Главная / Библиотека / Советские спецслужбы и Красная армия /
/ Часть вторая. Военная разведка / Глава 2. «Обвинение надо создать», или «Дело о шпионстве» отца-основателя ГРУ Георгия Теодори

Глав: 6 | Статей: 45
Оглавление
Впервые, с использованием ряда неизвестных ранее документов, проведено комплексное исследование становления и развития советской военной разведки и военной контрразведки в годы Гражданской войны; впервые проанализированы организация и деятельность первого советского органа военной разведки, контрразведки и цензуры — Оперативного отдела Наркомвоена; история Курсов разведки и военного контроля, ставших первым органом по подготовке сотрудников спецслужб в России; «дело о шпионстве» одного из отцов-основателей ГРУ Георгия Теодори. На страницах книги рассматриваются: зарождение советских спецслужб и подготовка новой генерации их сотрудников, становление и развитие советских органов военной разведки и военной контрразведки. Основное внимание уделено эволюции организационной структуры и кадрового состава спецслужб.

Глава 2. «Обвинение надо создать», или «Дело о шпионстве» отца-основателя ГРУ Георгия Теодори

Глава 2. «Обвинение надо создать», или «Дело о шпионстве» отца-основателя ГРУ Георгия Теодори

Легендарный глава германской разведки Вальтер Николаи «считал, что использовать женщин в тайной службе разведки можно только в исключительных случаях… прежде всего» в качестве связных: «они могли в своем доме организовать политический салон и предоставить его в распоряжение службы разведки… А для непосредственного выяснения политических, экономических и военных вопросов женщины мало подходят из-за отсутствия у большинства из них необходимого образования»[503]. Американский разведчик Чарльз Э. Россель и вовсе предупреждал будущих шпионов: «Избегайте женщин, как заразы. С помощью женщин было поймано больше хороших работников различных разведок, чем какими-либо другими средствами. Не доверяйте женщинам, когда вы работаете на территории противника. Имея дело с женщинами, никогда не забывайте взятую на себя роль»[504]. Насколько был субъективен Россель, сказать трудно, особенно принимая во внимание тот факт, что именно женщина погубила отца-основателя современного Главного разведывательного управления Георгия Теодори. В становлении взаимоотношений советских военной разведки и военной контрразведки этот эпизод играет ключевую роль.

А. А. Зданович, изучив дело «Ставка» (о заговоре в Полевом штабе Реввоенсовета Республики, июль 1919 г.), указал, что постижение его «следовало бы начать, как минимум, с января 1919 г. Тогда по подозрению в шпионаже Особый отдел ВЧК арестовал машинистку Полевого штаба Валентину Троицкую, которая на следствии показала, что в штаб ее устроил… Георгий Теодори, с которым ее связывали близкие отношения»[505]. И заявление об устройстве в штаб, и «близкие отношения» Теодори и Троицкой оказалось затруднительно проверить и в 1919 г., теперь это уже почти невозможно. А. А. Зданович предположил, что Ленин «уже во второй половине апреля 1919-го хотел использовать дело Теодори в развивающемся конфликте с Троцким…» Он оставил за рамками статьи рассмотрение «шпионского дела» генштабиста Теодори. При этом, указав на политический характер содержания генштабиста под стражей, А. А. Зданович отметил все же: «Объективные основания для ареста (задержания)… были, о чем письменно проинформировали главнокомандующего, правда, спустя два месяца»[506]. Почему же Особый отдел ВЧК так долго хранил молчание? Этот вопрос — куда более сложный, чем о причине ареста.

9 октября 1918 г. Реввоенсовет Республики счел «целесообразным откомандировать генштаба Г. И. Теодори в распоряжение начальника АГШ РККА А. П. Климовича для исполнения обязанностей преподавателя по курсу полевой артиллерии». В то же время начальнику Штаба РВСР Николаю Иосифовичу Раттэлю было отправлено поручение «подыскать подходящее лицо» для организации и руководства курсов контрразведки, агентуры и разведки и представить кандидатуру на утверждение РВСР[507]. Новое назначение Теодори означало опалу (проштрафившихся и неугодных офицеров в годы Гражданской войны нередко ссылали на преподавание). Как мы уже знаем, генштабиста удалили не надолго, более того — вернули уже 16 октября[508]. Но извлек ли Теодори урок из своей опалы? Понял ли, сколь непрочно его положение на службе большевикам? Похоже, что нет.

Нападки на него и его соратников не закончились: в начале декабря 1918 г. генштабист жаловался на притеснения со стороны военкомов лично председателю ВЦИК Я. М. Свердлову, а 12 декабря направил ему официальную записку с протестом против нападок большевиков на военспецов, «организующих разведку» «для ознакомления и доклада В. И. Ленину. Между прочим, заседание, бывшее в Военном контроле, выяснило недопустимость взглядов, выраженных тт. [А.Г.] Васильевым, [Р. С. Землячки]-Самойловой и [Г.И.] Бруно[509], особенно со стороны т. Васильева, в отношении специалистов, организующих разведку. Эти взгляды, уместные для личной демагогии и в начале революции, сейчас вредны. Вредны потому, что они отбивают у коммунистов охоту учиться… а у специалистов — …веру в необходимость работы, веру в ее продуктивность»[510]. Докладная не случайно направлялась Свердлову: все три комиссара были членами ВЦИК, причем А. Г. Васильев был прямо направлен в Оперод Наркомвоена главой Советского государства. Разбирательства с такими людьми всегда проводились с оглядкой на их хозяина: так, 8 марта 1919 г. Распорядительное заседание Революционного военного трибунала Республики в составе заместителя предаседателя С. И. Аралова, членов А. Я. Анскина[511] и Г. К. Голенко, заслушав дело председателя Особого отдела Южного фронта члена ВЦИК Г. И. Бруно, постановило: «Утвердить постановление военного следователя Пешехонова о предании Бруно суду трибунала и назначении следствия по делу, но, ввиду того что Бруно состоит членом ВЦИК, послать копию постановления военного следователя председателю ВЦИК т. Свердлову с просьбой дать свое согласие на привлечение Бруно к суду трибунала»[512]. Даже имея доказательства вины большевика, аккуратный Семен Иванович предпочел перестраховаться. Отважный генштабист на свой страх и риск апеллировал напрямую к одному из высших большевистских руководителей.

3 декабря Теодори упрекал Аралова: хотя вся агентурная работа «вне России» сосредоточена в Агентурном отделе Регистрационного управления, некоторые сводки Аралов передает в Отдел военного контроля РУ (ОВК), то есть военной контрразведке. В случае недоверия Аралова к своим так называемым «консультантам» из генштабистов Теодори просил, по крайней мере, посылать все задания для заграничной разведки заместителю начальника РУ большевику Валентину Петровичу Павулану.

