудий. По стене расставили Виленский полк в несколько сот солдат, выздоровевших и вышедших из госпиталей. В Солдатской слободе, на кладбище при деревянной Всесвятской церкви расположилась бригада полковника М.Ф. Ставицкого.

К западу от кладбища в слободе дислоцировались полки: Смоленский, Нарвский, Новоингерманландский и Александропольский — всего 8 батальонов и 24 орудия 12-й дивизии, которой было приказано при усиленной атаке противника зажечь дома и отступить в город.

На левом фланге крепости было выставлено два батальона и 4 орудия. Еще ночью прибыли два полка 27-й дивизии — Одесский и Тарнопольский — с 24 орудиями, и заняли Рославльское предместье (между Киевской и Рославльской дорогами). Офицерскую слободу занял 6-й егерский полк 12-й дивизии при 4 орудиях.

У самого Днепровского моста расположились Симбирский и 12-й дивизии 41-й егерский полки с 4 орудиями, Новороссийский драгунский и Литовский уланский полки. Они вместе с казаками были командированы в разъезды на левый фланг. Пехоте было приказано не преследовать французов, если они будут отбиты, чтобы не ослаблять силы и не расширять поля сражения.

С рассветом 4 августа из Смоленска бежали губернатор Аш со всеми гражданскими чиновниками, смоленский епископ Ириней и большинство попов. Вслед за властями, поспешили оставить Смоленск и обыватели, большей частью состоятельные. В городе остались в основном бедняки, которых историк Никитин называл «людьми без имени».

На рассвете 4 августа Раевский получил от князя Багратиона записку: «Друг мой! Я не иду, а бегу; желал бы иметь крылья, чтобы скорее соединиться с тобою. Держись. Бог тебе помощник!»

К 8 утра к Смоленску подошли корпуса Мюрата и Нея, а за ними прибыл и Наполеон. Осмотрев издали укрепления города, он приказал Нею двинуть три колонны пехоты к Королевскому бастиону. Ней, развернувшись против Свирской и Солдатской слобод, выставил батареи у деревни Чернушки и начал атаку крепости.

Генерал Паскевич, защищавший Королевский бастион, так описывает приступы французов к Смоленску 4 августа: «Около 6 часов утра я лег отдохнуть. Через полчаса меня разбудили. Неприятель уже показался. Кавалерия наша во всю прыть отступала от неприятельской. Мы открыли огонь из орудий и остановили преследование. Не прошло полчаса, как увидели 3 большие колонны французской пехоты. Одна из них шла прямо на бастион [Королевский], другая — на кладбище [Всесвятское], третья — вдоль Днепра на правый наш фланг. Я бросился к 6-и батальонам, лежавшим в резерве, и вывел их вдоль покрытого пути. Все 70 орудий наших были уже в действии. Но неприятель прошел ядра, прошел картечь и приближался к рытвине, составлявшей в том месте ров Смоленской крепости [Чуриловский овраг]. Только что я успел выстроить один батальон, как французы были на гласисе. Орловский полк открыл ружейный огонь и удержал неприятеля. Несколько раз он покушался выйти из оврага, несколько раз бросался на нашу пехоту, но каждый раз встречал наш сильный огонь и принужден был возвратиться за овраг. Тела его покрывали гласис. Замечая, что атаки неприятеля слабеют, я приказал первому батальону Орловского полка броситься на него в штыки»[17].

Не сумев взять город с ходу, французское командование было вынуждено во второй половине дня 4 августа прекратить атаки и начать более серьезную подготовку к решительному штурму Смоленска.

К исходу дня противник с трех сторон плотно обложил город, усилив свои войска двумя пехотными корпусами. В резерве находились 4 кавалерийских корпуса и гвардия. Общая численность французских войск у Смоленска достигала 140 тыс. человек при 300 орудиях. Против оборонявшихся неприятель оборудовал 11 батарей. По возможности артиллерийские батареи французов маскировались строениями предместья.

В ночь на 5 августа на Военном совете было решено за отсутствием выгодной позиции для сражения, а также во избежание обходного движения французских войск отказаться от генерального сражения у Смоленска и «дать его там, где представится более удобное место». Но, чтобы не быть отрезанным от дороги на Москву, решили, что 1-я армия будет продолжать защищать Смоленск, а 2-я пойдет по Московской дороге к Соловьеву перевозу через Днепр, оставив у Смоленска на Московской дороге перед речкой Колодни авангард под командованием князя Горчакова. Для прикрытия движения армии князя Багратиона один корпус 1-й армии должен занять город, а остальные корпуса должны находиться на правом берегу Днепра.

