Главная / Библиотека / Бог войны 1812 года. Артиллерия в Отечественной войне /
/ Глава 5 СДАЧА МОСКВЫ И РЕОРГАНИЗАЦИЯ АРТИЛЛЕРИИ

Глав: 14 | Статей: 18
Оглавление
В войнах первой половины XIX в. артиллерия играла важную роль, недаром современники называли ее «богом войны». Впервые читателю предлагается детальный рассказ о действиях артиллерии в Отечественной войне 1812 г. На примере известных сражений автор показывает особенности использования орудий в русской и французской армиях, рассматривает состав и оснащение артиллерийских частей, а также артиллерийские трофеи, захваченные русскими войсками. Книга иллюстрирована уникальными фотографиями.

Глава 5 СДАЧА МОСКВЫ И РЕОРГАНИЗАЦИЯ АРТИЛЛЕРИИ

Глава 5

СДАЧА МОСКВЫ И РЕОРГАНИЗАЦИЯ АРТИЛЛЕРИИ

Усилиями отечественных историков сдача Москвы и уход русской армии к Тарутину возведены в ранг шедевров полководческого искусства. Но почему Кутузов после Бородина стал отступать к Москве, а не, скажем, к Калуге, благо расстояние до обоих городов примерно одинаковое — 120 км. Дабы отвести от себя гнев «знатоков» — как, мол, автор пытается оспорить гениального Михайла Ларионыча, я процитирую записки Алексея Ермолова: «Я думал, что армия наша от Можайска могла взять направление на Калугу и оставить Москву. Неприятель не смел бы занять ее слабым отрядом, не решился бы отделить больших сил в присутствии нашей армии, за которой должен был следовать непременно. Конечно не обратился бы к Москве со всею армиею, оставя тыл ее и сообщение подверженными опасности»[47].

Единственное, чего добился Кутузов, это сбил с толку Наполеона. Арман де Коленкур писал: «С большой радостью он узнал, что неприятель, обремененный ранеными и обозами, шел по Московской дороге, где согласно некоторым донесениям возводились укрепления, чтобы дать второе сражение; однако к вечеру император уже не верил в это сражение под Москвой, когда узнал, что его авангард находится так близко от этого великого города, ибо близость Москвы могла лишь способствовать расстройству русской армии и полностью дезорганизовать ее. Он не мог, однако, объяснить себе, зачем вся эта армия движется на Москву, если она не дает сражения»[48].

Французы ждали начала мирных переговоров и посему дали «золотой мост» отступающим русским войскам.

Отступая к Москве, а затем проведя армию через Москву, Кутузов рисковал всей армией и жизнями десятками тысяч москвичей. Я не буду говорить о том, каким бедствиям подверг Кутузов горожан, скрывая до последней минуты свое намерение оставить Москву, благо об этом писали десятки современников, включая самых компетентных военачальников и московского губернатора Ростопчина. Хуже другое. Кутузов подставил свою армию, и в случае нападения французов она была бы физически уничтожена с ничтожными потерями у супостата.

Рано утром 8 сентября Кутузов приказал армии отходить к Москве по старой Можайской дороге. Русские шли на Можайск, Землино, Лужинское, Нару, Вязёмы, Мамоново.

На другой день после Бородина, 8 сентября, в 12 часов дня Наполеон приказал Мюрату со своей кавалерией идти за русскими. На правом фланге от Мюрата шел корпус Понятовского, направляясь к Борисову, на левом — вице-король Италии Евгений, направляясь к Рузе, а за Мюратом в почти непосредственной близости шли по той же столбовой Московской дороге, прямо на Можайск, корпус Нея, корпус Даву, на некотором расстоянии молодая гвардия и, наконец, старая гвардия с самим Наполеоном. Остальные войска шли позади старой гвардии.

Мюрат с кавалерией теснил русский арьергард, «опрокидывая его на армию», по выражению Винценгероде, а на третий день после Бородина, 28 августа (9 сентября), пришли известия, что Наполеон велел вице-королю Евгению пойти с четырьмя пехотными дивизиями и двенадцатью кавалерийскими полками в Рузу. Другими словами, правому флангу отступающей русской армии грозил обход.