Хотя Аралов ценил Теодори и его однокурсников, он не мог не критиковать их за постановку агентурной разведки. В одной из сводок Семен Иванович прямо заметил Теодори: заключенные в ней сведения имеют весьма скромную ценность[513].

24 декабря Теодори сообщил «для сведения» начальнику Регистрационного управления Аралову приказы, подписанные днем раньше Троцким, об изменении штатов Регистрационного управления, т. е. изменении структуры центрального органа руководства военной разведкой, военной контрразведкой и военной цензурой[514]. Действие через голову руководства для Теодори стало нормой.

В конце 1918 г. назрела катастрофа: председателем Особого отдела ВЧК (новым руководителем военной контрразведки) стал М. С. Кедров. После Октябрьского переворота Теодори предложил услуги своего ускоренного курса Николаевской военной академии тогдашнему руководству военного ведомства, в частности тогда состоялось его знакомство с Кедровым. К идеям Георгия Ивановича по привлечению офицеров в армию, улучшению их материального положения и условий службы Михаил Сергеевич отнесся с «недовольством и недоверием»[515]. Летом 1918 г. Теодори имел прямой конфликт с Кедровым: он негативно отозвался о действиях его ближайшего помощника Александра Владимировича Эйдука[516].

Взрывной характер Теодори и его жесткая позиция осенью — зимой 1918 г. в вопросе о ведомственной принадлежности военной контрразведки сделали Георгия Ивановича личным врагом Кедрова. А иметь такого врага была опасно. Кедров начал свою революционную карьеру в 1899 г. в Северном рабочем союзе, затем РСДРП — РСДРП(б); неоднократно арестовывался и подвергался высылке. В 1905 г. авантюрист Кедров по заданию большевистского ЦК пытался организовать подкоп под таганскую тюрьму для освобож дения ряда цекистов. В 1906-м Кедров организовывал в Твери концерты для сбора денег в парткассу: он был (так, по крайней мере, считали большевики) виртуозным пианистом; осенью открыл издательство «Зерно», предназначенное для печатания нелегальной литературы — с 1907 г. издавал произведения Ленина в России, за что и отсидел 3 года в одиночной камере. В 1912 г. Кедров эмигрировал в Швейцарию, где в следующем году познакомился с Лениным. В марте 1916 г. Ильич выяснял через Г. Е. Зиновьева дату выезда Михаила Сергеевича в Россию из Швейцарии — вероятно, последний отправился на Родину по личному заданию вождя большевиков. Относительно взаимоотношений Кедрова с Лениным в этот период, пожалуй, стоит процитировать запись из биохроники последнего: «Чиновник для особых поручений в донесении из Парижа в Департамент полиции сообщает об отъезде из Лондона в Петроград или Москву проживавшего в Лозанне М. С. Кедрова, видного социал-демократа и личного друга Ленина. В донесении указывается на возможность получения Кедровым специальных партийных поручений от Ленина». В 1916 г. вернувшийся на Родину Кедров был направлен врачом на персидский фронт, где после Февральской революции создал первый в Закавказье большевистский Совет рабочих и солдатских депутатов (в Шерифханском районе) и стал его председателем. Октябрьская революция застала Кедрова в Омске, где он добился своего избрания председателем местного совета рабочих и солдатских депутатов. В июне 1917 г. с Персидского фронта Кедров явился непосредственно к Ленину. В Октябрьской революции Кедров играл важную роль, будучи членом Военной организации при Петербургском комитете РСДРП(б). В руководстве Наркомвоена Кедров занимал пост заместителя наркома по демобилизации армии[517] вплоть до марта 1918 г., позднее был членом коллегии Наркомвоена, участвовал в разгрузке Архангельского порта с его мно гомиллиардным имуществом, чуть было не угодил и на разгрузку Вологодского порта, где бы его и убили, но от предложения Ильича, по его собственному предложению, «отбоярился». В декабре Кедров возглавил военную контрразведку и привел в нее свою команду. Ответственным работником он решил назначить уже известного Теодори члена ВЧК А. В. Эйдука. Познакомимся и мы с этой поистине революционной персоналией. О деятельности Эйдука в годы Гражданской войны рассказывали такие кошмары:

«Эйдуку было поручено принять один сдавшийся на фронте белогвардейский отряд. Выстроив сдавшихся, он велел офицерам выйти из рядов и выстроиться отдельно от солдат. К солдатам он обратился с приветствием. Повернувшись затем к офицерам, он сказал:

— Эй вы, проклятые белогвардейцы!.. Вы знаете меня… Нет? Ну, так узнайте… Я Эйдук! Ха-ха-ха, слыхали?! Ну, вот, это и есть тот самый Эйдук, смотрите на меня! Х-а-р-а-ш-е-не-чк-о смотрите… Сволочь, белогвардейцы (непечатная ругань)!.. Так вот, запомните: если чуть что, — у меня один разговор… Вот видите этот маузер, — он потряс громадным маузером — это у меня весь разговор с вами (непечатная ругань), и конец!.. Этим маузером я собственноручно перестрелял таких же, как вы, белогвардейцев, сотни, тысячи, десятки тысяч…

И тут же, свирепо набросившись на ближайшего офицера и буравя его бешеным взглядом своих налившихся кровью глаз, он схватил его за плечо, сорвал с него погоны и, все более и более свирепея, стал топтать их ногами.

— Эй вы (непечатная ругань), сволочи белогвардейцы!! Долой ваши погоны, чтобы я их не видел больше!!! Срывайте… Живо у меня, а не то… ха-ха-ха, вот мой маузер!..

И для того, чтобы еще больше терроризировать этих сдавшихся и безоружных людей, он приставил к голове одного из них свой маузер и, как сумасшедший, стал орать:

— Только пикни, сволочь белогвардейская (непечатная ругань), и конец!.. Ааа, не нравится? Ну, так вот помни… У меня жалости к вам нет!..

Об ужасных подвигах Эйдука даже привычные люди говорили с нескрываемым отвращением»[518]. А. В. Эйдук считался злодеем даже среди большевистских руководителей — известно, что Центральному комитету РКП(б) в 1919 г. политическое руководство 6-й армией жаловалось на Эйдука, применявшего «недопустимые формы расследования» и вторгавшегося «в интимную жизнь» коммунистов[519]. В 1920 г. пламенного борца за мировую революцию отправили на хозяйственный фронт, в котором он, будучи особоуполномоченным Совета обороны при топливных главках, пугал совнархозовцев обвинениями в саботаже[520].

В начале 1919 г. Теодори, узнав о том, что своим заместителем Кедров предполагает назначить Эйдука, просил Аралова не допустить такого знакового для кадровой политики большевиков в военном ведомстве назначения. Аралов дал Теодори честное слово, что Эйдук не займет ответственного поста в Особом отделе. Политик есть политик.