Для сообщения города с правым берегом было наведено помимо постоянного еще два понтонных моста и поставлена сильная батарея.

Корпус Раевского, защищавший Смоленск, был выведен из города и заменен корпусом 1-й армии Дохтурова. В помощь Дохтурову были назначены дивизии Неверовского и Коновницына, а также бригада 12-й дивизии Колюбакина. Дивизия Лихачева заняла Свирское предместье и Королевский бастион. 7 —я дивизия генерала от артиллерии П.М. Капцевича — Солдатскую слободу и Рославльское предместье, 27-я дивизия Неверовского и 6-й егерский полк генерал-майора Палицына — Офицерскую слободу и Рачевскую. Перед их левым флангом, близ Днепра, расположились: Иркутский, Сибирский и Оренбургский драгунские полки, а также небольшое количество казаков под началом генерал-майора Скалона. 3-я дивизия Коновницына стала в резерве у Молоховских ворот. Королевский бастион и Молоховская башня были уставлены пушками. Кроме того, сильная батарея была поставлена на правом берегу Днепра, выше и ниже Смоленска, для обстрела неприятеля с фланга.

Всего на второй день сражения в боях со стороны русских участвовало 30 тыс. человек и 169 орудий.

В свою очередь по приказу Наполеона у Смоленска к утру 5 августа собралась вся французская армия, за исключением корпуса генерала Жюно, который сбился с пути и подошел только к 5 часам пополудни. К утру французская армия расположилась следующим образом: 3 дивизии Нея встали против Свирского предместья и Королевского бастиона; 5 дивизий Даву — в центре напротив Солдатской слободы и Рославльского предместья; дивизия Понятавского — против Офицерской слободы; правее его, до Днепра — три кавалерийские дивизии корпуса Мюрата. В резерве за центром, позади корпуса Даву расположилась гвардия. Корпус вице-короля Евгения Богарне стоял на Каснинской дороге между Корытней и Лубной, верстах в 15 от города. В его задачу входило наблюдать, не появятся ли там русские войска, чтобы атаковать французскую армию с тыла. Всего противник сосредоточил под Смоленском до 150 тыс. человек.



Расположение русской артиллерии под Смоленском 5 августа 1812 г.

С восходом солнца Наполеон ожидал, что русские выступят из города и начнут генеральное сражение, но на русской стороне было заметно лишь передвижение войск.

Любопытно, что в качестве ударной силы Наполеон решил использовать 5-й корпус генерала Понятовского. По свидетельству доктора французской императорской гвардии де-ла-Флиза, Наполеон, обращаясь к полякам под Смоленском, сказал: «Поляки, этот город принадлежит вам!»[18]

Понятовского уговаривать не пришлось. Вспомним, что и весной 1920 г. пан Пилсудский пытался включить Смоленск в состав Великой Польши «от можа до можа» (от Черного моря до Балтийского).

Сбитый с толку действиями русских, Наполеон думал, что они перейдут в наступление, и потому держал свои войска на позиции. Но около полудня оп получил известие об отступлении нашей армии по Московской дороге. Сначала он этому не поверил, до того этот план русских казался странным: оборонительный бой в то время, когда армия отделена от своего передового отряда рекой, и, наконец, это отступление… Он отправился лично к Шеину острогу и убедился, что это так.

Первой мыслью Наполеона было отрезать отступавшие войска от тех, которые находились у Смоленска. Для этого он приказал искать броды, но разведчики только напрасно утопили лошадей. Хотя у Прудищева и был хороший брод, но его не нашли. Теперь Наполеон разгадал намерение русских выиграть время, но было уже поздно.

Тогда Наполеон решил, сбив русский отряд, занимавший Смоленск, занять город и там переправиться через Днепр. Он разослал приказания об общей атаке корпусам Нея, Даву и Понятовского.

В 3 часа дня 5 августа напротив правого крыла русских, из бивуака, где стоял Наполеон, взвилась сигнальная ракета, и лавина французских войск появилась на горизонте. Вскоре взлетела вторая ракета, третья, а вслед за ней ядра и гранаты из 250 орудий и тысячи пуль посыпались на город. Ужас охватил смолян. По словам очевидца, «Нельзя было ступить шагу, чтобы не пролетела пуля или не стукнуло в стену ядро». Горожане бежали в церкви, но и там не было спасения от ядер и гранат.

