Глав: 2 | Статей: 9
Оглавление
Книга посвящена изучению главных событий русско-литовской войны 1512–1522 гг. — взятию Смоленска и битве под Оршей. На основании большого количества источников автор подробно рассматривает ход кампании 1514 г.: подготовку к войне, силы сторон, военные операции. Книга обращена к широкой читательской аудитории: к преподавателям и учащимся высших и средних учебных заведений, а также ко всем интересующимся как военной, так и общей историей Отечества.

Исследование выполнено при поддержке РГНФ, грант 15-21-01003 а(м)

На обложке: Сходный воевода поместной рати Государя всеа Руси великого князя Ивана III Васильевича (1462–1505). Рисунок Ю. Юрова

На днепровском рубеже

На днепровском рубеже

Линия обороны Литвы от восточного соседа опиралась на ряд крепостей: Орша, Мстиславль, Дубровна, Кричев, Речица, Мозырь. Центром этой оборонительной линии был Смоленск, на который и были направлены все три государевых похода. Но важное значение имели также другие крепости на Днепре, служившие плацдармами для угрозы тылам осадной армии противника под Смоленском. Поэтому для блокирования гарнизонов этих крепостей были отправлены несколько сотен поместной конницы. Под стенами днепровских цитаделей в первой половине 1514 г. и происходили первые стычки противников.

Известна окружная призывная грамота Сигизмунда от 24 мая 1514 г. о выступлении в поход на помощь Смоленску, в которой указывалось, чтоб все «были наготову на службу нашу на войну, и держали кони сытый и зброй чистый»[83]. В листах отмечался и срок, к которому должно прибыть ополчение: «…кождый со своим поветом, тогож часу, ничого не мешкаючи на кони воседали и до Менска тягнули, на рок, на день святого Ивана»[84]. День св. Иоанна Предтечи — это 24 июня. Листы касались «до князей, земян, бояр и панов» большинства поветов. Сам король выехал к месту сборов «месеца июля двадцать второго дня в суботу за неделю перед спасовыми запусты»[85]. До этого на совещании с панами-радами было принято решение оперативно направить «к замкам украинным» полторы тысячи «коней».

Под Мстиславлем, Друцком и Оршей литовцам зачастую удавалось рассеивать русские отряды («загоны»), но противопоставить главным силам «московитов» им было нечего.

Когда еще только начались мероприятия по сбору посполитого рушения, король уже поспешил 31 мая уведомить хана Менгли-Гирея о первых успехах литовского оружия. Как стало известно, пишет король, что «великий князь Московский люди свои под замок наш Смоленск прислал», то тут же якобы все паны «на конь всели» и на «неприятелеви потягнули». К Орше был отправлен передовой отряд («наперед отправили есмо некоторую суму войска нашего, который ж люди наши на Ръши (Орши. — А. Л.) положилися»[86]), которому удалось разбить передовой отряд «неприятеля нашого московского», численностью якобы в 2000 чел.[87] Самое интересное, что в письме перечисляются имена убитых московских воевод: «Василя Ивановича Шадрина, а Игнатя Салтыкова, а Андрея Ивановича, и инъших многихъ языков поймали». Среди томицианских бумаг сохранилось письмо Перемышльского епископа, написанное между 12 и 23 апреля, в котором говорится о планах направить к Смоленску пятисотенный отряд «служебных» под командованием Спергальдта. Если Спергальдту не удастся пробиться в город, писалось в послании, он должен будет засесть в Орше и оттуда делать вылазки на врага[88]. Во второй половине мая наемники уже были под Оршей. Никаких других крупных военных отрядов в это время там не было. Таким образом, русский отряд разбили наемники, только что прибывшие к месту службы. Сам по себе этот факт не вызвал бы большого удивления, если бы не одно обстоятельство: в документах упоминается «Спергальдт с пехотой», т. е. говорится только о пеших воинах. Сложно понять, каким образом пехотинцам-«драбам» удалось нанести ощутимые потери конным подразделениям. Возможно, в лесистой местности близ Орши была сделана засада либо же беспечных всадников захватили в одной из деревень.

На самом деле успехи передовых королевских отрядов были значительно скромнее. Был разбит один из «загонов», отправленных под Оршу с разведывательной целью. Воеводы, упомянутые в письме, занимали низкий ранг в иерархии (на вторых и третьих местах). Воевода В. И. Шадрин ранее упоминается в полку Правой руки малой рати на Вошанах, а затем в тульской армии вторым воеводой в Сторожевом полку[89]. Упомянутый Игнатий Салтыков не был ни убит, ни пленен: в 1514 г. он действительно числился как второй воевода Правой руки в рати кн. Б. И. Горбатого и М. Ю. Захарьина[90], отправленной к Мстиславлю. Но в 1519 г. его имя упомянуто в числе воевод Передового полка, шедшего на Витебск[91]. Андрей Иванович — это, очевидно, тот самый «князь Анъдрей Иванов сын Палецкий», который упомянут в литовском реестре пленных как пойманный «под Смоленьском»[92]. Конечно, крымскому хану имена убитых воевод ничего не говорили — Сигизмунд привел их для иллюстрации значимости победы, не задаваясь вопросом о знатности командиров. Либо Сигизмунду принесли ложные сведения о гибели командиров русских отрядов, либо он сознательно преувеличил, просто обозначив как убитых имена известных по разведсводкам воевод.