Тарле писал: «Кутузову все-таки, по-видимому, казалось нужным что-то такое сделать, чтобы хоть на миг могло показаться, что за Москву ведется вооруженная борьба». Вдруг ни с того ни с сего, когда Милорадович отступал с арьергардом под жестоким давлением главных французских сил, 13 сентября приходит бумага от Ермолова. В этой бумаге, по повелению Кутузова, во-первых, сообщается, что Москва будет сдана, а, во-вторых, «Милорадовичу представляется почтить древнюю столицу видом сражения под стенами ее». «Это выражение взорвало Милорадовича, — говорит его приближенный и очевидец А.А. Щербинин. — Он признал его макиавеллистическим и отнес к изобретению собственно Ермолова. Если бы Милорадович завязал дело с массою сил наполеоновских и проиграл бы оное, как необходимо произошло бы, то его обвинили бы, сказав: "Мы вам предписали только маневр, только вид сражения"»[49].

13 сентября состоялся знаменитый совет в Филях, в избе крестьянина Севастьянова, жившего в ста метрах от Можайской дороги. Кутузов закончил Совет словами: «Вы боитесь отступления через Москву, а я смотрю на это как на провидение, ибо это спасет армию. Наполеон — как бурный поток, который мы еще не можем остановить. Москва будет губкой, которая его всосет». И фельдмаршал закончил совещание, встав и объявив: «Я приказываю отступление властью, данной мне государем и отечеством», — и вышел вон из избы.

Авангард русской армии 12 сентября остановился у Поклонной горы, в двух верстах от Дорогомиловской заставы. Из Москвы непрерывным потоком тянулись повозки и обозы, ехали и шли десятки тысяч жителей, спасаясь от «супостата». В Москве еще верили, что Кутузов готовит новую битву, поскольку мало кто знал о решении, принятом генералами в деревне Фили 13 сентября.

Барклай-де-Толли предлагал отступать к Владимиру. Были предложения отступать к Твери, чтобы перекрыть Наполеону путь на Петербург. Но Кутузов на совете в Филях решил отступить не на север, а на старую Калужскую дорогу.

Опять даю слово Ермолову: «В 10 часов вечера [13 сентября. — А.Ш.] армия должна была выходить двумя колоннами. Одна под командою генерал-адъютанта Уварова через заставу и Дорогомиловекий мост. При ней находился князь Кутузов. Другая колонна под начальством генерала Дохтурава проходила через Замоскворечье на Каменный мост. Обе колонны направлены через Рязанскую заставу. Переправы, тесные улицы, большие за армиею обозы, приближенные в ожидании сражения, резервная артиллерия и парки, и в то же время толпами спасающиеся жители Москвы до того затрудняли движение войск, что армия до самого полудни [14 сентября] не могла выйти из города»[50].

Замечу, что к полудню вышла не вся армия Кутузова, а лишь ее авангард. Если бы Наполеон захотел уничтожить армию противника, ему было достаточно послать разъезды легкой кавалерии, чтобы они подожгли город по периметру. Замечу, что Москва не была укреплена, и окраины ее почти не охранялись, так что французские кавалеристы могли сделать это без всякого противодействия противника. Французская артиллерия, действуя с Воробьевых гор и из Нескучного сада, доставала почти до Кремля. В места же большого скопления людей можно было послать поляков, говоривших по-русски и в русских мундирах. В результате вся армия Кутузова оказалась бы в огненном мешке.

Самое интересное, что Кутузов и его генералы смертельно боялись нападения врага в момент прохода Москвы. Согласно Ермолову: «Арриергард наш был преследуем; генерал Милорадович скорее отступал, потому что неприятель, усиливаясь против отряда генерал-адъютанта барона Винценгероде, показывая намерение ворваться в город, мог прийти в тыл арриергарду. Он послал сказать неприятельскому генералу Себастиани, что если думает он преследовать в самых улицах города, то его ожидает жесточайшее сопротивление, и, защищаясь, в каждом доме, прикажет он наконец зажечь город»[51].