А тем временем французские войска подошли к городской стене. Русские драгуны не выдержали кавалерийской атаки дивизии Боюйера и в страшном беспорядке вбежали в город через Молоховские ворота. Здесь погиб генерал Скалон, которого Наполеон позже велел похоронить со всеми воинскими почестями в Королевской крепости и сам присутствовал на похоронах.

Затем генерал Понятовский, выдвинув у берега Днепра батарею в 60 орудий для обстрела мостов, Заднепровской батареи, Рачевки и Офицерской слободы, пошел со своей пехотой на эти предместья. В Рачевке и Офицерской слободе от множества гранат вспыхнули пожары. Войска Понятовского ворвались туда. Поляки неоднократно кидались к самым стенам, даже небольшими, по 15?20 человек, группами врывались в Рачевские ворота с криками: «Да здравствует отчизна!» Но ни один из них не вернулся, все были убиты пулями или штыками. Генерал польского отряда Грабовский был заколот здесь гренадером Тобольского полка. Кроме того, были убиты польский генерал Зайончек и полковник Круковецкий.

А в это время генерал Ной занял Свирское предместье и выстроил одну дивизию против Королевского бастиона, но не атаковал его, посчитав (и правильно), что у него недостаточно для этого сил.

Между тем Наполеон готовился провести главную атаку войсками Давуна Молоховские ворота. Расположенные в Солдатской слободе части Капцевича и Коновницына не выдержали натиска передовых французских полков и отступили в крепость. Городские стены были для французов непреодолимой преградой, но русские войска не могли вполне воспользоваться их защитой, так как стены не были приспособлены к расположению за ними орудий.

Поэтому, а также из-за настойчивых вражеских атак, Дохтуров послал к Барклаю-де-Толли, стоявшему за Днепром, за помощью. «Передайте Дмитрию Сергеевичу, что от его мужества зависит сохранение всей армии», — сказал Барклай. После такого ответа Дохтурову оставалось или победить, или погибнуть.

Наполеон приказал подвезти к стенам Смоленска еще 36 орудий гвардейской резервной артиллерии, и снова загремела канонада. Крепкие стены Смоленска устояли против ядер, но снаряды, попадавшие в город, причиняли его защитникам большой вред. Ядра разбивали зубцы, и осколки кирпичей поражали солдат, находившихся внутри города у стен, а гранаты вызывали пожары и убивали жителей.

В 5 часов вечера Наполеон приказал Даву штурмовать Смоленск. Французы яростно пошли на приступ и едва не овладели Молоховскими воротами, но в это время к Дохтурову на помощь подоспел принц Евгений Вюртембергский.

Принц отрядил от своей дивизии 2 полка к Рачевке, чтобы с гвардейскими егерями удерживать там Понятовского, а 2 других полка послал к Королевскому бастиону на помощь дивизии Лихачева, где они тотчас же вступили в бой. А сам принц с 4-м егерским полком и генерал Коновницын с частью своей дивизии кинулись за Молоховские ворота и опрокинули наступавших французов. Там неприятельская артиллерия продолжала вести жесточайший огонь, прислуга и лошади русских четырех орудий, стоявших здесь, были убиты, несмотря на то что их заменяли несколько раз. Немногие из находившихся при Коновницыне остались целы, а сам он, раненый пулей в руку, оставался на месте до конца боя. Принц Евгений со своими егерями устремился из Молоховских ворот «в прикрытый путь, занятый французами». Первые ряды его колонны пали под вражескими пулями, но головной батальон бросился в штыки и выбил французов из рва. Атаки Понятовского на Рачевке также были отбиты.

В 7 часов вечера французы снова бросились на штурм и снова были отбиты. Тогда Наполеон велел подвезти к южной части стены гаубицы, стрелявшие разрывными снарядами, и в городе вновь начались пожары.

Очевидец смоленского пожара 5 августа Ф.Н. Глинка писал: «Я видел ужаснейшую картину: я был свидетелем гибели Смоленска. Погубление Лиссабона не могло быть ужаснее. Утомленный ратоборством наших, Наполеон приказал жечь город, которого никак не мог взять грудью. Злодеи тотчас исполнили приказ изверга. Тучи бомб, гранат и чиненых ядер полетели на дома, башни, магазины, церкви. И дома, и башни, и церкви объялись пламенем, — и все, что может гореть, запылало … Опламененные окрестности, густой разноцветный дым, багровые горы, треск лопающихся бомб, гром пушек, кипящая ружейная пальба, стук барабанов, вопль старцев, стоны жен и детей, целый народ, упадающий на колени с воздетыми к нему руками, — вот что представлялось нашим глазам, что поражало слух, что раздирало сердца!