После одной из стычек к Сигизмунду был прислан знатный пленник «на имя Ратая Иванова сына Шираева»[93]. В ходе расспроса (не без применения пытки) Ратай рассказал о переписке Василия Ивановича с ногайскими татарами с целью якобы нападения на Крым.

В письме от 26 июля Сигизмунд пишет о еще одной победе: «Князь Мстиславский выиграл славную победу, разбив и пленив более трех тысяч московитов, напавших на его владения»[94]. Опять же более чем сомнительной выглядит победа над 3000 «московитов» роты «служебных» и несколько сотен обороняющихся жителей Мстиславля. В актах Литовской Метрики есть жалованная королевская грамота Мстиславскому князю Михаилу Ивановичу Жеславскому, датированная 29 декабря 1514 г. В ней нигде не упомянута в качестве заслуги победа над «московитами». Наоборот, говорится о том, что «бояре его и люди мстиславскии ему к обороне помочи бытии не хотели»[95].

Анализируя «томицианские акты» и акты Литовской метрики, можно заметить интересную деталь: Сигизмунд постоянно уверяет свих адресатов в том, что его армия уже вот-вот соберется, что уже посланы передовые полки, которые уже добились ряда значительных успехов, и что в ближайшее время ожидается деблокирующий Смоленскую крепость удар. Явный политический окрас таких посланий вынуждает историка постоянно перепроверять содержащуюся в письмах информацию. Мы видим типичные бахвальные королевские речи в ситуации, когда обороноспособность ВКЛ оставляла желать лучшего. Московские войска безнаказанно осаждают Смоленск, их отряды хозяйничают у Друцка, Минска, Борисова, Орши и Мстиславля. Тем не менее небольшие стычки с русскими «загонами» возводились в ранг значительных военных достижений.

Однако к 31 июля все тактические победы над отдельными отрядами «московитов» в конечном итоге были нивелированы поражением стратегического масштаба: с падением Смоленска, а также с последующими капитуляциями крепостей Мстиславля, Дубровны и Кричева образовалась зияющая дыра, в которую могли хлынуть московские отряды. Но для захвата большой территории от Днепра до Друи и Березины нужны были значительные силы, а их у великого князя Василия III не было. К тому же на Днепре оборонялась Орша, гарнизон которой был усилен наемниками. Первоочередной задачей перед воеводами стояла защита днепровского рубежа. На друцкие поля были отправлены отряды, которые, помимо разорения территории, занимались сбором разведывательной информации. Уже меньше чем через месяц, в конце августа, произошли первые стычки с наступавшим польско-литовским войском, а 8 сентября состоялась битва, в которой русская полевая армия была разбита.

Русская армия под Оршей

Количество русской конницы в сражении — один из основных вопросов Оршанской битвы. Многочисленные рассуждения на данную тему продолжались и продолжаются в трудах как отечественных, так и зарубежных историков. Причина этого явления достаточно проста: при отсутствии документальных свидетельств и крайней скудности Источниковой базы исследователи часто «вынуждены» обращаться исключительно к нарративным свидетельствам, а они, как известно, в большинстве случаев грешат завышенными показателями. Битва под Оршей не стала исключением в информационно-пропагандистском поле XVI в. Цифра «восемьдесят тысяч человек» (ex octoginta milibus hominum), обозначившая численность разгромленных врагов-схизматиков, впервые прозвучала в послании Сигизмунда I венецианской сеньории от 12 сентября, через четыре дня после сражения[96]. Позже эту цифру подхватили почти все европейские издания, хроники и летописи, а позднее растиражировали историки.

После взятия Смоленска государь «сам с силою надвигся к Дорогобужу, а многих князей и воивод с силою постави от литвы по дорогам к Смоленску стерегучи». В сторону Орши двинулись несколько сводных отрядов «Литовские земли воевать»[97]. В начале июня в Великих Луках стала формироваться группировка из десяти воевод для похода к Орше, куда уже из-под Смоленска выдвинулся полк кн. М. Л. Глинского: «июня в 7 день послал князь великий на Луки Василья Сергеева сына Левашова. А велел с Лук Великих итти воеводам на Литовскую землю к Орше по полком…»[98].