21 января Теодори доложили, что, уехав в Петроград, Кедров все же оставил Эйдука «за себя». Теодори, негодуя, счел для себя допустимым потребовать от Аралова отчета, с его «ли ведома и согласия это сделано». Для Аралова на документе сотрудник Особого отдела ВЧК С. М. Постнов, направленный в Серпухов обеспечивать безопасность Полевого штаба, сделал помету: «С[емен] И[ванович]! Тон последних телеграмм Теодори к Вам крайне вызывающий. Мое, [товарищ], мнение, что телеграмма такого тона должна оставаться без ответа»[521]. Вместо того чтобы аккуратно попытаться убедить Аралова вмешаться, Теодори нанес ему оскорбление.

Испортились отношения Теодори и с его непосредственным начальником — заместителем Аралова Валентином Павуланом. Правда, 22 февраля Павулан и Теодори телеграфировали Аралову: «Между нами все вопросы улажены»[522]. Но обманывался на этот счет, вероятно, один Теодори.

В начале 1919 г. Теодори получил заказанную им же докладную записку своего однокурсника Ивана Дмитриевича Чинтулова Аралову. И на ее основании составил текст предписания Аралова Кедрову — с резким осуждением игнорирования Кедровым военных консультантов. Составленный Теодори текст Аралов подписать отказался[523]. Не зря он в запале написал Склянскому: я «не являюсь куклой в чьих-либо руках»…

И именно в такой момент Особый отдел ВЧК арестовал машинистку Валентину Троицкую. Основания для ее ареста были вескими. Большевик А. А. Антонов, направленный Лениным для анализа обстановки в Полевом штабе, докладывал 12 января 1919 г.: «В Полевом штабе служит некая аристократка по происхождению, кажется, родственница бывш. графа Витте — Троицкая. Она в большой дружбе с генштабистами, в то же время льнет к комиссарам, стараясь подействовать на них как женщина; в последнем качестве она чрезмерно доступна, вообще производит впечатление опустившейся, пьет и своих гостей угощает спиртом. Однако во время своих любовных похождений она проявляет большой интерес к политике и давно уже на сильнейшем подозрении и у политических работников, и контрразведки… Подруга Троицкой, тоже штабная сотрудница — [Нина Андреевна] Голубович — во время любовного свидания с одним комиссаром просила у него шифр. Улика несомненная…»[524] Следует заметить, что женский шпионаж в годы Гражданской войны процветал. Советские военные разведчики С. С. Турло и И. П. Залдат вспоминали: «В силу исторических условий Советское правительство было вынуждено работать вместе с бывшей буржуазией. Приходилось иметь в качестве военспецов в штабах и на командных должностях своих вчерашних врагов, выступавших против рабочих на баррикадах; приходилось их содержать в советских учреждениях в качестве специалистов, технических руководителей и исполнителей. Эти люди перешли на службу в силу сложившихся обстоятельств, чтобы получать жалованье и паек, а отчасти и для того, чтобы заняться хищением и брать взятки. Враги Сов[етской] России имеют постоянных людей, сочувствующих им до такой степени, что пойдут и на шпионаж. Все, что делается против большевиков, считается хорошим, в выборе средств не стесняются: против большевиков все средства хороши… Тогда (в годы Гражданской войны. — С. В.) шпионажем занимались все. Занимались и буржуазия, и интеллигенция, и офицерство и ученые. Занимались шпионажем офицеры Генштаба, и просто разные командиры. Доходило то того, что люди из «благородного общества», «хорошо воспитанные» родители в целях этой «священной миссии» благословляли своих детей 15–16 лет на разврат… Однажды поймали княжну шестнадцати лет, которая оказалась шпионкой. На допросе она гордо заявила, что «одних ответственных работников человек 20 имела». Таков был один из способов работы: женщине «иметь ответственного работника», чтобы получать от него сведения. Красивая, нежная девочка приходила к нему, очень веселая, и удовлетворяла некоторые его страсти. Он перед ней не стеснялся, а общался, как с интересной женщиной, даже не подозревая, что сделался невольно шпионом»[525].

Аресты в Полевом штабе продолжились. 20 января Теодори докладывал Аралову: арестованы сотрудники Полевого штаба сестры Добровольские, Федоров, произведен обыск у Лорченкова. Теодори, по сути, обвинял Аралова: «Все сделано по Вашей телеграмме. Ни Павулана, ни меня не предупредили. Между тем, именно я вам, возражая против назначения Троицкой и Голубович в Полевой штаб, передал опасения… о Троицкой. Весь характер и обстановку арестов, произведенных Кедровым, считаю недопустимым. Во всяком случае, как мне и не хотелось этого думать, но арест Добровольских производит на меня впечатление какого-то личного выпада, личной мести по моему адресу, ибо за их честность я ручался и ручаюсь»[526]. Теодори столкнулся с руководителем советской контрразведки Михаилом Кедровым еще летом 1918 г.

Аралов телеграфно передал для Кедрова, что он «сомневается в возможности фигурирования арестованных сестер Добровольских в качестве обвиняемых по данному делу и потому считает безусловно необходимым при отсутствии обличающих улик их освободить»[527].

9 февраля арестовали одного из немногих генштабистов дореволюционной академии, которого ценили выпускники ускоренных курсов — Владимира Ивановича Селивачева. В тот же день Кедров обещал Аралову, «если не будет новых данных, освободить его». 13 февраля, невзирая на ручательство Аралова, Рязанова, Павулана и 15 генштабистов ускоренного выпуска, Селивачева не освободили. По мнению Теодори, не освободил «вернее, Эйдук», а не Кедров. 13 февраля Теодори поехал к Кедрову «под давлением телеграммы, полученной от представителей всего выпуска с фронта с просьбой освободить Селивачева». Ссылаясь на коллективное давление однокурсников, он, в принципе в соответствии с военными нормами, от себя лично потребовал освобождения Селивачева. При этом все же нарушил субординацию: обращаться к Кедрову должен был Аралов.

Что произошло далее, Теодори описал в рапорте Аралову: «Кедров обещал, ввиду неполучения новых данных, к вечеру Селивачева освободить. В это время зашел Эйдук и в резком, недопустимом тоне заявил мне, что он поступит так, как знает. Селивачев невинен… Держат его только потому, что Эйдук помнит о моем отрицательном отношении к его работе в Вологде и несправедливо и вредно, ибо вносит раздражение среди работников выпуска 1917 года, уже 15 месяцев в подавляющем числе работающих даже идейно». В числе ходатайствующих за арестованного Селивачева из «выпуска 1917 года» — Теодори, начальник штаба Северного фронта Николай Николаевич Доможиров, начальник штаба Южного фронта Василий Федорович Тарасов, начальник штаба Армии Советской Латвии Парфений Матвеевич Майгур, начальник оперативного отдела Восточного фронта Иван Наумович Полозов, начальник оперативного отдела Западного фронта Барановский и другие ответственные сотрудники Полевого штаба и штабов фронтов и армий.