Толпы жителей бежали из огня, полки русские шли в огонь: одни спасали жизнь, другие несли ее на жертву. Длинный ряд подвод тянулся с ранеными… В глубокие сумерки вынесли из Благовещенской церкви икону Смоленской Божией Матери (надворотную). Унылый звон колоколов, сливаясь с треском распадающихся зданий и громом сражения, сопровождал печальное шествие сие. Блеск пожаров освещал оное. Между тем черно-багровое облако дыма засело над городом, и ночь присоединила темноту к мраку и ужасу!»[19]

В девятом часу вечера канонада смолкла.

В полночь Дохтуров получил приказ оставить город. За 2 часа до рассвета русские войска тихо вышли из города и увезли с собой через объятые пламенем улицы свою артиллерию. Посты, находившиеся вне Смоленска, отступили в тишине.

Смоленская икона Божией Матери была вывезена из Смоленска и везлась до Бородина на запасном лафете батарейной роты полковника Воейкова.

Следуем заметить, что решающую роль в двухдневном сражении за Смоленск сыграла русская полевая артиллерия. О ее эффективности можно судить хотя бы по расходу снарядов. Так, только 7-я и 24-я артиллерийские роты израсходовали за день боя 2574 выстрела, что составляло примерно 124 снаряда на одно орудие.

При отступлении из Смоленска, чтобы орудия пешей артиллерии не достались противнику, впервые было разрешено сажать прислугу на лафеты, передки и зарядные ящики, что раньше строжайше запрещалось. «Здесь в первый раз, — как утверждал Д.В. Давыдов, — была употреблена команда: "На орудие садись"».

На рассвете 6 августа «Наполеон въехал в Никольские ворота… по Георгиевской улице направился к Днепровским воротам, над которыми была уже устроена каменная церковь, не освященная еще за военным временем. Из ее запертых стеклянных дверей смотрел он, как по ту сторону сожженного моста две наших пушки отстреливались и своим огнем по набережной Днепра наносили вред французам, пытавшимся найти брод. Приказав втащить в церковь два орудия и поставив их в дверях балкона, Наполеон сам наводил их по нашей батарее. Потом вышел он из церкви и приказал против наших стрелков, занимавших противоположный берег, поставить 4 орудия на небольшом земляном валу (остатке Петровского такшамента между Семеновскою и Воскресенскою башнями)»[20].

Затем Наполеон приказал навести через Днепр временные мосты, один из которых был устроен недалеко от Пятницкой башни (позже на ее месте образовался Пятницкий пролом). Это место получило название «французского моста». В ночь на 7 августа три моста были готовы, и началась переправа французских войск.

Находясь в Смоленске, французская армия почувствовала недостаток продовольствия, так как барки, предназначенные для перевозки грузов, сели на мель, а колесный обоз из-за катастрофического падежа лошадей и волов пришел в совершенное расстройство.

Граф Сегюр в своих записках, рассказывая о совещании Наполеона в Смоленске с маршалом Бертье и генералами Мутоном, Коленкуром, Дюроком, министром статс-секретарем Дарю, между прочим, писал, что, когда присутствующие на совете уговаривали императора не идти далее Смоленска, тот воскликнул: «Я сам не раз говорил, что война с Испанией и Россией, как две язвы, точат Францию. Я сам желаю мира, но чтобы подписать мир, надо быть двум, а я один!»

Английский генерал Роберт Вильсон, состоявший при русской главной квартире, писал: «Окончи Наполеон кампанию со взятием Смоленска и займись восстановлением Польши, он мог бы рассчитывать на успех кампании, за зиму он мог бы запастись продовольствием и подготовить к весне новую кампанию». Вильсон писал из-под Смоленска в Лондон: «Вес погибло. Смоленск взят», а спустя два дня доносил: «Все спасено (для России), французы идут на Москву».

18 августа Наполеон написал Марии-Луизе: «Мой друг! Я в Смоленске с сегодняшнего утра. Я взял этот город у русских, перебив у них 3 тысячи человек и причинив урон ранеными в три раза больше. Мое здоровье хорошо, жара стоит чрезвычайная. Мои дела идут хорошо»[21].