Сформированная под командованием боярина кн. В. В. Шуйского великолуцкая армия не являлась крупным соединением. Об этом говорят назначения на командные посты. В условиях господства местничества было невозможно, чтобы многочисленные полки возглавили незнатные головы и дворяне. Так, в полк Левой руки в качестве товарища И. С. Колычева приказано вообще послать «сына боярского, кого будет пригоже». Это свидетельствует о том, что численность одного из соединений армии не могла превышать нескольких сот человек (простой «сын боярский» по статусу мог руководить сотней-другой воинов), а вся группировка, следовательно, могла насчитывать всего до 2000–3000 чел. Рать в Великих Луках набиралась с новгородско-псковских земель в то время, когда главная армия была уже под Смоленском.

Задача «великолуцкого» отряда — тревожить литовцев на оршанском направлении, а потом, в августе, соединиться с полком кн. М. Л. Глинского. Но на пути в Оршу, под Смоленском, произошли перемены как в командовании, так и в составе сил: расформирован Сторожевой полк, командующий великолуцкой ратью переведен на должность наместника: «а во граде оставил в Смоленске боярина своего и наместника князя Василия Васильевича Шуйского и воевод своих многих со многими людми (выделено мной. — А. Л.)». Сохранился разряд новосформированной группировки, однако он дошел до наших дней явно не в полном составе: в нем отсутствуют соединения Ивана Андреевича Челядина и других воевод, которые подошли к Орше в первых числах сентября. С июня до сентября под Оршей количество воевод сократилось почти в два раза; был расформирован также Сторожевой полк. Численность небольшой великолуцкой рати, отправленной в июне 1514 г., в конечном итоге еще уменьшилась. Корпус М. Булгакова-Голицы и его брата, Дмитрия Ивановича Булгакова, разделившись на мелкие отряды-«загоны», действовал под Борисовом, Минском и Друцком.

После капитуляции Смоленска у Орши появился отряд кн. М. Л. Глинского. Перед этим у князя Михаила Львовича состоялся разговор с великим князем. Ливонский агент в своем донесении сообщает: «Несколько дней герцог Михаил (Глинский. — А. Л.) находился в замке, координировал все действия и владел замком, а затем снова поехал к Московиту и вел с ним разговор: «Милостливый великий князь Московский, сегодня я дарю тебе Смоленский замок, которого ты долго добивался, что ты подаришь мне [в ответ]?» На это радостно [ответил] Московит: «Раз ты мне его даришь, я дарю тебе княжество Литовское и обещаю тебе, что моя голова не успокоится, пока я не доставлю тебя на место»[99]. То же самое сообщает С. Герберштейн: великий князь «не исполнил своих обещаний, а когда Михаил напоминал ему об условии, только тешил его пустой надеждой и обманывал. Михаил был тяжело оскорблен этим»[100]. Позже оскорбленный князь принял решение вновь перейти на службу литовцам.

Князь, так и не ставший наместником Смоленска, затаил обиду на Василия III и стал переписываться с Сигизмундом. Источники подтверждают версию о готовившейся измене — в них неоднократно говорится о сношениях кн. М. Л. Глинского с надворным маршалком Яроцким и с самим великим князем Литовским через агента Трепку и дворянина Юрия Ежовского, приезжавшего под Смоленск с дипломатической миссией[101].

В конце августа кн. М. Л. Глинский, предупредив Сигизмунда, решился бежать, поскольку надеялся, «что при содействии друзей, которые были у него тогда при дворе, легко сумеет вернуть его милость, он послал к королю одного верного человека». Король повелел выдать охранную грамоту, однако князь Глинский потребовал подтверждения у королевских советников, рыцарей Георгия Писбека и Иоанна фон Рехенберга[102]. Но связной князя был схвачен и с пытки рассказал о тайной переписке князя. До нас дошла интересная запись Архангелогородского летописца о поимке беглеца. Князь М. И. Булгаков-Голица «всед на борзо конь со всем двором и з детми боярскими великого князя» бросился в ночную погоню. Воевода с отрядом засел в засаде возле «приметного моста». «И бысть в четвертую стражу нощы, оже князь Михайло Глинской едет один наперед своих дворян за версту. И пойма его князь Михайло Голица со своими дворяны, а дети боярские великого князя, которые были… на стороже, и те переймали дворян Глинского»[103].

У князя Глинского нашли подметные письма, доказывающие его тайные сношения с Сигизмундом Казимировичем. После того как измена раскрылась, для русского командования стало очевидным, что в ближайшее время придет и сам Сигизмунд с крупным войском. Корпус Г. Ф. Давыдова и И. А. Челядина, выделенный великим князем из состава смоленской армии, должен был усилить рассеянную по территории противника группировку. Это войско прикрывало смоленское направление в то время, пока дворянские отряды собирались на Днепре. В распоряжении также содержался указ собрать рассредоточенные по литовской территории отряды на Днепре «и всем воеводам за собою идти»[104].