Оценим анекдотичность ситуации: бравый Милорадович грозит сжечь город, как будто речь идет о Париже, а не о Москве. Причем он ничего не говорит о том, куда в случае пожара денется армия Кутузова. Любой самый посредственный генерал вермахта рассмеялся бы угрозе Милорадовича и выдал бы немецкий эквивалент русской пословицы «Напугал ежа голой ж…». А затем сжег бы Москву вместе с войсками Кутузова.

Но Наполеон испугался, что нахальный хохол сожжет Москву и испортит ему перспективу переговоров с царем. Даю слово Коленкуру: «Когда 14-го в 10 часов утра император был на возвышенности, называемой Воробьевыми горами, которая господствует над Москвой, он получил коротенькую записочку неаполитанского короля, сообщившую ему, что неприятель эвакуировал город и что к королю был послан в качестве парламентера офицер русского генерального штаба просить о приостановке военных действий на время прохождения русских войск через Москву. Император согласился на это»[52].

После этого Наполеон стал ожидать на Поклонной горе депутацию от «бояр», с которыми можно было бы оговорить условия оккупации Москвы.

Итак, французская армия вступила в пустой город. Утром 15 сентября Наполеон приехал в Кремль. Оттуда он писал Марии-Луизе: «Город так же велик, как Париж. Тут 1600 колоколен и больше тысячи красивых дворцов, город снабжен всем. Дворянство уехало отсюда, купцов также принудили уехать, народ остался… Неприятель отступает, по-видимому, на Казань. Прекрасное завоевание — результат сражения под Москвой».

Между тем еще вечером 14 сентября в городе начались пожары. Генерал Тутолмин, оставшийся в Москве, писал в Петербург Александру I, что пожары «были весьма увеличены зажигателями… Жестокости и ужасов пожара я не могу вашему императорскому величеству достаточно описать: вся Москва была объята пламенем при самом сильном ветре, который еще более распространял огонь, и к тому весьма разорен город».

Губернатор Ростопчин активно содействовал возникновению пожаров в Москве, хотя к концу жизни, проживая в Париже, издал брошюру, в которой отрицал это. В другие моменты своей жизни он гордился своим участием в пожарах как патриотическим подвигом.

Вот официальное донесение пристава Вороненки в Московскую управу благочиния: «2 (14) сентября в 5 часов пополуночи (граф Ростопчин) поручил мне отправиться на Винный и Мытный дворы, в комиссариат… и в случае внезапного вступления неприятельских войск стараться истреблять все огнем, что мною исполняемо было в разных местах по мере возможности в виду неприятеля до 10 часов вечера…»

В течение всего дня 15 сентября пожар разрастался в угрожающих размерах. Весь Китай-город, Новый Гостиный двор у самой Кремлевской стены были охвачены пламенем, и речи не могло быть, чтобы их отстоять. Началось разграбление солдатами наполеоновской армии лавок Торговых рядов и Гостиного двора. На берегу Москвы-реки к вечеру 15 сентября загорелись хлебные ссыпки, а искрами от них был взорван брошенный русским гарнизоном накануне большой склад гранат и бомб. Загорелись Каретный ряд и очень далекий от него Балчуг около Москворецкого моста. В некоторых частях города, охваченных пламенем, было светло, как днем. Центр города с Кремлем еще был пока мало затронут пожарами. Большой Старый Гостиный двор уже сгорел.

Настала ночь с 15 на 16 сентября, и все, что до сих пор происходило, оказалось мелким и незначительным по сравнению с тем, что разыгралось в страшные ночные часы.

Ночью Наполеон проснулся от яркого света, ворвавшегося в окна. Офицеры его свиты, проснувшись в Кремле по той же причине, думали спросонок, что это уже наступил день. Император подошел к одному окну, к другому; он глядел в окна, выходящие на разные стороны, и всюду было одно и то же: нестерпимо яркий свет, огромные вихри пламени, улицы, превратившиеся в огненные реки, дворцы, большие дома, горящие огромными кострами. Страшная буря раздувала пожар и гнала пламя прямо на Кремль, завывание ветра было так сильно, что порой перебивало и заглушало треск рушащихся зданий и вой бушующего пламени.