Однако на самом деле положение Великой армии было далеко не блестящим. У французов начался массовый падеж лошадей. Об этом говорят все отечественные и французские историки. Тарле писал: «Но хуже всего, даже хуже болезнетворной жары, было неожиданное, в высшей степени тяжелое положение с продовольствием людей и кормом для лошадей. Быстрота движения армии, за которой не мог угнаться обоз, породила голод и мародерство»[22].

Альберт Вандаль вторит советскому академику: «Наконец, что было всего важнее и что носило непоправимый ущерб, — на земле сотнями, тысячами лежали с окоченевшими членами мертвые или умирающие лошади. Питаясь в течение нескольких недель одной травой, не получая овса, измученные непосильной работой животные были в невозможных гигиенических условиях. Они оказались не в состоянии бороться с внезапным нападением температуры, с насквозь пронизывающим их холодом и, обессилев, падали. Явление беспримерное в истории войны: одна ночь свершила дело целой эпидемии; наши солдаты в оцепенении, с ужасом стояли перед этими жертвами грозы.

Все с отчаянием думали о лишних трудах, о хлопотах, какие вследствие этого несчастья выпадут на их долю. Из офицеров — одни думали о своих несчастных эскадронах; другие — о лишенных лошадей батареях; третьи — о бедственном положении своих экипажей. Некоторые страшно сердились на войну, которая так плохо началась, и на того, кто завел их в эту страну. Командир гвардейской артиллерии, генерал Сорбье, кричал, "что нужно быть безумным, чтобы пускаться в подобные предприятия"»[23].

Причем оба пишут о первых неделях войны, когда климатические условия в Белоруссии мало отличались от Франции, Германии или Австрии. Однако только на пути от Ковно до Вильно Великая армия потеряла свыше 10 тысяч лошадей. Замечу, что даже самые бездарные австрийские и прусские генералы, воюя с Наполеоном, никогда не допускали такого падежа лошадей.

И дело не только в лошадях. Главный интендант Великой армии гнал на восток более 600 тысяч голов скота. И сразу после перехода через Неман начался массовый падеж скота.

Перед Великой армией замаячила угроза голода. Пока французы шли вперед, они в значительной степени подкармливались трофейным продовольствием. Хотя русское командование и старалось уничтожать запасы продовольствия, из-за традиционного нашего разгильдяйства и быстрого отступления большая часть провианта все же доставалась неприятелю. А вот когда французы остановились в Москве, через несколько дней начался продовольственный кризис.

Как писал дипломат и историк Владлен Сироткин: «Это первое в истории нового времени "коровье бешенство" (vaches folles), до сих пор не раскрытое учеными, резко изменило стратегические замыслы Наполеона: его армия вынуждена была кормиться "на ходу" — по существу, заниматься реквизициями и мародерством»[24].

В ночь с 24 на 25 августа Наполеон выступил из Смоленска. Весь день оп шел следом за русской армией по опустошенной дороге. Вдали по обе стороны виднелись зарева пожаров сжигаемых деревень и стогов. 26 августа император был в Дорогобуже, 27 августа вечером в Славкове, 28 августа он ночевал в помещичьем доме в Рубках недалеко от Вязьмы.

«Всюду мы косили зеленые хлеба на корм лошадям и по большей части находили везде полное разорение и дымящиеся развалины. До сих пор мы не нашли в домах ни одного русского, и, когда мы приблизились к окрестностям Вязьмы, мне стало ясно, что неприятель умышленно завлекает нас как можно дальше в глубь страны, чтобы застигнуть нас и уморить голодом и холодом. Пожары пылали не только на пути главной армии, но виднелись в разных направлениях и на больших пространствах. Ночью весь горизонт был покрыт заревом»[25],— пишет Пион, артиллерийский офицер Великой армии, в августе 1812 г.

17 августа князь Волконский привез Александру I тревожное письмо от графа Шувалова, написанное из армии еще 12 августа, то есть до падения Смоленска: «Если ваше величество не даст обеим армиям одного начальника, то я удостоверяю своей честью и совестью, что все может быть потеряно безнадежно… Армия недовольна до того, что и солдат ропщет, армия не питает никакого доверия к начальнику, который ею командует…

Генерал Барклай и князь Багратион очень плохо уживаются, последний справедливо недоволен. Грабеж производится с величайшей наглостью… Неприятель свободно снимает жатву, и его продовольствие обеспечено».

Ермолов хорош, но при таком начальнике ничем помочь не может: «Нужен другой начальник, один над обеими армиями, и нужно, чтобы ваше величество назначили его, не теряя ни минуты, иначе Россия погибла»[26].

