Глав: 2 | Статей: 9
Оглавление
Книга посвящена изучению главных событий русско-литовской войны 1512–1522 гг. — взятию Смоленска и битве под Оршей. На основании большого количества источников автор подробно рассматривает ход кампании 1514 г.: подготовку к войне, силы сторон, военные операции. Книга обращена к широкой читательской аудитории: к преподавателям и учащимся высших и средних учебных заведений, а также ко всем интересующимся как военной, так и общей историей Отечества.

Исследование выполнено при поддержке РГНФ, грант 15-21-01003 а(м)

На обложке: Сходный воевода поместной рати Государя всеа Руси великого князя Ивана III Васильевича (1462–1505). Рисунок Ю. Юрова

Битва 8 сентября 1514 года

Битва 8 сентября 1514 года

В конце августа Сигизмунд устроил на борисовских полях смотр польско-литовского войска. Получив от кн. М. Л. Глинского необходимые сведения о планах противника, дислокации и численности отрядов, король Сигизмунд решает оставить при себе некоторое количество воинов, справедливо полагая, что выделенных сил вполне хватит для разгрома «московитов». Поскольку все еще оставалась угроза прорыва к Борисову «загонов» поместной конницы, то для охраны монарха двух государств был выделен отряд численностью до 4000 воинов[141]. В письме епископу Познаньскому поясняется, что «с Его Королевской Милостию и с Его Преосвященством, господином епископом Премышльским, в крепости Борисов осталось некоторое количество князей и господ, а также 16 сотен польских солдат (выделено мной. — А. Л.)»[142].

Таким образом, к Орше выдвинулось войско общей численностью до 12 000 – 13 000 чел., сопровождаемое, по словам секретаря королевы Боны, «счастливыми предзнаменованиями победы».

Подойдя к Днепру, королевские роты (до 600 чел.) сбили с позиций сторожевые отряды русских[143]. В официальном описании сражения говорится, что «в первом сражении 28 августа Иоанн Пилецкий, староста Люблинский, рассеял 1300 всадников-московитов; первого сентября в другом отдельном сражении королевские [войска] разгромили 2000 московитов и Киселича…»[144].

По Децию и Стрыйковскому, 27 августа (по М. Бельскому — 28-го) на Бобре реке были атакованы несколько московских полков, а затем на Дровне рота литовская под командованием воеводы Витебского Ивана Сапеги «три полка московских поразила», после чего несколько знатных пленников было отослано королю[145]. М. Бельский также пишет о захваченном в плен военачальнике «Кисиеличе» («Kisielic»). В некоторых источниках «Кисиелича» сопоставляют с воеводой Михаилом Кислым Горбатым. В шпионском донесении от 16 сентября 1514 г. перечисляется среди убитых «один из двоих полководцев, находившихся (ранее) здесь в Плескове (возможно, имеется ввиду «Ploskow», т. е. Полоцк. — А. Л.), именем Михель Кислаци»[146]. Во время второго похода на Смоленск в 1513 г. Кн. М. В. Горбатый действительно ходил на Полоцк. В великолуцкой рати кн. В. В. Шуйского, направлявшейся под Оршу, он должен бы командовать Передовым полком, но, по-видимому, остался под Смоленском. Поэтому участие его в битве под большим сомнением. Князь М. В. Горбатый до 1534 г. участвовал в военных операциях, поэтому известия польских хронистов о его пленении и данные ливонского агента представляются ошибочными. Может быть, Михайло Кислого спутали с Федором Михайловым сыном Киселевым, упомянутым в реестрах пленных[147]. Федор Михайлов сын Киселев руководил одним из небольших сторожевых отрядов за Днепром, который шел на соединение с основными силами. Несмотря на отсутствие его имени в разрядах, это была видная для своего времени фигура. В 1506 г. именно он отступал с «боярскими людьми» к Мурому, где располагались его родовые вотчины. Видимо, он возглавлял отряд муромцев во время похода русской армии. Но он никак не мог быть «знатным воеводой», начальником над 2000 московитов, которых разбила всего одна литовская рота.

Воеводы до момента соприкосновения передовых отрядов не имели полных сведений о численности королевского войска. Именно этим и объясняется решение воевод дать сражение за Днепром. Неприятный сюрприз («приидоша на них безвестно королевы воеводы князь Костянтин Острожской и иные ляцкие и литовские воеводы со многими людми и с пушками и с пищальми») заставил отказаться от грабежа территории и сосредоточить усилия на отражении польско-литовской армии. Для этого надо было объединить рассеянные отряды, стоявшие на Друцких полях и в «разных местех». Летописные фразы «а инии в отъезде были», и «сила ненарядна была» указывают на значительный некомплект в войске. Как пишет Волынский краткий летописец, которого никак нельзя упрекнуть в сочувствии русским, воеводы «в тоже время будучим на Дрюцких полях, и вслышавши силу литовскую, оттоля отступиша за Днепр реку великую»[148].

Не имея сведений о численности королевской армии, следуя указаниям верховного командования «стояти на Непре», воеводы решают дать бой на левом берегу реки.