Теодори просил Аралова принять меры к «разумному использованию» Эйдуком его «неограниченных полномочий» и оградить «генштабистов 1917 года» от творимых чекистами «из-за „личных“ усмотрений и счетов» издевательств[528].

14 февраля Аралов почти по-товарищески посоветовал Теодори не вставать в позу по отношению к Особому отделу ВЧК и его руководству[529]. Но генштабист, будучи «самым жестким оппонентом чекистского ведомства, конкретно Дзержинского и будущего начальника Особого отдела при ВЧК М. Кедрова, в вопросе о стрительстве военной контрразведки, ее организационного вхождения в структуру управления либо органов госбезопасности»[530], на совет Аралова отреагировал резко: «Ваше пожелание надо направить в сторону тех, кто нас трогает»[531]. Для большевиков уже одной этой угрозы вполне хватало для ареста. Тем более что тридцатилетний военспец отличался независимостью, резкой прямотой и импульсивностью. А порой — неумеренной гордыней. Те, кто испытали эти его качества на себе, воспринимали их обычно как неуживчивость и бестактность, а то и просто грубость. 19 февраля он телеграфировал Семену Аралову: «Тамбовские кавалерийские курсы командного состава предложено перевести [в] Москву. Региструпр доводит до Вашего сведения, что этот олух, не допуская мысли, чтобы из плодородного, богатого конским составом района курсы переводились в голодную Москву, где фуража совершенно нет. Нецелесообразность перевода курсов бросается [в глаза] особенно тепер[ь], когда на Южном фронте успех и Тамбову никакой опасности не угрожает»[532]. Подобные факты в биографии Георгия Теодори не редкость.

20 февраля приказом по Полевому штабу РВСР за подписями Костяева и Аралова «консультанта Регистрационного управления Генерального штаба Г. И. Теодори числить в командировке в Полевой штаб (в Серпухов. — С. В.) для урегулирования вопросов в выпуске сводок Агентурного и Разведывательного отделений с исполнением своих прямых обязанностей по заведыванию Курсами разведки и направления работ Регистрационного управления»[533]. 1 марта Теодори и Павулан были командированы в Литву, Латвию, на Северный и другие фронты для выполнения особых заданий РВСР по агентурной разведке[534]. В первых числах марта Теодори и Павулан отправились в командировку в Латвию «для урегулирования агентурной разведки в республиках».

Теодори предчувствовал вторую опалу, но телеграфное поздравление Аралова 12 марта со второй годовщиной выпуска из академии Генштаба развеяло его опасения.

Однако именно в этот день было принято решение об отставке Теодори. Аралов не зря впоследствии стал дипломатом.

22 марта Теодори узнал о решении и о том, что его оговорил начальник Полевого штаба генерал Костяев[535] — личность для однокурсников Теодори роковая: его показания сыграли немалую роль в деле о заговоре в Полевом штабе[536]. Вероятно, генштабисту был особенно неприятен донос Костяева: летом 1918 г. Теодори вступался за арестованного в Петрограде по приказу видного большевика Л. М. Глезарова генерала (благодарность, очевидно, была в меньшей степени свойственна генштабистам дореволюционных выпусков, нежели ускоренному курсу).

22 марта Теодори направил Аралову обвинение в том, что тот не предупредил об опасности: «Почему Вы открыто не сказали о ссылке? Ведь я устроил бы все свои дела, взял хотя бы белья с собой и по-человечески уехал бы. Или же Вы сомневались в том, что я уйду?» И вместо того, чтобы постараться сгладить, смягчить ситуацию, ослабить напряженность в отношениях, он вызовом закончил: «Оставляю за собой право просить» главкома Вацетиса и председателя РВСР Троцкого «о назначении в Латвию ко мне тех из моих сотрудников, которые выразят желание, и тех военспецов, кои являются излишними в других учреждениях»[537]. Сам сунул голову в петлю — в тот же день в Двинске, по зашифрованному телеграфному распоряжению Кедрова, Теодори арестовали[538].

Около 23 марта арестованный Теодори, благодаря своему однокурснику, начальнику штаба Армии Советской Латвии, Парфению Майгуру, получил возможность переговорить по прямому проводу с Араловым:

«— У аппарата т. Аралов? Здравствуйте, Семен Иванович. Прошу ответить на следующие вопросы: За что арестован?

— Теодори? За что арестован — не знаю.

— Тронута ли моя жена, сестра?

— Вчера вернулся из Москвы, жена и сестра ваши были вполне здоровы и не тронуты.

— С вашего ведома произведен арест или нет?

— Я был предупрежден, что возможен ваш арест.

— Сегодня меня вышлют [в Москву] или нет?

— О пересылке в Москву не знаю, думаю, что это будет сделано в ближайшее время.

— Павулан уехал сегодня утром, он знал, что я болен уже с Вильно, поэтому мы старались закончит[ь] всю работу, чтобы я мог вернуться. Знает ли о моем аресте Троцкий и по выпуску [академии Генштаба 1917 года]?

— Троцкого в Москве нет уже целую неделю, и потому, вероятно, не знал; что же касается выпуска, то сведения получены только сейчас о вашем аресте.

— Поручились бы вы за меня или нет?

— Если поднимется вопрос о поручительстве и будет возможен — возьму на поруки.

— Не связана ли была моя поездка и задержка в Двинске с арестом?

— Нет.

— Прошу за прошлую работу оградить жену и сестру, как единственных близких мне лиц, от обысков, арестов и дерганий.

— Хорошо. Не волнуйтесь, думаю, что все обойдется благополучно, и больше спокойствия. Возможно, что здесь недоразумение. Аралов.

— Спокойно и хладнокровно ко всему отношу[сь], т. к. результат моей работы налицо, вы лично уверены ли в моей работе? Сегодня меня хотят отправить в Москву. Просил бы избавить от этой процедуры здесь, ведь все меня знают и я никуда не уйду. Если же нужен для допроса, то просил бы в Москве держать на Знаменке в Особом отделе на вашем учете. Не пострадали ли другие невинные лица по выпуску? Я кончил. После меня задает вопросы Майгур.

— В случае отправления Теодори в Москву прошу мне указат[ь], на кого я должен возложить работу, порученную Вами Теодори, — спросил П. М. Майгур.

— Майгур? Сейчас переговорю с главкомом и отвечу. Знаете ли вы, в Венгрии произошла революция, и она объявлена Советской республикой. Образован Совнарком, назначен Комкомин, назначен Бела Кун и предлагает нам союз обороны и наступления против врагов рабочих и крестьян, — ответил С. И. Аралов.

— Все? Спасибо за известия (вероятно, Теодори была в момент ареста особенно интересна информация о революции в Венгрии. — С. В.). Ждем ответа на наши вопросы. Майгур и Теодори»[539].