Александр решился. В тот же день, 5 (17) августа, собрался комитет, составленный по повелению Александра из председателя Государственного совета Салтыкова, генерала Вязмитинова, Лопухина, Кочубея, Балашова и Аракчеева. Рассмотрев рапорты Барклая, Багратиона и других лиц, комитет приступил к обсуждению вопроса о новом главнокомандующем. Вопрос был щекотливый. Не только дворянство обеих столиц, но и в армии и даже в солдатской армейской массе давно говорили о Кутузове. Но все члены комитета знали, что царь терпеть не может Кутузова, и Кутузов отвечает ему взаимностью.

С семи часов вечера до половины одиннадцатого эти царедворцы никак не могли решиться поднести государю императору необходимую пилюлю. Наконец решились и подали царю протокол: «После сего рассуждая, что назначение общего главнокомандующего армиями должно быть основано: во-первых, на известных опытах в военном искусстве, отличных талантах, на доверии общем, а равно и на самом старшинстве, почему единогласно убеждаются предложить к сему избранию генерала от инфантерии князя Кутузова».

Александр же заранее знал мнение комитета. Альтернативы не было — главнокомандующим стал Кутузов.

Когда в 1962 г. снималась комедия «Гусарская баллада», советские идеологи грудью встали против предоставления Игорю Ильинскому роли Кутузова. Малограмотные советские чиновники от культуры представляли Михаила Илларионовича по портретам — важным и величественным. Между тем именно образ, созданный Ильинским, больше всего соответствует реальному Кутузову.

Многим знаменитым полководцам конца XVIII — начала XIX века приходилось волей-неволей носить маски юродствующих или дурачков. Вспомним чудачества Суворова, с помощью которых Александр Васильевич ставил на место даже царственных особ. Да и Бонапарт в 1795?1797 гг. прикидывался простачком, ничего не понимающим в политике[27], грубоватым солдафоном, которому случайно в жизни повезло. Глава Директории— прожженный интриган Баррас — отзывался о нем: «…этот маленький олух».

А Михаил Илларионович разыгрывал из себя классического вельможу екатерининских времен, сибарита, для которого в жизни главное — женщины и деньги. Кстати, входить в образ ему было совсем не трудно, он действительно любил деньги, комфорт и юных прелестниц.

Замечу, что Михаил Илларионович всю жизнь прожил «душа в душу» с женой Екатериной Ильиничной. Умная женщина прекрасно понимала, какой образ нужен ее мужу, равно как и то, что пожилому мужчине, будь то художник или полководец, нужны юные красавицы, хотя бы для поддержки жизненного тонуса.

В ходе турецкой войны (1806?1811 гг.) Кутузова 7 апреля 1811 г. назначили командовать Молдавской армией. Благодаря грамотной стратегии турки оказались в крайне сложном положении. А пока басурманы мерли с голода и от болезней, наш 66-летний полководец проводил дни и ночи во дворце в Бухаресте в постели с 14-летней валашкой. Ах, возопят феминистки, да это же ребенок!

Пардон, по русские митрополиты с XI по ХХ век разрешали выдавать замуж с 12 лет. Что же касается валашки Михаила Илларионовича, то она была замужем за боярином Ганиани. Причем боярин был совсем не против, и я уверен, что финансовые и служебные дела Ганнани после этого существенно поправились. А сама боярыня была в восторге. Мало того, она вела себя атаманшей в кругу подруг Михаила Илларионовича.

7 августа 1812 г. Александр вызвал к себе Михаила Илларионовича и лично назначил его главнокомандующим. Кутузов, приняв назначение, уже вышел из кабинета царя и затворил за собой дверь, как вдруг вернулся и сказал: «Mon maitre, jc n'ai pas un sou d'argent!» («Хозяин, у меня деньжат ни копейки!») Александр тут же пожаловал ему 10 тысяч рублей. Выйдя от него вновь, на этот раз уже окончательно, Михаил Илларионович не преминул тут же задушевно рассказать это происшествие дежурному офицеру при императоре, графу Комаровскому: «Дело решено, я назначен главнокомандующим армиями, но, затворяя дверь кабинета, я вспомнил, что у меня ни полушки нет денег на дорогу. Я воротился и сказал, — тут Кутузов точно процитировал себя по-французски. — Государь пожаловал мне 10 тысяч рублей».

Замечу, что по-французски к монарху обращались «сир», а «мои мэтр» — к трактирщику.