Архангелогородский летописец сообщает, что переговоры противников состоялись на реке Березине: «И начаша литва льстити к москвием, глаголющее: «Разойдемся на миру». — А сама литва верх по Березине за 15 верст выше перевезошася к москвичем, и приидоша литва сторонь безвестно на москвичь»[149]. Секретарь королевы Боны Сфорца Станислав Рурский, опираясь на документы королевской канцелярии, писал о переговорах на Днепре: «военачальники обеих сторон на берегу решили вести переговоры… И королевскими был дан ответ, они же, в жажде покарать варварскую надменность, оставили на этом берегу у входа на брод некоторое количество легковооруженных воинов, которые гарцевали и давали московитам рассмотреть, создавая у них впечатление [присутствия войска], тогда как войско короля не оставалось на месте, а в другом месте делало мост из челнов и бревен, переправляло на другой берег Борисфена бомбарды, военные машины и пехоту»[150].

Возможно, первые переговоры были действительно на Березине. Польский источник пишет: «Московиты, чтобы выполнить приказ, подошли к реке Березина, подступили своим войском к королевскому лагерю, чтобы устрашить наших своим множеством. Королевские же, перейдя реку, двинулись строем на москов… московиты в целом воздержались от битвы»[151]. Велись ли еще переговоры у Днепра, сказать сложно: русские летописи на этот счет молчат. Источники сходны только в одном: через Днепр королевская армия переправилась с помощью хитрости или обмана. Посредством демонстрации ложного количества сил удалось ввести в заблуждение воевод и перейти через реку не в том месте, где ожидалось.

Основной части польской кавалерии поляков удалось за несколько часов весьма быстро переправиться на другую сторону и построиться в боевой порядок. Кавалерия прикрыла строящуюся переправу, по которой перешла литовская конница и пехота с артиллерией. Собиравшиеся у Днепра русские отряды не сумели предотвратить переправу остальной части литовского войска, ибо ее надежно прикрыли польские латники.

На расстановку сил ушел весь вечер. Но даже с наступлением утра «в течение почти трех часов обе стороны воздерживались от битвы»[152].

Диспозицию королевского войска утром 8 сентября 1514 г. можно реконструировать благодаря польско-литовским источникам, в которых она расписана достаточно подробно[153]. Однако нельзя сказать, что источники эти единогласны. В официальном описании кампании 1514 г., составленной на основании бумаг из канцелярии Сигизмунда, говорится следующее: «Предводитель, князь Константин Острожский, который победил в 36 схватках, был главнокомандующим королевского войска, Георгий Радивил возглавлял литовцев, Януш Сверчовский — поляков, а придворной когортой начальствовал Альберт Самполинский. Добровольцы из поляков, молодежь из знатных семей, а также наемные воины встали в первые ряды, литовцы — на правом крыле, поляки и королевские придворные — на левом, а пехота и бомбарды были собраны вместе»[154]. Фактически такую же диспозицию рисует хроника Мацея Стрыйковского: литовцев князь Константин «на правый фланг поставил», а «пушки и другую стрельбу справно расставил». Заняли свое место «несколько рот с павезами», жолнеры и господские почты[155].

Привлечение иконографического материала позволяет уточнить позиции королевского войска. В архивных «Книгах гетманских» С. Сарницкого (второй половины XVI в.) сохранился план сражения с кратким описанием[156]. У Орши на рисунке изображен «московский авангард» (antecursores moskiewski), который после переправы польско-литовских войск отступил.

Русские войска показаны выстроенными в три полка. Под соответствующими экспликациями показаны соединения «Михайлы» (полк Правой руки воеводы М. Голицы-Булгакова), а также Большой полк, полк Левой руки, «обоз московский» и полк «тыльной стражи».

Согласно пропагандистскому «летучему листку» 1514 г., «враги («московиты» — А. Л.) построились в пять полков. В первом строю встало пятнадцать тысяч. В другом — четырнадцать тысяч. В третьем — столько же. В следующем — тринадцать тысяч. В главном строю — двадцать четыре тысячи»[157]. Как видим, в пропагандистском издании полки московитов, сгрудившиеся к излучине Днепра на узком фронте, по численности превосходят даже современные дивизии.

Противники русских в «Книгах гетманских» показаны стоявшими в четыре полка, поперек излучины Днепра. Артиллерийская засада литовцев, согласно плану, располагалась в ельнике между правым крылом и Днепром.

Центр заняли лучшие «збройные» соединения — наемные роты Спергальдта и латники Сверчовского. В первые линии встала пехота с артиллерией. За построениями пехотинцев-драбов Януш Сверчовский собрал несколько тяжелых копейщиков — резерв, вступавший в бой в решающий момент. В отличие от пехоты конница выстраивалась на поле боя в боевые порядки, расчлененные по фронту. За линиями пехоты роты можно было направлять на наиболее ответственные участки боя. Топографические особенности поля были таковы, что конные роты были лишены маневра — польско-литовское войско было прижато к берегу Днепра. Относительно наемников в «летучем листке» отмечено: «И так встретилась рать короля Польского с большой ратью, у вод реки по имени Днепр, восемь тысяч из них были наемники: поляки, чехи и немцы». Как видно, центр польско-литовского войска был глубоко эшелонирован.