Вряд ли известия из Венгрии взволновали Теодори больше известий из Москвы. Формально он был арестован. Но не взят под стражу — явно благодаря покровительству своего сокурсника. Но самое поразительное: судя по вопросу, который Майгур задал Аралову, он продолжал заниматься своей работой — организацией разведки Армии Советской Латвии. Более того: с присущим ему напором стал настаивать на своей невиновности как на чем-то само собой разумеющемся, кинулся заступаться за свою семью — оградить ее от ареста[540].

Парфений Майгур первым вступился за Теодори, телеграфировав Вацетису: «Как старый ваш работник я должен… сказать, что за Теодори стоит весь выпуск 1917 года и подобный арест старого члена коллегии» выпуска (таким революционным словом окрестила себя каста выпускников академии Генштаба) нанесет «большой удар работе выпуска с Советской властью»[541].

Теодори отправили в Москву только 24 марта, о чем Майгур с согласия своего военного комиссара уведомил Аралова и Троцкого[542]. Его приняла в свои объятия Бутырка.

С начала апреля до середины декабря его допрашивали шесть раз. Допрашивал в основном сам Кедров, один раз — вместе с заведующим Следственным отделением Особого отдела Владимиром Дмитриевичем Фельдманом, который формально вел дело Теодори (в ряде случаев допросы велись в присутствии следователя Фогеля). Только на последнем допросе — вел его опять сам Кедров, примерно 16 июня, — генштабисту-разведчику предъявили обвинение: пособничество шпионажу. Тогда же, видимо, Теодори и услышал от Кедрова: машинистка Троицкая расстреляна как шпионка. Только 11 июня — два с половиной месяца спустя! — Фогель запросил Аралова о совершенно секретном письме Отдела военного контроля (военной контрразведки) от 7 декабря 1918 г. за № 01556 и решении по нему, «а также говорил ли гр. Теодори о том, что гр. Троицкая — шпионка и что необходимо ее уволить»[543]. К сожалению, письмо военных контрразведчиков в Российском государственном военном архиве выявить не удалось, но, очевидно, речь в документе (если таковой действительно был) шла об обвинении Теодори Троицкой в шпионаже.

Так или иначе, очень похоже, что Теодори в послании Ф. Э. Дзержинскому солгал, что хотел избавиться от Троицкой как от креатуры С. В. Чикколини: Троицкая и Голубович, две шпионки, во время реорганизации Оперода отправились в Полевой штаб (в Серпухов) первым эшелоном. Приказание об отправлении подписал «Начальник Штаба Теодори»[544]. Это так же верно, как и то обстоятельство, что вряд ли Теодори, оставаясь в Москве, отправил в Серпухов женщину, с которой его связывали «особые отношения».

Глава австрийско-венгерской разведки в годы Первой мировой войны Максимилиан Ронге вспоминал впоследствии одно «очень интересное дело, связанное с двумя подозрительными женщинами, задержанными передовыми постами… и переданными нам… Русские наступали. Мы были завалены работой, и русские стали для нас неприятной обузой. Допрос их часто прерывался. Они переходили из рук в руки. Обе женщины, из коих особенно одна, применяли женское искусство очарования в отношении допрашивающих, хорошо умели маскировать обстоятельства, при которых они были арестованы. И в действительности так и остался невыясненным вопрос, имели ли мы перед собой обнаруженный арестом женщин факт связи с противником одного из офицеров разведывательной службы, или же перед нами был искусный шахматный ход контрразведки противника, предпринятый с целью скопрометировать этого очень способного и энергичного офицера»[545]. К сожалению, в 1919 г. особистам подобные мысли в голову не пришли и они явно не торопились с выяснением причастности Теодори к «шпионскому делу»: показания, данные против него уже расстрелянной (!) В. П. Троицкой, были единственным основанием обвинения в пособничестве белогвардейцам. (Вообще, заметим попутно, роль «машинисток» в советском государственном строительстве как-то обходится стеснительным молчанием. Совершенно незаслуженно.)

Однокурсники Теодори, как только узнали о его аресте, сразу начали борьбу за освобождение генштабиста. Ими двигала не только офицерская честь, но и опасения: завтра и они могут оказаться перед новой властью без вины виноватыми. Точнее — виноватыми в своем «классово чуждом» происхождении и, пускай и неполном (с точки зрения старых генштабистов дореволюционных выпусков), высшем военном образовании, так остро бьющим в нос «большевикам-товарищам».

Слухи об аресте разлетелись со скоростью молнии. Уже 25 марта сотрудник Наркомвоена Н. М. Готовицкий передал для Л. Д. Троцкого в его поезд телеграмму, полученную из Полевого штаба от 29 однокурсников Г. И. Теодори, с просьбой об освобождении арестованных Г. И. Теодори и В. В. Хрулева: «Сегодня до сведения выпуска 1917 г. дошло известие об аресте консультанта Региструпа Генштаба Теодори и начсвязи Вост[очного] фронта Генштаба Хрулева. Не будучи знаком с причинами ареста, выпуск до сего времени не числил за генштабами Теодори (являющимся одним из представителей выпуска) и Хрулевым каких-либо компрометирующих данных, а потому полагает, что в названном аресте возможна или ошибка, или провокация. Будучи призван на ответственную работу по строительству Красной армии и проработавши по своей специальности с самого начала создания таковой, выпуск позволяет себе обратиться к Вам и просит распоряжения о спешном разборе дела и впредь до окончания последнего освобождений Генштаба Теодори и Хрулева на поруки подписавшихся представителей выпуска под настоящей просьбой; мотивами взятия на поруки Теодори и Хрулева является желание, с одной стороны, сохранить работника и в без того редких рядах Генштаба, с другой стороны, предупредить — в случае отсутствия состава преступления [от] незаслуженного отбывания наказания, хотя бы и под временным арестом, что обычно крайне вредно отзывается на авторитете ответственных работников, одним[и] из которых являются Теодори и Хрулев, отражаясь вредно в дальнейшей их службе при не вполне установившемся доверии к специалистам, полагая, что выпуск, имея за собой нравственное право обратить Ваше внимание на изложенный вопрос, ходатайствует об удовлетворении настоящей просьбы»[546]. Курсивом в документе выделены слова, подчеркнутые во время прочтения Л. Д. Троцким.

Дело В. В. Хрулева рассмотрел Реввоентрибунал Восточного фронта уже на следующий день, однако РВТР затребовал дело «на заключение». По итогам Реввоентрибунал Республики сообщил Реввоенсовету Республики, что «находит возможным применить досрочное освобождение по отношению к б[ывшему] начсвязи штаба Востфронта Хрулева и восстановление его прав, которых он был лишен приговором Реввоентрибунала Востфронта ввиду того, что наказание явно не соответствует совершенному им преступлению, т. к. главные виновники наказаны только объявлением выговора»[547]. Адресование документа в РВСР указывает на запрос из высшего военного органа. Очевидно, о Теодори такой запрос в РВТР не сделали.