Несмотря на то что не сохранилось полковых воеводских росписей русских корпусов, сосредоточенных к сентябрю 1514 г. у Орши, все же существуют несколько методов определения численности войск.

В двух корпусах бояр и воевод И. А. Челядина и М. И. Булгакова-Голицы насчитывалось до 14–15 воевод. По разрядным книгам известно, что каждый воевода, в зависимости от ранга, руководил «головами», командирами «сотен», подразделений поместной конницы[105]. К 1560-м гг. в полевых войсках в среднем на каждого воеводу приходилось по 4–5 сотенных голов[106]. Вряд ли в начале XVI в. воеводы могли руководить большим числом воинов, чем в годы апогея развития поместной системы. Если принять во внимание, что поместные «сотни» под командованием «головы» могли насчитывать от 100 до 200 чел., то примерные размеры объединенной оршанской группировки будут варьироваться от 7000 до 14 000 бойцов.

Помимо этого способа, есть другой, позволяющий выявить не только примерную численность, но и структуру армии. Первостепенное значение для реконструкции имеют списки русских пленных битвы под Оршей. Всего удается насчитать 193 имени служилых людей, пленников Оршанской битвы. Привлекая методы статистического анализа, приведенное число можно рассматривать в качестве своеобразной выборки участников сражения с московской стороны. Важно отметить ее случайный характер. При беспорядочном отступлении после разгрома под Оршей пленниками становились разные лица, начиная от главных военачальников и заканчивая рядовыми детьми боярскими. Рассматриваемая выборка дает возможность определить состав русской армии.

В общем итоге по спискам пленных, родословцам и актовому материалу можно насчитать 18 территориальных групп поместной конницы, которые принимали участие в сражении. За исключением представителей нескольких знатных фамилий, выступавших, вероятно, в качестве воевод, среди пленников не удается обнаружить выходцев из крупнейших групп служилых людей центра страны: Москвы, Переславль-Залесского, Юрьева, Ростова, Владимира, Ярославля, Белоозера и Рязанского княжества. Не были задействованы в этой битве, видимо, и удельные центры с развитым вотчинным землевладением: Дмитров, Кашин, Бежецкий Верх, Углич.

Значительное число пленников принадлежало к костромской (и соседней галицкой), а также муромской корпорациям. Удается насчитать не менее 13 имен костромских детей боярских (6,7 % от общего количества пленных) и 12 возможных муромцев (6,2 %).

Полноценное участие в битве можно отметить всего для нескольких «служилых городов»: Новгород и Великие Луки, Кострома (с Галичем), Муром, Волок Ламский, возможно, также Тверь, Можайск и Коломна. В случае с новгородской, костромской, муромской и волоцкой группами можно предполагать наличие у них собственных воевод. В Оршанской битве они были представлены как дворовыми, так и городовыми детьми боярскими по аналогии с организацией «ратей» удельного времени. Компактной группой в Оршанской битве был представлен Волок Ламский. Участвовали в этом сражении также отряды тверских, можайских и вяземских детей боярских. Определенное число пленных были выходцами из Боровска, Серпухова, Тарусы и Алексина, а также из удельных Брянска, Калуги и Ржевы Володимеровой.

Группы представителей других корпораций отличались разрозненностью и были представлены небольшим количеством людей. Возможное представительство суздальцев, например, ограничивалось всего двумя именами (1,03 % от выявленных пленных). Из них невозможно было бы сформировать полноценные воинские единицы и сохранять территориальную структуру. Скорее, служилые люди из разных «городов», в том числе удельных, были искусственно объединены без учета их территориальной принадлежности.

Разнообразие западных уездов, примыкающих к Смоленску, и почти полное отсутствие представителей многочисленных территориальных групп центра страны свидетельствуют о том, что в «далний» поход были отмобилизованы имеющиеся в наличие воинские силы, без созыва характерных для крупных походов общевоинских сборов. Разрядные записи показывают, что русская армия в Оршанском походе состояла из двух основных частей: часть полков выдвигалась из Смоленска, другие («новгородская рать») шли на соединение с ними из Великих Лук. Это объясняет численное преобладание новгородцев. Задержавшиеся в Смоленской земле и приграничных литовских районах отряды служилых людей из центральных уездов заметно поредели. Некоторые из них, вероятно, вернулись домой. Воеводам приходилось доукомлектовывать «личный состав» армии.

Основную ударную силу составили новгородские помещики. Среди пленников можно идентифицировать 61 имя. Вероятно, общее число подобных примеров было даже большим. Представители Северо-Запада (вместе с луцкими помещиками) дали не менее 33,2 % от всех известных пленников, явно превалируя в объединенной русской армии.