На левом фланге расположились хоругви польских панов под руководством Я. Тарновского и надворная хоругвь В. Самполинского. Здесь, несмотря на наличие рыцарей-«копийников» (копейщиков), преобладали легковооруженные всадники — levioris armaturae, состоящие в основном из гусар. Поляки встали в «старый порядок», который предусматривал использование таких тактических форм, как «гуфы»: «передовой», «чельный» и «посылковые».

Один из знаменитых участников Оршанской битвы, гетман Ян Тарновский, позже описал «старое польское уряженье» в военном трактате «Советы военного дела»[158]. Основу построения составлял очень сильный центр с ударной конницей — поочередными построениями тяжелых копейщиков (kopijnicy), гусар (husarze) и стрелков (strzelcy). На флангах выставлялись «посылковые» (вспомогательные) «гуфы». Фланговые отряды были предназначены для охвата противника. Такая конфигурация построения была пригодна главным образом для атаки, но нередко ее использовали и в обороне. Помимо этого, гетман имел и резерв из отборных тяжелых хоругвей, который мог вводиться в бой в наиболее ответственный момент. Нет никаких оснований считать, что на Оршанском поле польский контингент строился как-то по-другому.

Правое крыло заняли литовские войска, отряды К. Острожского, Ю. Радзивилла, К. Полубенского и других князей и магнатов встали ближе к центру, а правее их находились поветовые шляхетские хоругви: отряды виленской, трокской, жемойтской и прочей шляхты. Правда, С. Сарницкий уточняет, что отряды литовцев расположились еще и «на правом рогу, и на левом… по обе стороны» войска, т. е. на флангах. Вероятность нахождения на левом фланге даже небольшого легковооруженного отряда литовской конницы под сомнением: традиции боевых построений объединенных войск были таковы, что каждое соединение стояло обособленно от союзников. По С. Герберштейну, «в длинном строю расположились разнообразные войска литовцев, ибо каждое княжество прислало свое войско с собственным вождем (dux), как это у них принято, так что в строю каждому отводилось особое место»[159].

Таким образом, крылья боевого порядка польско-литовских войск были значительно слабее глубокоэшелонированного центра. Возможно, «наивысший гетман» сознательно поставил на фланги легкие хоругви, тем самым дав «наживку» русским воеводам: захотев ударить по слабым частям на крыльях королевской армии, они так или иначе выходили на засаду (при атаке на правое крыло) либо подставляли свои фланги под перпендикулярный удар железных латников (при атаке на левое крыло). С другой стороны, мощный центр наемников, который перед собой видели русские воеводы, не оставлял им выбора в направлении атак.

Помня о жестоком поражении у р. Ведроши[160], Острожский позаботился и о «сюрпризе» для русских воевод: в ельнике на правом фланге была поставлена засада, состоящая из артиллерии, пехоты и отряда легкой конницы. Сведения о наличии в польско-литовском войске пушек не противоречат известиям русских летописей. На картине «Битва под Оршей», в которой достаточно подробно освещены основные моменты сражения, артиллерия в засаде символично представлена двумя длинными фельдшлангами. Однако определить количество задействованной в засаде артиллерии невозможно: на картине изображены только два орудия.

На основе источников вырисовывается следующая диспозиция польско-литовской армии кн. К. И. Острожского:

Правый фланг

Поветовые хоругви и господские почты под командованием Ю. Радзивилла Геркулеса (до 4000 чел.). В ельнике также располагалась артиллерийская засада из полевых орудий-фельдшлангов.

Левый фланг

Хоругви польских добровольцев Яна Тарновского и отряд придворных рыцарей В. Самполинского (до 2000 чел.).

Центр

До 11 полевых орудий, 16 рот драбов-пехотинцев Спергальдта и 20 конных рот Януша Сверчовского (до 6000 чел.).

Сам факт того, что польский контингент и наемники заняли основную часть боевого построения: и центр, и левый фланг, — говорит о численном превосходстве над союзниками-литвинами.

Какова же диспозиция русских соединений? Имело ли место объединение ратей М. Булгакова и И. А. Челядина в одну армию, или же на поле боя воеводы действовали самостоятельно?

Диспозиция, нарисованная в польских источниках, напоминает единую рать, разделенную традиционно на несколько полков (Передовой, Большой полки и «крылья»)[161]. Факт гибели воеводы Передового полка кн. Ивана Ивановича Темки-Ростовского от пушечного ядра, зафиксированный в летописях[162], свидетельствует о нахождении того в Передовом полку у И. Челядина напротив поставленных неприятелем орудий, а не у М. Булгакова на правом фланге, как было бы в случае, если группировки действовали обособленно (кн. Темка-Ростовский изначально был в подчинении кн. Булгакова). Следовательно, имело место объединение отрядов в одну армию.