И Кутузов поехал спасать отечество. В этом благородном труде ему постоянно помогали два-три симпатичных безусых казачка. Генерал Беннигсен написал из Таруrино донос царю, что «Кутузов оставляет армию в бездействии и лишь предается неге, держа при себе молодую женщину в одежде казака». (Беннигсен знал только об одной.)

Ряд авторов утверждают, что царь поставил Кутузову единственное условие — ни при каких обстоятельствах не заключать мир. Вполне вероятно, но документальных подтверждений этому нет.

Кутузов с большим уважением относился к Наполеону как к полководцу. Как-то офицер Данилевский, сочиняя очередную листовку для французских солдат, употребил нелестное выражение по адресу Наполеона. Кутузов прервал его и строго заметил: «Молодой человек, кто дал тебе право издеваться над одним из величайших людей? Уничтожь неуместную брань!»

При приезде из Петербурга племянник спросил фельдмаршала: «Неужели вы, дядюшка, надеетесь разбить Наполеона?» «Разбить? — ответил Михаил Илларионович. — Нет, не надеюсь разбить! А обмануть — надеюсь!»

17 августа в армию, остановившуюся в районе села Царево-Займище, недалеко от Гжатска, прибыл новый главнокомандующий генерал от инфантерии светлейший князь М.И. Голенищев-Кутузов.

Первым же своим приказом Михаил Илларионович назначил Барклая командиром той части армии, какой Барклай командовал до Смоленска, а Багратиона — начальником той самой армии, какой он до сих пор командовал.

Следует заметить, что новый главнокомандующий не особенно вникал в артиллерийские дела. А.И. Михайловский-Данилевский писал по сему поводу: «Он [Кутузов] ласково встретил Кутайсова, расспросил о состоянии артиллерии и парков, просил не вдаваться излишне в опасности», помнить об ответственности, возлагаемой на него должностью начальника артиллерии.

Встав во главе армии, Кутузов оказался в труднейшем положении. Торжественная встреча, молебен, привоз иконы смоленской чудотворной богородицы, «как с этакими молодцами отступать?» и т. д. — это с одной стороны, а с другой — немедленный его приказ отступать из Царева-Займища на Гжатск и далее. С одной стороны: «Москва это еще не Россия», «Лучше потерять Москву, чем армию и Россию», и т. д. — все эти афоризмы Кутузова, а с другой — ряд изумительных фактов, кричаще противоречивых: «Настоящий мой предмет есть спасение Москвы», заявляет он Тормасову.

Только что войдя с армией в Гжатск и уже распорядившись о дальнейшем отступлении, он пишет Ростопчину, который в страшной тревоге и волнении хочет добиться ответа о предстоящей участи Москвы: «Не решен еще вопрос: потерять ли армию, или потерять Москву? По моему мнению, с потерей Москвы соединена потеря России». Это — до Бородина. А после Бородина, с одной стороны, военный совет в Филях, оборванный Кутузовым словами: «Приказываю отступление», то есть приказываю отдать Москву неприятелю, а с другой — в тех же Филях, в тот же день, но до совещания, когда Ермолов заметил, что удержаться на этих позициях нельзя (и что, значит, нужно уходить за Москву и отдать ее), Кутузов, пишет Ермолов, «взял меня за руку, ощупал пульс и сказал: "Здоров ли ты?"», то есть самую мысль отдать Москву без нового боя он считал как бы безумием. В итоге никто до последней минуты не мог при всех усилиях понять, чего же хочет Кутузов.

Во время отступления русской армии от Гжатска к Можайску к ней подошло подкрепление— около 15 тыс. человек под командованием Милорадовича и 10 тыс. чел. московской милиции под командованием графа Маркова. Получив это подкрепление, Кутузов окончательно решил остановиться и принять бой.

Переходя к Бородинскому сражению, стоит сказать несколько слов о начальнике артиллерии 1-й Западной армии графе Александре Ивановиче Кутайсове. Его отец Иван Павлович был в 1770 г. в 10-летнем возрасте захвачен русскими войсками при взятии города Бендеры. Забавного турчонка генерал Репнин доставил в Петербург и подарил наследнику престола. Мальчик понравился Павлу и стал его камердинером и брадобреем. Каким было его первоначальное имя, историкам неизвестно, но при крещении он стал Иваном Павловичем. Фамилию ему дали по имени его родного городка Кутая.

После восшествия на престол Павел возвел Ивана Кутайсова в баронское, за тем и в графское достоинство, что вызвало язвительные реплики Суворова, а затем Пушкина.