Рассматривая составленный список пленных как социологическую выборку состава русской армии, можно попытаться определить ее численность, привлекая данные новгородских писцовых книг, особенно писцовой книги Водской и Деревской пятин конца XV — начала XVI в. Если принять во внимание, что 22,8 % от выявленных пленных относились к помещикам Водской и Деревской пятин, в которых в начале XVI в. числилось до 1250 чел.[107], то общая численность всех служилых людей — участников рассматриваемого сражения вместе с татарами и без учета «простых мужиков» в соответствии с принципом пропорции могла достигать 5500 человек[108]. С учетом боевых слуг (1 слуга у 1 помещика)[109] эта цифра возрастает до 11 000 бойцов.

В любом крупном походе не могли принимать участие все числившиеся в той или иной корпорации лица. С учетом единичных случаев уклонения от службы эти цифры, однако, могли отражать близкую к действительности картину. Новгородские же полки не были задействованы в предшествовавшей кампании и могли быть полноценно укомплектованы. Количество служилых татар в 1510-е годы, когда Поволжье и Сибирь не входили в состав России, не измерялось тысячами. Мещерские татары Сивиндук-мурзы Мадыхова были представлены в войске несколькими сотнями (не более 400–500 человек, возглавляемых 5–6 мурзами)[110].

Если взять полную численность всех 18 служилых корпораций, участвующих в битве, то, по данным разрядов 1556–1572 гг., с учетом боевых слуг все они могли выставить максимум до 14 000 – 16 000 бойцов, а с учетом некомплектности войска («а инии в отъезде были») последняя цифра может быть снижена до 11 000.

Таким образом, три метода дают в конечном итоге похожие цифры — максимум 11 000 бойцов. В пропагандистской литературе численность «московитов» была увеличена более чем шесть раз.

Польско-литовское войско под Оршей

В сочинении Станислава Гурского приводится общая численность польско-литовского войска, принявшего участие в Оршанской битве, в «30 000 конницы, три тысячи пехоты» (cujus non amplius XXX milia equitum, peditum tria milia fuere)[111]. Именно эта цифра и использовалась впоследствии в традиционной историографии. Но в других источниках можно встретить иные цифры: 35 000, 30 000, 25 000, 17 000, 16 000[112]. В одном источники едины: литовское войско было значительно усилено «поляками и иностранными воинами». Таким образом, хронистами XVI в. размеры королевской армии были определены в рамках 16 000 – 35 000 человек. Наличие такого разброса оценок указывает на серьезную проблему в исследовании.

Исследователи не обращали внимания на сохранившиеся «реестры» и «листы», датированные апрелем — июлем 1514 г., а между тем они представляют очень важный и ценный источник по изучению польско-литовской армии в битве 8 сентября 1514 г.

Попытаемся выделить отдельные воинские контингенты и выявить, наконец, примерную численность армии, которая была выставлена ВКЛ в сентябре 1514 г.

Во второй половине 1513 г. на совещании с панами-радой в Мельнике и Вильно планировалось нанять огромный контингент — 10 000 польской конницы и 2000 пехоты[113]. Но к марту 1514 г. вследствие неудовлетворительного состояния казны было решено снизить число наемников до 7000 воинов. На уплату жалования наемникам вводился налог, названный в документах «поголовщина» или «серебщина».

Угрожавшая Великому княжеству Литовскому опасность заставила обратиться за военной помощью к Королевству Польскому. В марте 1514 г. к коронной раде было отправлено посольство Александра Ходкевича и каноника Стефана Щепана, через которое обещалось закрепить союзом все прежние «списы» относительно подтверждения унии в случае оказания военной помощи. Интересно, что польская рада, по замечанию М. В. Довнар-Запольского, в ответах говорила «о помощи против врагов королю, но не собственно Литве, оттеняя тем персональность унии…»[114]. Коронные сенаторы объявили, что у них на службу принято больше воинов, чем необходимо для военных нужд. На помощь королю обещали прийти также рыцари-добровольцы, выезжавшие «на свои пенези». Что касается унии, то дело не продвинулось дальше предварительных переговоров.

Итак, сколько же наемников участвовало в битве?

Сохранились «записи о роздаче подскарбием платы ротмистрам за наем служебных людей» от 29 апреля 1514 г., позволяющие уточнить количество наемников[115]. Записи несколько отличаются от предварительного списка рот от 10 апреля — в них перечисляются 2063 конных, 2000 пеших. Подскарбий дворный Великого княжества Литовского выплачивал жалование «служебным», которые через четыре месяца окажутся на Оршанском поле:

Кавалерийские роты (в скобках количество «коней»): Я. Сверчовского (30), Луковского (200), Слижицкого (200), Гонборка (200), А. Боратинского (200), Я. Боратинского (200), Н. Кржоновского (200), С. Гинка (200), Долузского (200), Сецикновского (200), Цетрица (100), Лущовского (100).