Слияние ратей происходило по традиционному принципу: «Передовому с Передовым полком, Большому полку с Большим, а Правой руки с Правою, а Левой с Левою»[163]. Видимо, также происходило объединение полков и в 1514 г. В этом случае воеводы должны поменяться местами согласно своему статусу. Воеводой Большого полка должен был стать Иван Андреевич Челядин — он указан в большинстве источников.

Факт смещения кн. М. И. Булгакова-Голицы с поста воеводы Большого полка на менее почетную должность подтверждается известием С. Сарницкого и С. Гурского. Они называют командиром полка Правой руки «Михайло Голицу»[164].

Анализ источников помогает выявить причины соперничества между двумя воеводами. В 1510 г. Булгаков и Челядин были оба пожалованы в бояре. В списке бояр и окольничих под 1510 г. отмечалось: «Сказано, бояре: князь Михайло Ивановичь Голица Булгаков, Иван Андреевичь Челяднин». И. А. Челядин, как видим, пожалован после Булгакова. Но на следующий год боярин И. А. Челядин уже пожалован в конюшие, высший боярский чин[165].

В 1511/12 гг. они вместе были на Угре в Большом полку: согласно разрядам, «в Большом полку быти боярину князю Михайлу Ивановичю Булгакову да конюшему Ивану Андреевичю»[166]. Обратим внимание: Челядин указан вторым, т. е. «товарищем» Булгакова. В московской Руси сложилось так называемое местничество — порядок распределения служебных мест с учетом происхождения и служебного положения предков лица. Система местничества была основана на критериях знатности происхождения и заслуг всего рода.

При слиянии двух корпусов кн. М. И. Булгаков должен был занять подчиненное положение — стать вторым воеводой после конюшего А. И. Челядина. Естественно, подчиняться своему бывшему «товарищу» не хотелось: объединение полков, где воевода небольшой рати должен был подчиняться воеводе более крупной рати, что создавало недопустимый для чести всего рода князя Булгакова-Голицы прецедент. Хотя, став первым воеводой второго по значимости полка Правой руки, он со своими братьями мог действовать независимо от главного командующего, однако формально должен был ему подчиняться.

Выше всех по статусу стоял боярин Г. Ф. Давыдов-Челядин. Летописи упоминают Григория Федоровича, описывая ситуацию за несколько дней до битвы, когда проходило объединение отрядов[167]. Но источник российского происхождения прямо не говорит об участии этого именитого воеводы непосредственно в сражении. Упоминание о якобы убитом (по крайней мере, участвовавшем в сражении) воеводе «Gregori Fidorowiti» мы находим в донесении агента одному из орденских комтуров от некоего информатора (16 сентября 1514 г.)[168]. Либо он накануне битвы отъехал (а приезжал он, следовательно, для наведения порядка на воеводских «местах»), либо же официальные летописи сознательно не упоминают имени знатного боярина в неудачном сражении.

Имперский посол Герберштейн писал: «Оба крыла московитов отошли несколько дальше от остального войска, чтобы окружить врага с тыла; главные же силы стояли в боевых порядках посредине, а некоторые были выдвинуты вперед, чтобы вызвать врага на бой»[169]. Описанная Герберштейном диспозиция вполне соответствует традиционной расстановке русских сил на поле боя.

По словам С. Сарницкого, полк Правой руки под командованием Михаила Голицы состоял из трех «туфов». Правое крыло русских в польских источниках показано очень мощным, уступающим лишь Большому полку. Скорее всего, Сарницкий имел в виду построение правого крыла московитов в глубину на три линии. Подтверждает это и описание битвы С. Гурского: «Московиты встали выстроенными рядами, которые вдвойне плохо подходили к начавшейся битве, как потому, что у них не было бомбард, так и потому, что вопреки обычаю против сильных ударов снабдили себя многими доспехами, и теперь для быстрой битвы были отягощены, к тому же широко вытянули фронт и выстроились своими легионами в 3 линии»[170].

Большой полк под командованием И. А. Челядина располагался у холма. Впереди войска, по традиции, выстроился Передовой полк кн. И. И. Темки-Ростовского. За ним у подножья холма расположился Большой полк И. А. Челядина. Справа и слева от главных сил выстроились полки Правой и Левой руки.

Несмотря на то что на поле была четырехполковая рать, в польских источниках упоминается еще и пятый полк — «полк тыльной стражи». Скорее всего, это был обоз, в котором находились кошевые холопы и господские слуги.

Мещерские татары Сивиндук-мурзы Мадыхова находились, вероятно, в Передовом полку: в разрядах часто подчеркивалось, чтоб «татаром быти у Передового полку на праве»[171].

Исходя из данных разрядных книг и особенностей комплектования и слияния полков, можно примерно реконструировать диспозицию русского войска:

Большой полк

боярин и конюший Иван Андреевич Челядин,

князь Борис Васильевич Ромодановский,

князь Иван Семенович Селеховский.

Передовой полк

князь Иван Иванович Темка-Ростовский,

князь Никита Васильевич Оболенский,

Дмитрий Васильевич Китаев Новосильцев,

Сивиндук-мурза Мадыхов.