Наполеон молча смотрел в окно дворца на горящую Москву. «Это они сами поджигают. Что за люди! Это скифы! — воскликнул он. Затем добавил: — Какая решимость! Варвары! Какое страшное зрелище!»

В конце концов, император решил переехать в Петровский дворец, тогда стоявший еще вне городской черты, среди лесов и пустырей, что и сделал.

Еще двое суток, 17 и 18 сентября, бушевал пожар, уничтоживший около трех четвертей города. Пожары продолжались, и собственно редкий день пребывания французов в Москве обходился совсем без пожара. Но это уже нисколько не походило на тот грандиозный огненный океан, в который превратили Москву страшные пожары 14?18 сентября, раздувавшиеся неистовой бурей несколько дней и ночей сряду. Наполеон все время был в самом мрачном настроении.

Император ясно понял, что теперь заключить мир с Александром будет еще труднее, чем было до сих пор. Увы, до него и теперь не дошло, что царь не желал мириться с ним ни при каких условиях.

Александр I никогда не забывал о существовании «Любимой сестры». Екатерину III братец упек в Тверь, а при подходе французской армии она бежала в Ярославль и уже оттуда наставляла Александра: «Москва взята… Есть вещи необъяснимые. Не забывайте вашего решения: никакого мира, — и вы еще имеете надежду вернуть свою честь… Мой дорогой друг, никакого мира, и если бы вы даже очутились в Казани, никакого мира»[53].

Александр категорически заверил сестру, что мира с Наполеоном он не заключит ни в каком случае. Но Екатерина этим не удовлетворилась и 19 сентября снова написала брату: «Мне невозможно далее удерживаться, несмотря на боль, которую я должна вам причинить. Взятие Москвы довело до крайности раздражение умов. Недовольство дошло до высшей точки, и вашу особу далеко не щадят. Если это уже до меня доходит, то судите об остальном. Вас громко обвиняют в несчастье, постигшем вашу империю, во всеобщем разорении и разорении частных лиц, наконец, в том, что вы погубили честь страны и вашу личную честь. И не один какой-нибудь класс, но все классы объединяются в обвинениях против вас. Не входя уже в то, что говорится о том роде войны, которую мы ведем, один из главных пунктов обвинений против вас — это нарушение вами слова, данного Москве, которая вас ждала с крайним нетерпением, и то, что вы ее бросили. Это имеет такой вид, что вы ее предали. Не бойтесь катастрофы в революционном роде, нет. Но я предоставляю вам самому судить о положении вещей в стране, главу которой презирают»[54].

20 сентября Наполеон написал Александру I письмо и отправил его с Иваном Алексеевичем Яковлевым (отцом А.И. Герцена). Богатый московский боярин не сумел вовремя покинуть столицу и попросил французов помочь ему уехать из сожженной Москвы.

В письме говорилось: «Прекрасный и великолепный город Москва уже не существует. Ростопчин сжег его. 400 поджигателей арестованы на месте преступления. Все они объявили, что поджигали по приказу губернатора и директора полиции; они расстреляны. Огонь, по-видимому, наконец прекратился. Три четверти домов сгорело, одна четвертая часть осталась. Это поведение ужасно и бесцельно. Имелось ли в виду лишить его (Наполеона) некоторых ресурсов? Но они были в погребах, до которых огонь не достиг. Впрочем, как уничтожить один из красивейших городов целого света и создание столетий, только чтобы достигнуть такой малой цели? Это — поведение, которого держались от Смоленска, только обратило 600 тысяч семейств в нищих. Пожарные трубы города Москвы были разбиты или унесены…» Наполеон дальше указывает, что в добропорядочных столицах его не так принимали: там оставляли администрацию, полицию, стражу, и все шло прекрасно. «Так поступили дважды в Вене, в Берлине, в Мадриде». Он не подозревает самого Александра в поощрении поджогов, иначе «я не писал бы вам этого письма». Вообще «принципы, сердце, правильность идеи Александра не согласуются с такими эксцессами, недостойными великого государя и великой нации». А между тем, добавляет Наполеон, в Москве не забыли увезти пожарные трубы, но оставили 150 полевых орудий, 60 тысяч новых ружей, 1 600 тысяч зарядов, оставили порох и т. д.