Александр родился 30 августа 1784 г., а уже 1 января 1796 г., то еще не имея 12 лет от роду, получил звание капитана.

В начале 1812 г. 26-летний Александр Кутайсов до 20 февраля замещал инспектора всей артиллерии русской армии генерала от артиллерии барона П.И. Меллера-Закомельского во время его продолжительных поездок. С началом боевых действий Александр Кутайсов стал начальником артиллерии 1-й армии. Ну а 25 августа Кутузов назначил его начальником артиллерии соединенных армий.

Сейчас ряд авторов восхищаются мудростью утвержденного Кутайсовым «Руководства по действию артиллерии». Увы, знакомство с документом показывает слабое знание им организационной структуры частей русской армии.

Любопытны оценки эффективности огня русской полевой артиллерии, данные Кутайсовым: «В полевом сражении выстрелы за 500 сажень (1070 м) ядрами сомнительны, за 300 (640 м) — довольно верны, а за 100 (213 м) смертельны; две последние дистанции могут также служить для новых наших картеч, следовательно, когда неприятель еще в первом расстоянии, то должно стрелять по нему редко, дабы иметь время хорошо наводить орудия и затруднить его в движении, во втором расстоянии стрелять чаще, чтоб остановить или продлить его наступление, и напоследок всею скоростью, удар за ударом, чтоб его опрокинуть и уничтожить».

Наиболее эффективной для поражения неприятеля Кутайсов считал дистанцию в пределах от 200 до 600 м от орудия. Но он советует с дальности ближе 650 м применять «новые наши картечи», то есть картечные снаряды, состоящие из чугунных картечных пуль, которые в то время внедрялись в практику артиллерии взамен свинцовых. Считалось, что свинцовые пули раскалываются чаще при соударениях, чем чугунные, а образовавшиеся осколки портят канал ствола и не долетают до цели, снижая эффективность поражения. «Сомнительными» с точки зрения поражения цели Кутайсов называет выстрелы, близкие к пределу прицельной дальности стрельбы большинства орудий; «довольно верными» — выстрелы, поражающие более 30 % целей, а смертельными — более 75 %.

Кстати, до 1833 г. в русской артиллерии батареей именовалось не воинское подразделение, а позиция, где установлено некоторое число орудий — от двух и чуть ли не до ста.

В «Общих правилах действий батарей» Кутайсов писал: «До тех пор, пока не установлены истинные цели неприятеля, батареи должны состоять из малого числа орудий, и, быв рассеяны в разных местах… вы представляете собой малую цель, а сами имеете более средства ему вредить косвенными и перекрестными выстрелами…»

Как видим, Кутайсов заранее отдал инициативу «врагу рода человеческого». Ну а тот со времен Тулона заранее планировал размещение своих батарей.

Наиболее же важен был вопрос ведения огня батареей, атакуемой противником. Со времен Павла I потеря орудия считалась таким же бесчестьем, как и потеря знамени. В результате артиллерия в бою снималась с огневой позиции при первом же подозрении, что ей угрожает опасность захвата орудий неприятелем. «Тех командиров артиллерийских рот, у которых в сражении потеряны будут орудия, ни к каким награждениям не представлять», предписывал Александр I.

Но вот после ожесточенных споров с артиллерийскими и пехотными начальниками Кутайсов за три дня до Бородинского сражения пишет распоряжение командирам всех артиллерийских бригад: «Подтвердить от меня во всех ротах, чтоб оне с позиций не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки. Сказать командирам и всем господам офицерам, что, отважно держась на самом близком картечном выстреле, можно только достигнуть того, чтобы неприятелю не уступить ни шагу пашей позиции. Артиллерия должна жертвовать собою; пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор, и батарея, которая таким образом будет взята, нанесет неприятелю вред, вполне искупающий потерю орудий»[28].

Ординарец Кутайсова прапорщик 2-й гвардейской легкой артиллерийской роты А.С. Норов, доставивший вышеприведенное распоряжение в гвардейскую артиллерийскую бригаду, в своих воспоминаниях дает несколько иной вариант перевода последней фразы этого документа: «…Если за всем этим батарея была и взята, хотя можно почти поручиться в противном, то она уже вполне искупила потерю орудий»[29].

Ясно одно — смысл этого распоряжения в том, чтобы снять с артиллерийских командиров ответственность за потерю орудий в бою, что вело к их наказанию, как бы мужественно ни действовали их подразделения. Против такого порядка выступал еще ранее и А.П. Ермолов.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.455. Запросов К БД/Cache: 3 / 1