Полк Правой руки

боярин князь Михаил Иванович Булгаков-Голица,

князь Дмитрий Иванович Булгаков,

князь Андрей Иванович Булгаков,

князь Иван Дмитриевич Пронский.

Полк Левой руки

князь Андрей Михайлович Оболенский,

Иван Семенович Колычев,

князь Иван Семенович Семейка Ярославский.

Сторожевой полк

Константин Давыдович Засекин (?).

С одной стороны, польско-литовские войска превосходили русских совершенством и разнообразием организационно-тактических форм, вооружением. С другой стороны, силы короля оказались прижаты к берегу Днепра и возможность использования знаменитой ударной конницы на пересеченной местности, изобилующей естественными преградами (холмы, овраги, ельники), была ограничена.

Наличие очень мощного центра определил и выбор направления атаки на противника — русским воеводам ничего не оставалось, как бить по слабым флангам врага с надеждой зайти в тыл неприятеля, избегая сильного центра, которому им нечего было противопоставить. Но при такой конфигурации построений королевские войска могли выделять из глубокоэшелонированного центра силы для контрударов и перебрасывать их на фланги в помощь своим легким соединениям. Помимо этого, местнический спор воевод мог привести к несогласованности их действий. В конечном итоге все это и произошло на Оршанском поле 8 сентября 1514 г.

Сражение началось с перестрелки: полевые пушки сделали залп, в ответ «московиты» выпустили стрелы. В официальном описании битвы С. Гурского отмечается, что «для завязки битвы и возбуждения боевого духа сильнейшая сила московитов по склону и зарослям зашла в тыл королевским»[172]. У М. Бельского также говорится, что «большое крыло московское за холмами наших атаковало»[173]. Московиты, пишет «летучий листок» 1514 г., атаковали «как бешенные собаки».

В тексте Архангелогородского летописца недвусмысленно говорится о самовольной атаке правым крылом, без санкции главнокомандующего. «И нача первое битися князь Михайло Голица… а Иван Андреевичь в зависти не поможе князю Михаилу»[174]. Воевода действовал по собственному почину, без согласования с воеводой А. И. Челядиным, с которым у него были натянутые отношения из-за местнического спора.

Почему М. И. Булгаков-Голица решил наступать самостоятельно? Во-первых, главнокомандующий неудачно расположил войско таким образом, что еще до начала сражения пушки первой линии могли безнаказанно обстреливать выдвинутый в авангард Передовой полк. Станислав Сарницкий, в описании которого есть ряд интересных подробностей сражения, отметил: «Вначале с правого боку Михайло с его 12 000 выступил, стрелы выпустил первый, как и немцы, стрельбой в неприятеля сделав дыру, потом туда заходят, так и те, что используют луки, стрелами не дают покоя коням и войску до тех пор, пока не совершат схватки»[175].

Огнестрельное оружие — пушки и аркебузы — в начале XVI столетия было еще далеко от совершенства. При длительности заряжания и малой дистанции стрельбы оно, скорее, было моральным фактором. Но тем не менее несколько ядер «удачно» легли в первые ряды «московитов».

Достаточно сильный «кулак» правого фланга, по мнению М. Булгакова-Голицы, мог сокрушить левое крыло противника и выйти в тыл всей королевской армии. В свою очередь боярин Челядин не мог поощрить Голицу за излишнюю самостоятельность.

Итак, правое крыло атаковало между склоном холма и берегом. Натиск был стремителен. По традиции, осыпав врага градом стрел, новгородцы и псковичи врубились в боевые построения польских хоругвей. «Гуф» Тарновского и Самполинского был прижат к берегу Днепра.

Булгакова контратаковали хоругви польских панов и придворные рыцари: «Самполинский с придворным полком, не спросив разрешения главнокомандующего, ввязался в сражение и, убив многих («московитов»), заставил их показать спины»[176]. Но эта фаза боя была не такой скоротечной, как ее описывает С. Гурский — русских удалось отбросить только после третьей контратаки.

В одном из поэтических сочинений, посвященном Оршанской битве и содержащем ряд достоверных данных, которые, по словам историка Е. И. Кашпровского, проверяются «официальными актами»[177], говорится о таких упорных контратаках. Во время сечи погиб от стрел и сабель один из представителей знатного рода Зборовских — Ян, копытами новгородских лошадей был затоптан «сиятельный барон» Слупецкий.

По свидетельству Станислава Сарницкого, на полк Булгакова ударил сам гетман Януш Сверчовский с 2000 кавалерии из центра[178].

Как известно, Януш Сверчовский командовал общими силами поляков, а Войцех Самполинский — только придворной хоругвью («придворным почтом», «придворной когортой»), в которой насчитывалось в самом лучшем случае 500 «коней». Следовательно, если контратака людей Самполинского и имела место, то, скорее всего, представляла собой удар небольшими силами во фланг правой руки, который мог только отбросить противника на исходные позиции, но не разбить их. Заставить окончательно отступить московского воеводу, по нашему мнению, могла лишь атака крупными силами Сверчовского.