26 марта трое сокурсников Теодори из штаба Южного фронта (!) отправили другому члену «коллегии выпуска», начальнику Разведывательного отделения Оперативного управления Полевого штаба Борису Иннокентьевичу Кузнецову, для начальника Полевого штаба Костяева телеграмму следующего содержания: «Не допускаем мысли, что предъявленное ему (Теодори. — С. В.) обвинение имеет основание — настаиваем на немедленном расследовании, согласны взять на поруки». Заручившись готовностью однокурсников, занимающих ответственные посты в Полевом штабе (в Серпухове), настаивать на освобождении Теодори, «генштабисты 1917 года» предложили сделать то же самое коллегам, служившим в Регистрационном управлении в Москве. Отправили телеграмму начальнику Агентурного отдела Регистрационного управления «генштабисту 1917 года» Георгию Яковлевичу Кутыреву. Копию переслали «для сведения товарищам Ленину, Троцкому, Кедрову»[548].

Дважды (24 марта и 17 апреля) 36 выпускников Академии Генштаба 1918 г. отправляли телеграфом прошения о рассмотрении дела Теодори непосредственно председателю Совнаркома (!) Владимиру Ленину. Если первое обращение действительно можно назвать — с некоторой натяжкой — ходатайством, то второе (от 17 апреля), под личиной готовности исключить из корпуса офицеров Генштаба Теодори в случае подтверждения обвинения, фактически содержало предупреждение: отказ может осложнить и без того непростые отношения с военными комиссарами. Фактически 36 человек, занимавших важные посты в Полевом штабе, а также во фронтовых и армейских штабах, сознательно пошли с точки зрения уставных отношений на серьезнейшее их нарушение. Во-первых, в нарушение субординации они подали заявление «через головы» трех (!) непосредственных начальников — Костяева, Вацетиса и Троцкого. Они подали его напрямую Ленину, ибо прекрасно понимали: дальше Костяева она не пройдет, а сам бывший генерал, опасаясь за собственную участь, вероятно, отдаст их за нее под суд. Во-вторых, их заявление было коллективным, а подавать «коллективки» строжайше запрещено в вооруженных силах со времен Петра Великого и до наших дней. Ленин направил телеграмму «на отзыв» Склянскому[549]. Скорее всего, он хотел обратить внимание Эфраима Марковича на происходящее в его ведомстве.

В общем, молодые «генштабисты 1917 года» пошли ва-банк. Ленин, однако, был не из тех людей, которые поддаются ультиматумам. А как раз из тех, кто умеет не торопиться, выждать самый подходящий момент для мстительного ответа на ультиматум.

Вацетис еще за лето 1918 г. сработался с «зеленой молодежью», «генштабистами 1917 года», и вполне разделял их негодование и опасения. Уверенный в неоценимости своих заслуг перед большевистским Совнаркомом за вклад в подавление мятежа левых эсеров, Иоаким Вацетис решил вступиться за своих сотрудников. Аралов крайне нуждался в помощи Теодори. Но на этот раз, не желая портить отношения с Кедровым, решил от греха подальше устраниться, выждать, как провернется дело. Если во время первой опалы Теодори в начале октября 1918 г. ему достаточно было как следует нажать на заместителя наркома по военным делам Эфраима Склянского, то теперь дело нужно было иметь с «другом Ленина» Михаилом Кедровым. Удовольствие весьма сомнительное для бывшего меньшевика-интернационалиста и революционера с 1903 г.

18 апреля Вацетис в докладе, посланном Ленину из Серпухова в Кремль, живописал о нехватке командного состава, о «перегрузке лиц генерального штаба, особенно на фронте», о бестактности к «генштабам» со стороны приставленных к ним комиссаров, о регулярных арестах генштабистов. Политических комиссаров Вацетис сравнил с «жандармами старого режима, повышение которых находилось в сильной степени в зависимости от того, сколько удастся раскрыть заговоров против самодержавного строя». На «деле Теодори» остановился особо: «внезапный и совершенно ни для кого не понятный арест» консультанта Регистрационного управления, по его словам, «произвел ошеломляющее впечатление на весь генштаб». Особо подчеркнул: Эйдук, помощник Кедрова, в разговоре с ним проболтался: «никакого обвинения против Теодори нет», это «обвинение надо создать». Вацетис ходатайствовал перед Лениным не только о скорейшем освобождении Теодори, но и о применении репрессий к Кедрову — «самовольно», без соблюдения установленных РВСР приказов, распорядившемуся арестовать Теодори[550].

17 апреля аналогичный «ленинскому» доклад выпуск направил Л. Д. Троцкому (№ 112/17)[551]. По уполномочению выпуска 1917 года Генерального штаба доклад подписали: Евгений Иванович Исаев, Иван Дмитриевич Моденов, Борис Иннокентьевич Кузнецов, Александр Кузьмич Малышев[552], Виноградов, Тит Степанович Косач, Юршевский, Маттис, Срывалин, Цейтлин, Максимов, Дубинин, Самуйлов, Семен Васильевич Пирог, Доможиров, Евгений Владимирович Сысоев, Владимир Ефимович Стасевич, Борис Николаевич Скворцов, Тарасов, Николай Иванович Кадников, Каранович, Михаил Афанасьевич Дулов[553], Майгур, Кук, Петров, Иван Наумович Полозов, Александр Федорович Васильев, Иван Алексеевич Бардинский, Павел Александрович Захаров, Павел Маркович Стрыхарь, Николай Иванович Шило[554], Эдуард Карлович Лус, Николай Васильевич Яковский. «Настоящий доклад передан по адресам: председателю Совета обороны Ленину, главнокомандующему всеми вооруженными силами Республики Вацетису, председателю Военного трибунала Республики Аралову, начальнику Полевого штаба Революционного военного совета Республики Костяеву»[555].

Это был явный перебор: партийное прошлое делало Кедрова более неуязвимым, как драконья кровь Зигфрида, а Хаген, роль которого только в 1941 г. исполнит Лаврентий Берия, в 1919 г. не мог появиться на исторической сцене. Своим докладом Ленину Вацетис только подлил масла в огонь: он замахнулся на «святое».

Ленин филиппики главкома явно не оценил, но время и нервы молодые генштабисты, на удивление, потратили не зря. 21 апреля им был выдан мандат за подписями Вацетиса, Аралова и Костяева, которым Особому отделу ВЧК предлагалось «оказать полное содействие для получения всех данных дела»[556].