Драбские роты (в скобках количество драбов): Бабалецкого (200), Шторце (200), Искры (200), Шимки Кулгавого (200), Суходольского (200), Зебрыдовского (200), Сивохи (200), Чистовского (200), Е. Пятровского (200), Переменского (200).

В этом списке уже не упоминается имя командира пехоты Яна Спергальдта, но по-прежнему перечислены его ротмистры. Спергальдт вместе с другим ротмистром — Яном Гротгутом — возглавил наспех сформированный в Великом княжестве Литовском отряд из 460 «служебных», без промедления направленных на помощь Смоленску.

В письме Сигизмунда коронному скарбнику Андрею Костелецкому от 20 мая приложен новый список наемников, которым великий князь Литовский послал листы и деньги[116]. Список содержал в себе 8 рот конницы и 5 рот пехоты (1600 конницы и 1000 пехоты):

Кавалерийские роты: К. Мацжиовского (200), Н. Гноенского (300), Кожмировского (200), Дамбровского (200), Виельчинского (200), Гизицкого (200), Гламбовского (200), Русецкого (100).

Драбские роты: Кржикацкого (200), Борунецкого (200), Бистржегивского Оцки (200), Рапаты (200), Бернарда Потоцкого (200).

В вербовочных списках наемников можно встретить таких профессионалов, как ротмистры Дамбровский, Рапата и Шимка по прозвищу Колченогий (Кулгавый), активно участвовавших в войнах начала XVI в. Среди списков «служебных» можно найти и ветеранов, например, ротмистры Сецигновский и Искржицкий числились в наемниках еще в 1489–1506 гг. Сам гетман Януш Сверчовский проходил в списках ротмистров с 1489 г.[117]

Со слов епископа Петра Томицкого, король приказал тем, кто уже прибыл в Берестье, двинуться к Минску, куда, согласно оговоренным срокам (т. е. день св. Иоанна Крестителя — pro festo S. Joannis Baptiste), должно было подойти и посполитое рушение[118].

Получается, что общее число наемников (6663 чел.) почти сходится с количеством, оговоренным на сейме в феврале–марте 1514 г. (7000 чел.), выставленных на собранную «поголовщину»[119].

Великое княжество Литовское в силу особенностей экономического развития не могло обеспечить свои вооруженные силы большим количеством наемных частей даже в трудное для страны время.

С одобрения Сената Королевства Польского в помощь Великому княжеству Литовскому предполагалось сформировать отряд из воинов, которые оказались избыточны для охраны Польши, а также из тех, кто снаряжался на деньги королевского двора и знатными вельможами добровольно.

Польские источники упоминают «на войне московской гуф знатный и благородный», состоящий из представителей как великопольских, так и малопольских родов. Под руководством 26-летнего Яна Тарновского на войну с «московитами» отправились «почты коронные» его братьев (Спитека и Станислава), Тенчинских (Анжея, Станислава и двух Янов), Пилецких (Ян, Станислав и два Миколая), Кмитов (Петр и Станислав), Зборовских (Ян, Мартин и Петр), Иеронима Ярославца, Остророгов, Зарембовских, Чарнковских, Слупецких[120]. Всего на битву вышли не более 2000 польских «добровольцев» в битве.

Помимо польских добровольцев, в битве принимала участие королевская хоругвь. Еще в 1500 г. в надворную хоругвь из Польши, Моравии и Силезии было нанято 460 «служебных». А в 1503 г. она состояла уже из 788 коней и 263 пехотинцев[121]. По Томицианским бумагам известно, что «над придворной когортой начальствовал Альберт Самполинский»[122]. От периода подготовки к военной кампании 1514 г. сохранились сведения о снаряжении отряда из 500 «придворных дворян», которым было выплачено фиксированное вознаграждение в размере 3 злотых (1 копейка и 12 грошей) за каждого снаряженного «коня» (это на 1 злотый меньше, чем наемникам). В надворной хоругви числились и видные представители польского рыцарства Миколай Оциеский и Вавжинец Мышковский[123].

Подсчитать количество солдат Великого княжества Литовского, принимавших участие в битве, крайне сложно. Повествовательные источники называют цифры от 12 000 (С. Сарницкий) до 16 000 чел. (И. Деций, М. Стрыйковский).