У С. Герберштейна, хотя и присутствует сбивчивое изложение событий, но моменты критического для польско-литовского войска положения показаны: «(литовцы), нисколько не оробев, стали твердо и отбили их. Но вскоре к московитам были посланы подкрепления, которые в свою очередь обратили литовцев в бегство. Таким образом, несколько раз то та, то другая сторона, получая подкрепления, поражала другую»[179].

Полк Правой руки бился с противником при полном бездействии остальных частей. В Архангелогородском летописце эта фаза боя отмечена следующим образом: «И бившеся много и разступившись розно».

Вторая фаза боя началась с атаки Большого полка и Левой руки: «По сигналу были сыграны приказы (а было у московитов 500 труб), и остальные легионы (московитов) с поднятыми знаменами устремились на королевских»[180]. В Архангелогородском же летописце, напротив, рассказывается о натиске литовцев: «И вдругие литва пришла на Ивана Андреевичя, и начать Иван Андреевичь своим полком битися с литвою, а князь Михайло Ивану Андреивичю не поможе. И бившееся много и разъступившеся, а силы паде на обоих ступех стран много». Князь М. И. Булгаков-Голица после неудавшейся атаки приводил расстроенные дворянские сотни в порядок и оказать поддержку И. А. Челядину, даже при желании (а желания у него явно не было), не мог.

Передовой полк атаковал расположения наемной пехоты в центре. Стойкие наемники-драбы, в свою очередь, смогли отразить атаки нестройных дворянских сотен Передового полка, обрушив на него силу огня всего центра. Пробить первую линию бомбард, сплошную стену щитов-павез, ощетинившуюся пикинерскими пиками («списами») и алебардами, русским было не под силу. Действия Передового полка князя Темки-Ростовского можно увидеть на картине «Битва под Оршей». Сам командир показан сидящем на сивом коне в расшитой спереди белой шапке с меховой опушкой, в красном кафтане с горностаями.

Наступление левого крыла на позиции посполитого рушения развивалось поначалу удачно, но, увлекшись атакой, русские открыли свой тыл перед артиллерийской засадой в ельнике. В официальной летописи говорится: «С Королевыми же воеводами многие желныры с пищалми, а место пришло тесно, и биша из лесов великого князя людей». Залп фельдшлангов и ручниц в узком дефиле («а место пришло тесно») пришелся по линиям полка Левой руки и Передового полка, очевидно, с фланга «и убиша ис пушки в Передовом полку воеводу князя Ивана Ивановича Темку Ростовского»[181]. В панике отряды обратились в бегство: «Сдавливаемые спереди королевскими, а сзади своими отрядами (до которых не дошли королевские) и повергаемые ранами от орудий пехоты, (московиты) стали с боков выходить из сражения»[182]. Из описания Бельского следует, что центр русских показал тыл только тогда, когда побежали крылья[183]. У С. Герберштейна наоборот: «Завидев это бегство, отступили и оба русских крыла». Архангелогородский летописец отмечает, что после разгрома корпуса А. И. Челядина литовцы добили правое крыло Булгакова[184]. В погоню за отступающими русскими Острожский отправил резерв — 800 поляков[185].

Основные потери русская армия понесла не в ходе сражения, а при беспорядочном отступлении — «в этом бегстве произошло избиение московитов». С. Гурский рисует поистине апокалипсическую картину с подробным описанием кровавых сцен и гор трупов: «На поле были видны претерпевшие убийство тела, с вытекшей на землю кровью, лежащие без голов, рук или ног, а у иных голова была разбита молотом или рассечена надвое, у кого обнажен позвоночник, у кого выпали кишки, у кого отсечено от тела плечо с рукой, у кого разбиты мечом лицо или рот, кто разрублен от головы до пупа, в ком торчало копье, кто стонал, кто испускал дух, кто раздавлен конями, кто завален огромными тушами лошадей. Очень печально и ужасное для самого Господа зрелище. Даже в болотистом русле Кропивны и на ее обрывистых берегах, в 4 милях от места битвы лежало большое количество московитов вместе с лошадьми, так что течение было запружено наваленной кучей трупов, и наши, сжигаемые жаждой, зачерпывали шлемами и пили кровавую воду»[186]. Факт гибели части московского войска на крутых берегах Кропивны подтверждается известием Псковской летописи: «иные побегоша к Смоленску, а иные в реки непроходимые забегоша»[187].

Преследование продолжалось на протяжении 4–8 миль от места битвы. К вечеру вернулась кавалерия, отправленная в погоню, приведя с собой пленников.

На второй день после поражения государь покинул город; в самом Смоленске царили пораженческие настроения. «И то уведа владыка Смоленский (епископ Варсонофий. — А. Л.), что князя великаго урон, и он нача со князьями смоленскими и с паны мыслити измену великому князю»[188]. Летописи приводят рассказ, что владыка послал к королю своего племянника Ваську Ходыкина с письмом: «аще ныне подвигнешися сам ко граду Смоленьску, или воеводы свои со многими людми пошлеши, можеши ныне град без труда взяти»[189]. Измена была вскрыта наместником Смоленским боярином кн. В. В. Шуйским. Заговорщики были арестованы, а город стал готовиться к обороне.