В заключение Наполеон вновь делает попытку примирения — «одна записка от вашего величества, до или после последнего сражения, остановила бы мой поход, и я бы даже хотел иметь возможность пожертвовать выгодою занятия Москвы. Если ваше величество сохраняет еще некоторый остаток прежних своих чувств по отношению ко мне, то вы хорошо отнесетесь к этому письму».

Ответа Наполеон, естественно, не получил. Тогда император еще раз попытался кончить дело миром и 5 октября послал в ставку Кутузова генерала Лористона. И снова безрезультатно.

Тут я замечу, что Наполеон преувеличил число русских полевых орудий, оставленных в Москве, видимо, включая в них небольшие старые орудия. Зато при отступлении от границы до Москвы трофеями французов по русским данным стали как минимум 155 полевых пушек.

По приказу Кутузова русская армия первоначально отступала по Рязанской дороге. Достигнув Боровского перевоза, войска с утра 5 сентября круто повернули на запад и, совершив замечательный фланговый марш-маневр с Рязанской на Старую Калужскую дорогу, к 20 сентября вышли в район деревни Тарутино.



Отход и положение русской армии после оставления Москвы

«В результате этого маневра русские войска прикрыли Тулу, Калугу и другие южные районы, являвшиеся их продовольственной и военно-промышленной базой, заняли фланговое положение по отношению к противнику, создали серьезную угрозу его коммуникационным путям и, наконец, получили возможность для установления и поддержания прямых связей с русскими армиями, действовавшими на юго-западной границе»[55].

Риторический вопрос, а почему это не было сделано раньше, то есть Кутузов не повернул на Калугу из Бородина или Можайска?

Общая численность русских войск при отступлении в Тарутинский лагерь (на 23 сентября) составляла 62 420 человек. Кроме того, в составе армии имелось 7690 рекрут и 15 530 воинов московского ополчения.

После оставления Москвы артиллерия 1-й армии состояла из 12 батарейных, 16,5 легких и 7 конных, а артиллерия 2-й армии — из 6 батарейных, 8 легких и 3 конных артиллерийских рот. Артиллерийские роты 1-й армии были сведены в 9 полевых и одну резервную, а 2-й армии — в 4 полевых и также одну резервную бригады. Всего в армиях имелось 622 орудия. Личный состав артиллерии (на 23 сентября) определялся в 8959 человек, из которых: 278 штаб— и обер-офицеров, 736 унтер-офицеров, 7773 рядовых строевого и 172 рядовых нестроевого состава.

С объединением всех войск в 1-ю Западную армию начальником ее артиллерии был назначен генерал-майор артиллерии Левенштерн, являвшийся до этого начальником артиллерии при Кутузове. Генерал-майоры артиллерии Бухольц и Костенецкий, состоявшие начальниками артиллерии 1-й и 2-й армий, были определены помощниками Левенштерна. В ведении каждого из них оставалась ранее подчиненная им артиллерия, за состояние и боевую деятельность которой они по-прежнему несли полную ответственность.

В Тарутине особое внимание Левенштерна было обращено на восстановление специального артиллерийского резерва, подчиненного непосредственно главнокомандующему.

Впервые такой резерв был образован сразу же после Бородинского сражения в составе 30 батарейных, легких и конных рот (360 орудий) под командованием командира гвардейской артиллерийской бригады полковника Эйлера. В ходе последующих боевых действий он оказался частично израсходованным. Поэтому для его пополнения была изъята из корпусов часть артиллерийских рот и передана в подчинение полковника Эйлера. К началу ноября в резерве состояло 11 батарейных, 8 легких и 7 конных, а всего 26 артиллерийских рот.

Кроме восстановления резерва, перераспределению подверглась легкая артиллерия корпусов. Предписанием Кутузова от 6 сентября было приказано «распределить [ее] таким образом, чтобы всякий пехотный батальон, включая егерей, имел всегда при себе два легких принадлежащие ему орудия»[56].