Таким образом, предъявив ультиматум В. И. Ленину в телеграмме, выпуск постфактум представил аналогичные телеграмме «доклады» по всем инстанциям в порядке «субординации» — Л. Д. Троцкому, И. И. Вацетису, С. И. Аралову (как председателю РВТР) и Ф. В. Костяеву. Ленин отправил свою телеграмму Склянскому на отзыв, Вацетис решил вступиться за своих сотрудников; Аралов не счел нужным ему мешать. По итогам действий генштабисты получили мандат за подписями Вацетиса, Аралова и Костяева, в котором не был прописан один из основных пунктов — представить уголовное дело Г. И. Теодори (оно ныне находится в ЦА ФСБ и не выдается исследователям). В мандате предлагается «оказать полное содействие для получения всех данных (курсив мой. — С. В.) дела»[557]. Вопреки мандату, подписанному в т. ч. и официальным куратором Особого отдела ВЧК по линии РВСР Семеном Араловым, Михаил Кедров, когда 23 апреля к нему на прием пришли легаты выпуска Евгений Исаев, Гавриил Кутырев и Борис Кузнецов, отказался от совместного допроса Теодори. Сослался на то, что «некоторые детали может знать только» Ленин. Эта фраза нуждается в пояснении. Прямого указания на распоряжение председателя СНК РСФСР разрешить генштабистам совместный с Кедровым допрос Георгия Теодори в документах нет. Равно нет и сведений о прямом указании Ленина о содержании Теодори под арестом. Скорее всего, Кедров сказал им примерно: «Я один из старейших партийных работников, и право требовать от меня отчет имеет только основатель партии».

Но суть предъявленных Теодори обвинений Кедров все же изложил: связь его со шпионкой Валентиной Троицкой, то есть причастность к шпионажу, и причастность к объединенной офицерской белогвардейской организации, одним из руководителей которой являлся бывший генерал Николай Николаевич Стогов, с которым Теодори якобы был связан. Генштабистам-ходатаям сразу стало очевидно: первое обвинение скорее можно квалифицировать как злоупотребление служебным положением. Они заявили об этом Кедрову, и тот с ними в целом согласился. Основное обвинение — в причастности к белогвардейской организации — они сочли безосновательным даже с точки зрения формальной логики. Да, он посещал Селивачева и Стогова. Селивачева Теодори ценил, но бывшего генерала Стогова просто не выносил. Их разногласия летом 1918 г. всем известны, а сам Стогов считал Теодори «недоноском» академии Генштаба. Кедров отвечал на вопросы генштабистов, по их впечатлению, «неуверенно». По ходу разговора Кедров как бы между прочим поинтересовался, как поддерживается связь между выпускниками академии Генштаба 1918 г. Вероятно, для выяснения именно этого вопроса Кедров и пошел на встречу с искателями правды. Наконец, Кедров добил бы любого военного юриста заявлением: у него есть надежда, «что недели через две эти данные, группируясь в деле, могут в целом дать полное конкретное обвинение».

На следующий день следователь по делу Теодори В. Д. Фельдман выдал генштабистам-ходатаям справку, в которой указаны оба обвинения.

Вряд ли однокурсники Теодори поняли все недосказанности Кедрова. Но, возможно, им пришла в голову та же догадка, что приходит теперь и нам: Кедров сознательно «наводил тень на плетень», в действительности собирая факты по делу не о белогвардейском заговоре, а о группе давления военспецов внутри Полевого штаба. Если заданный между прочим вопрос о порядке поддержания связи между выпускниками академии Генштаба 1918 г. действительно был основным, его действия понятны и логичны. Более того — оправданны: уничтожение потенциальных Бонапартов было «святой» обязанностью коммуниста и главы военной контрразведки. К тому же интересующие сведения Кедров добыл: 3 генштабиста честно признались: «Связь наша держится исключительно персональная, обходя те штабы, где нет членов выпуска 1917 года, и поддерживая в целях отстаивания исключительно служебных и материальных интересов выпуска». По наблюдениям генштабистов, «т. Кедров был удовлетворен»[558]. И это неудивительно! Не до конца ясно только, по своей инициативе Кедров действовал или четко выполнял «заказ» Ильича.

Все-таки Аралову Теодори был нужен: для работы, для налаживания военной разведки. В мае 1919 г. он телеграфировал председателю Реввоентрибунала Республики К. Х. Данишевскому. Предложил вполне разумный выход из положения: «Предлагаю дело… Теодори, арестованного по подозрению в шпионстве, потребовать в РВТрибунал Республики (как упр[авлению], подчиненному РВСР) из Особого отдела»[559]. Отказ. 22 мая Кедров передал для Аралова: «Теодори ни в коем случае не может быть освобожден, а Алексеева приговорена к полугоду принудительных работ без заключения в лагерь, т. к. в деле имеется ряд конкреций, хотя и не имеющих значения прямых улик (обрывки секретных телеграмм при обыске), но дающие достаточно оснований к воспрещению Алексеевой занимать должности в советских военных учреждениях и привлечению, как нетрудового элемента, к принудительным работам»[560]. 20 июня А. В. Эйдук телеграфировал А. И. Окулову, что Алексееву приговорили к 6 месяцам принудительных работ и он внес дело на пересмотр ВЧК; по делу Теодори следствие заканчивается, по делам Селивачева и Никольского — продолжается; дела Защука нет[561].

Тюрьма не пошла Теодори на пользу: ослаб, ухудшилось зрение, давала о себе знать контузия, полученная на фронте в годы Первой мировой войны. Все же режим его содержания был относительно мягким. Ему создали условия для работы. То ли по собственной инициативе, то ли по предложениям Особого отдела — как тут откажешься? — он писал военно-теоретические и военно-исторические труды. Некоторые были даже напечатаны в журнале «Военное дело».

30 декабря, накануне прихода Нового, 1920-го года, Теодори направил «слезницу» Дзержинскому: «…из-за болтовни только одной служащей-шантажистки, задержанной, к тому же, на службе по мягкости т. Аралова и доброте гр[ажданина] Костяева — и притом в Полевом штабе, а не в Регистрац[ионном] управлении…»[562]. Оговорка Теодори «в Полевом штабе, а не в Регистрационном управлении» не случайна: Троицкая с ноября 1918 г. служила в Серпухове, Теодори — в Москве. Какая у них с этого времени вообще могла быть интимная связь? На рабочем столе в кратких командировках консультанта РУ?