С земель Литовского княжества предполагалось собрать хоругви следующих областей (в скобках указаны должностные лица на тот момент): Виленского воеводства[124] (воевода Николай Николаевич Радзивилл), Гродненского и Ковенского поветов[125], Троцкого воеводства[126] (воевода и маршалок надворный Григорий Станиславович Остикович), земли Жемойтской (пан Станислав Янович Гаштольд), Волынской земли (маршалок Волынской земли Константин Иванович Острожский), Дорогичинского и Бельского поветов воеводства Подляшского[127] (воевода Витебский и Подляшский Иван Семенович Сапега), Берестейского повета (староста Берестейский Юрий Иванович Ильинич), Владимирского повета (староста Владимирский Андрей Александрович Сангушка), Новогрудского повета (воевода Новогрудский Ян Янович Заберезинский), Каменецкого повета (князь Семен Чарторыский)[128], Городенского повета (воевода Городенский Юрий Николаевич Радзивилл Геркулес), Минского повета, княжества Пинского (князь Пинский[129] Федор Иванович Ярославич).

Кроме всего прочего, своих воинов должны были прислать княгини Александорова и Слуцкая, митрополит Иосиф II Солтан, князья Свирские и Гедроцкие, князь Федор Чарторыский, князь Юрий Дубровицкий, князь Юрий Зенович, князь Федор Жославский. В отношении двух последних князей имеются особые указания. Жославскому предписывается самому прибыть в Минск («абы до Менска ехал»), а пан Зенович с отрядом должен был стоять на южном направлении («абы до Могилева ехал»).

Если взять роспись («полис») войска 1528 г., по самым оптимистическим прогнозам, численность посполитого рушения с указанных округов, которые затрагивал призыв, включая почты князей-магнатов и панов-рады[130] («листы до панов рад» были также отправлены), могла достигать 14 000 – 16 000 чел. Эту цифру следует считать «мобилизационным максимумом». В реальности численность армии была меньше списочной численности за счет не явившихся по разным причинам, уклонившихся от службы, оставленных в гарнизонах или посланных в другие районы. Итак, с указанных земель можно было собрать до 16 000 воинов.

К 15 июня, т. е. за неделю до окончания срока сборов, князь Василий Полубенский явился со своим почтом в 50 коней[131] и одним из первых с отрядом в 526 конных (в том числе 94 «рацея» и 100 «ляхов Вольского») и 100–115 пеших выдвинулся в район боевых действий[132]. Другой «дворянский реистр» датирован также 15 июня, принесен «от пана Яна, маршалка земского з Вилни» (имеется в виду, скорее всего, Ян Николаевич Радзивилл). В нем перечислены 518 «коней»[133]. Реестр, составленный 18 июля, перечисляет всего чуть более 1200 чел. дворян, явившихся на сборный пункт[134].

Даже спустя почти месяц после окончания срока сборов посполитое рушение, за исключением небольших контингентов, так и не собралось. Это была достаточно распространенная для XVI в. ситуация, когда на призыв являлась небольшая часть ополчения (так было в 1512–1513 гг., во времена Стародубской войны 1534–1537 гг. и в русско-литовскую войну 1563–1570 гг.). За первую половину XVI в. шляхта ни разу не прибывала к месту сбора в точно установленный срок. Имелись случаи и уклонения от службы, и значительной задержки со сборами, несмотря на принятое решение жестоко карать тех, кто не поспеет к сроку на военную службу[135].

Подтверждают очень низкую явку на сборы и письма епископа Перемышльского Петра Томицкого и короля Сигизмунда Казимировича, датируемые 18–26 июля[136]. В них указываются такие негативные качества, как медлительность и лень шляхты. Отметим, что письма написаны спустя месяц после окончания срока сборов. Вообще, при чтении немногочисленных свидетельств о мобилизации в 1514 г., можно найти подтверждения словам С. Герберштейна, писавшего: «Если им (литвинам. — А. Л.) откуда-нибудь грозит война и они должны защищать свое достояние против врага, то они являются на призыв с великой пышностью, более для бахвальства, чем на войну, а по окончании сборов тут же рассеиваются» [в другом месте: «как только дело доходит до выступления (из лагеря), один за другим являются к начальнику, придумывая всевозможные отговорки, откупаясь у начальника деньгами, и остаются дома»][137].

Явно раздраженные нотки в посланиях великого князя Литовского и епископа Петра Томицкого, касающихся промедления со сборами, могут служить подтверждением того, что численность посполитого рушения существенно не возросла к концу августа, когда войско выдвинулось к Орше. Армия Сигизмунда начинает движение лишь после того, как к ней присоединились хоругви поляков-добровольцев, «охочие гуфы».

Итак, нет никаких оснований считать, что в поход выступило 14 000 – 16 000 посполитого рушения. Наоборот, при подробном рассмотрении вырисовываются очень низкие показатели сборов.

Помимо боевых частей, в походном войске присутствовало большое количество прислуги — «обозная челядь». Но ее численность нам неизвестна, и подсчитать даже приблизительное количество не представляется возможным.

В войске присутствовали небольшие саперные подразделения под руководством Яна Башты[138], которым позже удалось соорудить переправу через Днепр — понтонный мост шириной не менее 3 м.