Таким образом, Кутузов фактически вернулся к полевой артиллерии, упраздненной еще Павлом I. Дело в том, что в крупных сражениях типа Бородинского включение орудий в состав полков приводило к распылению легкой артиллерии по всему боевому порядку войск, к невозможности сосредоточить ее усилия на одном наиболее важном участке фронта. Но в данном случае, учитывая конкретные условия боевой обстановки, именно предстоящее контрнаступление с высокими темпами передвижения по плохим дорогам при осенней распутице, нельзя не признать его решение целесообразным.

Только при этом условии легкая артиллерия, имея постоянную помощь со стороны пехоты, могла бы быстро передвигаться, не отставать на марше и в свою очередь оказывать своим огнем необходимую поддержку пехоте. Но замечу, что в ходе контрнаступления это указание главнокомандующего выполнялось не буквально. В зависимости от обстановки, нередко имели место случаи, когда легкие артиллерийские роты действовали не расчлененно по два орудия, а в половинном и даже в полном составе.

Укомплектование артиллерии личным составом и лошадьми было основной и важнейшей задачей русского командования в подготовке артиллерии к предстоящим боям. Это неоднократно подчеркивал лично Кутузов. И это понятно. Достаточно сказать, что в одном Бородинском сражении потери русской артиллерии в людях убитыми, ранеными и пропавшими без вести составили 1830 человек, и в средствах тяги — 2442 лошади. В результате этого в артиллерийских ротах образовался большой некомплект в личном и конском составе. Только в 1-й армии в середине сентября он выражался в 708 человек рядовых (12 %) и 900 лошадей. Поэтому восполнение потерь было одним из условий, определявшим боеспособность артиллерии.

Источниками пополнения конского состава были официальные закупки, поступление лошадей из запасной артиллерии, пожертвование лошадей населением и, наконец, трофеи.

Пополнение артиллерии офицерским составом осуществлялось за счет выпускников 1-го и 2-го кадетских корпусов, военно-сиротского дома, дворянского полка, а также за счет юнкеров и фейерверкеров артиллерийских рот, произведенных в офицеры за отличия в боях. Всего за октябрь и ноябрь 1812 г. артиллерия армии пополнилась 64 офицерами, в том числе 47 выпускниками школ и 17 произведенными из унтер-офицеров.

Унтер-офицеры (фейерверкеры) пополнялись главным образом за счет выпускников двух учебных рот, находившихся в Петербурге.

Рядовой состав пополнялся за счет рекрут и ополченцев. Кроме того, и унтер-офицеры, и рядовые пополнялись за счет запасной артиллерии, гарнизонов крепостей и выздоровевших больных и раненых.

Тем не менее огромные потери в людском и конном составе и материальной части заставили царя прибегнуть к чрезвычайным мерам. Еще в начале войны 1812 г. военный министр принял решение по созданию артиллерийских резервов, обеспечивавших подготовку 10 тысяч артиллеристов, и конских резервов, обеспечивавших содержание 1250 артиллерийских лошадей. Но бюрократизм, косность и неповоротливость чиновничьего аппарата привели к значительной затяжке в выполнении этого решения. Фактически артиллерийские и конные резервы начали выполнять свои функции лишь в начале 1813 г., когда русская армия находилась уже за границей. Поэтому в контрнаступлении они своей роли не сыграли.

Обеспечение артиллерии необходимой матчастью происходило достаточно легко путем замены неисправных и восполнения недостающих орудий из запасных артиллерийских рот. Орудия, требующие только мелкого ремонта, исправлялись прямо в ротах. При этом по решению Кутузова общее количество артиллерии в армии осталось прежним — 622 орудия, в том числе 216 батарейных, 292 легких, 112 конных и два орудия морского полка. Наличие 70 % легких и конных орудий вполне отвечало требованию боевой обстановки и способствовало развертыванию военных действий в высоких темпах.

Уже к началу октября 1812 г. были полностью укомплектованы снарядами все артиллерийские роты, все подвижные артиллерийские парки и, кроме того, было закончено формирование 9 новых запасных артиллерийских парков.