Но после победы польско-литовская армия осталась на поле. Острожский не двинулся с места до тех пор, пока, наконец, не получил подкрепления от короля — до 4000 воинов, а «для укрепления тела дал с собой хлеб, и приказал победоносному войску использовать удачу и в завершение успеха как можно скорее захватить обратно Смоленск»[190]. Архангелогородский летописец — один из немногих источников, который засвидетельствовал численность армии Острожского: «во шти тысечах с литвою приде о Смоленеск». На поле боя остались поляки и наемники, а также часть «посполитого рушения». В конце сентября к Смоленску выдвинулись до 2000 ополчения и 4000 не участвовавших в битве «почтов» радных панов, которых прислал король из Борисова.

Острожский двинулся к Смоленску не ранее чем через 2,5 недели после сражения. Согласно белорусско-литовским хроникам, «в чотырах неделях князь Константин Острозский з войском литовским ходил под Смоленск»[191]. Князь Мстиславский, совсем недавно целовавший крест московскому государю, понял, на чьей стороне фортуна. К королю был послан «служебник» с листом, где объявлялась верность Сигизмунду[192]. Свои делегации с изъявлением покорности королю прислали также Кричев и Дубровна.

Но благоприятное время было упущено. М. Бельский сетовал на то, что если бы победители сразу пошли «за разбитой Москвой», то могли бы «Смоленска достать»[193]. Литовские войска, пришедшие под город, увидели болтающиеся на торчащих из-за стен жердях повешенные тела заговорщиков. «И узре князь Василей Шуской з города силу литовскую и начат князей смоленских и панов вешати з города на ослядех». Тех, кто изменил государю, наместник велел вешать с дорогими подарками — кого государь в свое время одаривал шубой, «того и в шубе повисил», «а которому… дал ковш серебряной или чарку серебряну, и он (Василий Шуйский. — А. Л.), ему на шею связав, да и того повесил»[194].

Тщетно литовцы пытались взять Смоленск приступом. Оставшиеся верными московскому князю смоляне вместе с гарнизоном единодушно «стояху и из града почасту исхождаху и с ними крепко бьяхуся». Взять город так и не удалось, кроме того, под стенами цитадели князь Острожский потерял значительную часть своего обоза («многие возы и телеги с скарбом оставивше»). О потере войскового имущества под Смоленском пишет и Мацей Стрыйковский[195]. Таким образом, захват литовских обозов под Смоленском действительно имел место, только М. Стрыйковский объясняет его падежом лошадей, а официальная летопись — активными действиями кн. В. В. Шуйского, вынудившего Острожского оставить «возы и телеги с скарбом».

Интересно, как освещали события после осады Смоленска польско-литовские и русские источники. Отечественные летописи говорят, что оршанский победитель князь Острожский вернулся «с великим срамом», тем самым как бы сглаживались результаты неудачной битвы под Оршей. Западные хроники, наоборот, пишут о триумфе, несмотря на то, что под Смоленском потерпел неудачу: «Потом король войско распустил, границу жолнерами укрепил, а князя Константина с великим триумфом в Вильно встречал»[196].

Еще не были погребены все павшие на поле сражения, как королевская канцелярия составила первые официальные известия о великой победе. В европейских архивах сохранилось большое количество писем и победных реляций. В этих эпистолярных источниках, написанных даже рукою одного адресата, присутствуют противоречивые данные: в письмах венгерскому королю (12 сентября)[197], гроссмейстеру и ливонскому магистру (14 сентября)[198], венецианской синьории и дожу (14 сентября). Адресаты узнали из писем от польского короля о грандиозном сражении, в ходе которого из 80 000 врагов 30 000 убито в сражении, 8 главных воевод, 37 князей, баронов и знатных дворян, помимо этого 1500 воинов попало в неволю. Но в послании Папе Римскому (18 сентября) Леону число пленных дворян было увеличено до 2000 чел.[199] Такие же послания с известиями о победе почти одновременно получили епископ Ян Конарский и кардинал Джулио Медичи[200]. Не отставали в информировании о победе и частные лица. Мацей Джевицкий, епископ Вроцлавский, в письме в Венецию 29 сентября патрициям Николо и Бернарду Джоржи сожалел, что поздно сообщает «о последней триумфальной победе Сигизмунда над восьмюдесятью тысячами московитов, в результате которой три тысячи знатных врагов пойманы в плен на месте сражения»[201]. 21 сентября 1514 г. епископ Фабиан Эрмландский из Хайлсберга сообщал о битве под Оршей, приобщив к посланию копию письма своего информатора из Вильно[202]. Пересылаемые сведения в целом повторяли содержание победных реляций.

Канцелярия Сигизмунда в своих действиях не была последовательна и еще не определилась с окончательным «подсчетом» потерь противника, однако поспешила распространить первые официальные известия, в которых отсутствовала какая-либо целостная картина битвы. Данные о численности войск брались совершенно произвольно, и вряд ли у нас имеются основания доверять тем или иным сведениям, вышедшим из-под пера королевской канцелярии с одной целью — с помощью «тьмочисленных» цифр произвести грандиозное впечатление. С начала 1515 г. появилось большое количество поэтических произведений, посвященных триумфу Сигизмунда[203].