Если учитывать «почты» панов-рады (некоторые отряды знатных вельмож могли насчитывать по нескольку сотен воинов), которые не фигурируют в сохранившихся реестрах 1514 г., то ориентировочные вычисления показывают, что в Борисове к 30 августа могло собраться в самом лучшем случае половина от планируемого количества — не более 7000–8000 литовского ополчения.

Таким образом, верхний предельный размер объединенной армии в 1514 г. мог быть примерно следующим:

Польский и наемный контингенты

— до 6663 чел. наемников (из них 3000 пехоты),

— до 500 чел. в надворной хоругви Войцеха Самполинского,

— до 2000 чел. польских добровольцев Яна Тарновского;

Посполитое рушение

— до 8000 чел. (поветовые хоругви, отряды магнатов и почты панов-рады).

Всего на смотре на борисовских полях могло присутствовать до 16 000 – 17 000 чел.

Самое интересное, что приведенные вычисления подтверждают два источника, не привлекавшие ранее внимание историков. Незадолго до битвы, командором Мемеля было написано письмо для великого магистра о положении на русско-литовском фронте. Оно происходит из собрания бумаг Кенигсбергского (Прусского) тайного архива. В основу своих донесений мемельский командор положил сведения, полученные им от литовского информатора («писал вашему достоинству новые новости: те, что я достоверно не мог узнать, я не хотел от себя писать»): «И король, как сказывают, имеет 12 тысяч чужеземного народа, и должны ещё прибыть 5 тыс., и также было много народов: литовцев, русинов, татар, жемайтов и других народов»[139]. Обратим внимание на дату письма — 3 сентября 1514 г. Значит, полученные известия относятся к концу августа (новости дошли до адресата за несколько сотен верст), ко времени окончания сборов польско-литовского войска. Под «чужеземными народами», очевидно, подразумевались польские добровольцы и наемное войско. Наконец, по словам Станислава Сарницкого, Сигизмунд Казимирович собрал в поход 2000 «поляков добрых збройных, Литвы 12 000, пехоты 3000», т. е. всего также 17 000 воинов[140].

Косвенно на небольшой размер объединенной армии указывают и сами описания хронистов XVI в., но подробнее об этом будет сказано ниже. Обращение к вопросам «военной логистики» также полностью подтверждает выдвинутое предположение о небольшом размере литовского контингента в Оршанской битве.

Вполне закономерен вопрос: откуда же взялись цифры нарративных свидетельств в 25 000, 30 000, 33 000, 35 000 воинов? Очевидно, здесь мы сталкиваемся с отголосками пропаганды канцелярии Сигизмунда Казимировича. Следует обратить внимание на условия, при которых создавалась масштабная ягеллонская пропаганда. Рассказывая о разгроме «москвы», численность которой «всем известна» (80 000), необходимо было продемонстрировать европейцам (в том числе и потенциальным врагам — тевтонскому магистру, например) грандиозность сражения, показать сильную духом армию короля, сплоченную общими интересами и ненавистью к тьмочисленным варварам. Вообще, в публицистике тех лет отсутствует какая-либо целостная картина состояния польско-литовской армии. Даже в своих письмах и посланиях Сигизмунд не придерживался единых цифр. Данные брались совершенно произвольно, и вряд ли у нас имеются основания доверять тем или иным сведениям, вышедшим из-под пера королевской канцелярии с одной целью — произвести грандиозное впечатление.

Таким образом, мы полагаем, что заявленная в нарративных источниках численность польско-литовской армии в 30 000 – 35 000 является завышенной как минимум в 2–2,5 раза. По своим размерам Оршанская битва, конечно же, была крупным сражением — она вошла в историю как «Великая битва». Однако силы противодействующих сторон были значительно меньше тех цифр, которые указаны в повествовательных сочинениях XVI столетия. Анализ «мобилизационных» документов и состава воинских контингентов (наемников, «добровольцев» Короны и посполитого рушения) приводит к убеждению, что максимальный размер объединенной армии, выставленный 8 сентября 1514 г. на Оршанском поле, мог достигать всего 12 000 чел.

Неоднородный состав польско-литовского войска вызывал определенные сложности в управлении на поле боя. Однако в той ситуации, в которой оказалась армия короля, грамотное использование разномастных хоругвей и рот помогло в конечном итоге отразить молниеносные атаки московской конницы.

Битва под Оршей. Гравюра из книги Марциана Бельского 1564 г.


Битва под Оршей. Гравюра. 1515 г.


Московский воин. Гравюра 1579 г.


Польский король в турнирном геральдическом одеянии. Миниатюра XVI в.


Всадник Великого княжества Литовского. Гравюра XVI в.


Битва под Оршей. Картина 1530-е гг.


Оглавление книги


Генерация: 0.269. Запросов К БД/Cache: 0 / 0