Но Кутузов считал, что снарядов заготовлено недостаточно. В своем предписании начальнику штаба генералу Ермолову от 24 сентября он предлагал тщательно рассмотреть еще раз этот вопрос и сделать конкретные предложения. Выполняя это предписание, генерал Левенштерн по согласовании с Ермоловым представил главнокомандующему памятную записку, в которой выражал пожелание «сверх имеющихся теперь при армии полного комплекта… и запасных подвижных парков» дополнительно приготовить:

— на 18 батарейных рот — 12-фн ядер — 17 280; ?-пуд. гранат — 8640;

— на 23 легких роты — 6-фн ядер — 11 040; ?-пуд. гранат — 5520;

— на 9 конных рот — 6-фн ядер — 6480; ?-пуд. гранат — 3240, а всего 52 200 ядер и гранат.

В записке предлагалось эти снаряды наряду со снарядами, имеющимися в артиллерийских ротах и в подвижных парках, во время военных действий возить при армии в повозках подвижных парков, очищенных от «патронов и прочих тягостей»[57].

Кутузов, согласившись с Левенштерном, в предписании калужскому губернатору Каверину от 28 сентября распорядился заготовить эти снаряды на Модиновском, Дугиенском и Сукремлевском казенных заводах, находившихся в Калужской губернии под попечительством Каверина. Для наблюдения за выполнением заказа, а также для приемки изготовленных снарядов на заводы от армии был послан лейб-гвардии штабс-капитан Демидов.

До середины октября этот заказ не был выполнен, и когда стало ясно, что заготовленных снарядов вполне достаточно до конца 1812 г., Кутузов распорядился выполнение заказа приостановить, а изготовленные снаряды хранить при заводах до особых указаний.

Особо следует сказать об артиллерии ополченцев и партизан. На вооружении ополченцев в 1812 г. состояло некоторое число малосерийных и даже штучных пушек малого калибра, то есть от 3 фунтов и ниже. Так, в Санкт-Петербургском Артиллерийском музее[58] хранится ?-фунтовая медная пушка на лафете типа полевого. Ее калибр 40 мм, длина тела орудия 865 мм, вес 43 пуда. На казенной части ствола высечена надпись: «АЛЕКСЕЙ РОМАНОВИЧЪ ТОМИЛОВЪ 1812». В 1812 г. орудие находилось на вооружении одного из отрядов Петербургского ополчения, которым командовал Александр Романович Томилов.

Кроме того, в состав артиллерии ополчения включались легкие орудия гарнизонной артиллерии самых разных типов и калибров.

Дело в том, что губернаторы и губернские военные предводители, будучи ответственными за безопасность своих губерний, вооружали свои ополчения без ведома правительства.

Иной раз губернские предводители включали в состав своих ополчений артиллерийские роты, отставшие от своих войск. Так, начальник Калужского ополчения генерал-майор Шепелев содержал без согласия штаба 1-й Западной армии две полуроты 60-й и 61-й легких рот 2-й запасной артиллерийской бригады, потерявшие свои бригады[59].

В итоге народные ополчения были обеспечены артиллерией, хотя и немногочисленной. Так, в новгородском народном ополчении генерала Новака, состоявшем из 8 тысяч новгородских ополченцев, двух полков петербургского ополчения и трех батальонов морского полка, имелись две артиллерийские роты (пешая и конная), в составе калужского ополчения — 6 орудий, полтавского — 12 орудий, черниговского — 10 орудий, пензенекого (до 47 тыс. человек) — 4 орудия и т. д.

Что же касается партизанских отрядов, то они в силу характера выполняемых задач предпочитали действовать вовсе без артиллерии. Тем не менее наиболее крупные из них имели свою, хотя и немногочисленную артиллерию. Так, в октябре 1812 г. в отряде Дорохова, состоявшем из четырех батальонов пехоты и нескольких эскадронов конницы, имелось 8 орудий — 4 легких и 4 конных; в отряде Сеславина — 2 орудия (2-й конной роты) и т. д.

Наличие хотя и немногочисленной артиллерии в составе народных ополчений и партизанских отрядов положительно сказывалось на их боеспособности.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.737. Запросов К БД/Cache: 3 / 1