Попутно в послании архиепископу Яну Ласкому 25 сентября 1514 г. король озвучил другие цифры: он якобы видел «простертые на 8 римских миль горы трупов врагов, там на месте битвы лежало более шестнадцати тысяч»[204].

Впоследствии в сочинениях хронистов XVI в. число убитых «московитов» возросло до 40 000, а количество пленных — до 5000.

Завышая потери противника, в то же время были значительно уменьшены собственные. По официальным данным, в кровопролитной битве погибли «2 сиятельных барона, Зборовский и Слупецкий, которых похоронили в Вильно у бернардинцев. Из королевских воинов было убито 500, ранено много больше»[205]. Скорее всего, С. Гурский и другие хронисты упомянули только рыцарей, судьба же «почтовых» и рядовых воинов их не интересовала[206].

Особо следует сказать о пленных[207]. О 1500–2000 захваченных «вязней» писал в хвастливых посланиях Ягеллонский двор, и цифры эти не подтверждаются документальными источниками — актами Литовской метрики. Если в польских сочинениях фигурировали 1500–2000 пленников, то в бела-русско-литовских летописях остались более скромные цифры. Так, «Хроника Литовская и Жмойтская» свидетельствует, что «детей боярских живых приведено личбою 596», по летописи Рачинского «жывых прыведено всих у личбе трыста осмдесят. Детей бояръских тых всих по замкох литовских послано у везэне, а простых людей, которых жывых поймали, нельзе и выписати множества для», а Евреиновская летопись упоминает «детей 380 боярских много живых приведено всех в счете». Из этого можно заключить, что в плен захвачено ок. 600 чел., из них 380 детей боярских, а остальные — боевые слуги. Сохранившиеся списки «московских вязней» 1514–1538 гг. перечисляют еще меньше — не более двух сотен человек. В любом случае, ни о каких тысячах пленных речи быть не может.

И все же ягеллонская пропаганда постаралась по максимуму использовать пленных в качестве орудия ягеллонской пропаганды. Живым воплощением «великого триумфа» закованных узников демонстрировали во дворах европейских правителей. Несколько пленников Сигизмунд отправил в Венгрию, Венецию и Италию, где послы демонстрировали живые «доказательства победы над схизматиками». Первая демонстрация происходила в столице Великого княжества Литовского. В тенденциозном труде С. Гурского имеется следующее свидетельство: «От неверных соседей прибыли в королевскую Вильно легаты крестоносцев из Пруссии и Ливонии, без иной большой причины, кроме как посмотреть на победоносное и триумфальное прибытие короля в город, где по порядку и в (большом) числе прошли их союзники из Москвы, все вожди войска, пленные в цепях и оковах. Прикрывая свое коварство, притворно и с неохотной душой они присоединились к поздравлениям с победой над московитами, поскольку счастье короля и поражение и оковы их союзников рвали им внутренности»[208].

Но разведка у крестоносцев работала неплохо, поэтому известия о «большом сражении у Орши на Днепре» дошли до динабургского комтура в сентябре 1514 г., а комтур в свою очередь препроводил донесения в канцелярию Ордена (письма датированы 16 и 17 сентября 1514 г., т. е. спустя неделю после битвы!). Агент сообщал: «Воинство Его Королевского Величества дало сражение под Оршей на (Д)неп(р)е, и значительное число московитов было там убито и захвачено в плен живыми, как говорят, около 2 тысяч». Сложно сказать по этой фразе, что имел в виду агент, говоря о 2 тысячах, — это общие потери убитыми и пленными («dotgeslagenn unnd levendich gefanngen, so men secht, by IIM») или только пленными? Важно отметить, что в приложении на двух листах была приведена роспись «плененных московитов» — первый ранее неизвестный поименный список пленных, перечисляющий 9 воевод и 38 «господ герцогов и других благородных людей»[209].

Несмотря на широкую пропаганду «оршанского триумфа», отношения России и Тевтонского ордена не претерпели существенных изменений в 1514–1515 гг. и в дальнейшем значительно укрепились[210].



Бомбарды. Рисунок из «Арсенальных книг Максимилиана». 1502 г. (Bayerische Staatsbibliothek. Cod.icon 222)


План сражения под Оршей 1514 г. Станислава Сарницкого, XVI в. (AGAD w Warszawie). Рисунок любезно предоставлен автору литовским историком Гедиминасом Лесмайтисом


Пушка «фельдшланг». Рисунок из «Арсенальных книг Максимилиана». 1502 г. (Bayerische Staatsbibliothek. Cod. icon 222)


Сражение польского короля с московитом». Гравюра 1514 г.


Пленный воевода боярин Иван Андреевич Челядин. Рисунок из нижненемецкой рукописи XVI в.


Оглавление книги


Генерация: 0.321. Запросов К БД/Cache: 3 / 0