Гордыни и независимости у Теодори поубавилось. Но не способности к анализу ситуации. Он прекрасно понимал: выдвинутое против него обвинение и подлинная причина его содержания в тюрьме — разные вещи. А насчет доносов — похоже, в заключении у него открылся дар предвидения: 1937-й уже был не за горами…

Выпустили его лишь в январе 1921 г. без права занятия должностей в РККА[563], хотя, несмотря на запрет, Теодори состоял впоследствии на второстепенных должностях в Штабе РККА. По свидетельству Балабина, где-то в 1927 г. или в 1928-м Теодори сказал ему: «Бутырская тюрьма не сломила моей твердости»[564]

…Его твердость пригодилась ему еще не раз, но в 1937-м не спасла. Две дошедшие до нас фотографии Георгия Ивановича — 1919 и 1937 гг. — выдают эволюцию личности. С фотографии 1919 г. на нас смотрит очень уверенный в себе офицер с подкрученными усами. С фотографии 1937 г. — бритый наголо арестант с потрясающим взглядом: «Видал я таких, как вы, видал и страшнее… Я знаю, что на этот раз мне не выбраться, и весьма сожалею, что подорвал свое здоровье на службе не тем». Отчаяния, кстати, на этой фотографии нет: фронтовой офицер, прошедший Первую мировую бойню, насмотревшийся на Эйдуков, Кедровых и прочие кошмары революционной Москвы, привык смотреть в лицо опасности. Начальник кафедры Государственного центрального института физкультуры, он был арестован 16 апреля. До 50-летия не дожил. Осудили его и расстреляли по обвинению в принадлежности к «контрреволюционной террористической организации» и «подготовке теракта». Тело закопали на Донском.

Георгия Ивановича Теодори, одного из основателей ГРУ, реабилитировали 19 марта 1957 г.

«Наполеоны могли быть только в наполеоновские времена. Вечная ему память!»[565]

Документ № 2.2.1

Почтотелеграмма Г. И. Теодори от имени «генштабистов

1917 года» С. И. Аралову о необходимости ограждения генштабистов от издевательств со стороны ответственных сотрудников Особого отдела ВЧК

15 февраля 1919 г.[566]

Секретно. В собственные руки[567]

Серпухов, Аралову

На № 457/1. Контакта между нами и Особым отделом не получится до тех пор, пока с нами не прекратят неприлично держаться. Достаточно заявления т. Эйдука, сделанного мне 13 февраля, чтобы вопрос о взаимодействии отпал. Тот характер и тон отношений, который взят по отношению к выпуску не только не допустим, но такой тон за 15 месяцев работы допустил лишь т. Чикколини, да и то один только раз[568]. Являясь ответственным и доверенным лицом, как и многие из нас: Тарасов, Доможиров, Полозов, Майгур, Петров, Исаев, Кутырев, Срывалин и т. д., я не могу допустить такого отношения к нам. Мы будем не только протестовать, но [и] отвечать тем же, ибо никто не имеет права нас порочить, а особенно лица, кои зарекомендовали себя по совместной с нами работе отрицательно. Случай с Селивачевым, за которого ручались Вы, Рязанов, Павулан и 15 лиц выпуска 1917 года, показывает, что нам надо уходить, ибо на 15 месяцев службы еще есть лица, кои имеют смелость и дерзость быть с нами неприличными, говоря громко о недоверии. Ваше пожелание надо направить в сторону тех, кто нас трогает. Москва, 14 февраля. № 999/РУ.

Теодори

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 205–206. Подлинник — машинописный текст на телеграфном бланке с пометами Г. И. Теодори.

Документ № 2.2.2

Почтотелеграмма Г. И. Теодори от имени «генштабистов

1917 года» С. И. Аралову о притеснениях генштабистов первым заместителем председателя Особого отдела ВЧК А. В. Эйдуком

15 февраля 1919 г.[569]

С[овершенно] секретно

В соб[ственные] руки

Серпухов, т. С. И. Аралову[570]

Копия — предреввоенсовета Троцкому

9 февраля арестован В. И. Селивачев. [В] тот же день Кедров обещал Вам, если не будет новых данных, освободить его. 13 февраля, невзирая на ручательство Ваше, Рязанова, Павулана и 15 лиц выпуска 1917 года, Селивачева Кедров, вернее, Эйдук не освободили. 13 февраля я лично поехал к Кедрову под давлением телеграммы, полученной от представителей всего выпуска с фронта с просьбой освободить Селивачева. Кедров обещал, ввиду неполучения новых данных, к вечеру Селивачева освободить. В это время зашел Эйдук и [в] резком, недопустимом тоне заявил мне, что он поступит так, как знает. Селивачев невинен, пользуется исключительным доверием Рязанова, Павулана и всего выпуска. Вы лично его знаете. Селивачев ведет практические занятия в Академии [Генштаба] и на наших курсах. Держат его только потому, что Эйдук помнит о моем отрицательном отношении к его работе в Вологде, и несправедливо и вредно, ибо вносит раздражение среди работников выпуска 1917 года, уже 15 месяцев в подавляющем числе работающих даже идейно. В числе ходатайствующих из выпуска 1917 года — Теодори, наштасев Доможиров, наштаюж Тарасов, оперодвост Полозов, оперодзап Барановский, наштарм Латвии Майгур, Маттис, Стульба, Исаев, Кутырев, Моденов, Кузнецов, Малышев, Петров, Яковский, Ивачев, Поликарпов[571], Кук, Виноградов, Трофимов, Зиверт, Срывалин, Чинтулов, Григорьев, Лапшин, Черниговский, Сокол, Пирог. Я прошу принять меры к разумному использованию т. Эйдуком своих неограниченных полномочий. Я знал, что передача контрразведки лицам, отрицательно зарекомендовавшим себя в Вологде[572], приведет к отрицательным результатам. События и жизнь подтверждают мои выводы. Поэтому очень прошу Вас беречь совесть выпуска от таких экспериментов и «личных счетов» т. Эйдука. Я с трудом и большими усилиями сохранил выпуск в феврале и марте 1918 года, спаял его за лето и теперь, когда после занятия выпуском ответственных мест на фронтах, у нас всюду успех, когда оправдались мои слова, что нас сознательно убрали из главных управлений, когда сомнения проникли даже в ряды политических работников, а мы стойки, именно теперь надо поддержать нас[573], а не позволять Эйдукам издеваться над нами из-за «личных» усмотрений и счетов. Москва, 15 февраля № 1005/РУ.

Консультант РЕГИСТРУП,Заведывающий Курсами разведки и военного контроля,Член коллегии выпуска 1917 года Генерального штабаГ. И. Теодори

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 202–204. Подлинник — машинописный текст на телеграфном бланке с пометами и автографом.

Документ № 2.2.3

Телефонограммы М. С. Кедрова и С. И. Аралова о деле Ружички

20 марта 1919 г.

М. С. Кедров — С. И. Аралову[574]

Телефонограмма № 7

Товарищу Аралову

Прошу выяснить, кто из Полевого штаба указывал на невиновность Ружички и настаивал на его освобождении 20/III — [19]19 г. Кедров

Передал Старк (?),

Принял Шнейдер

Пометы Шнейдера[575]:

1) «Инициатор — Теодори»;

2) «Телефонограмма — Особый отд[ел] Кедрову

На № 7. По распоряжению т. Аралова сообщаю, что вопрос о Ружичке возбужден Теодори и с его мнением, по его словам, был согласен т. Павулан.

Секретарь Аралова Шнейдер».

С. И. Аралов — М. С. Кедрову[576]

Телефонограмма № 451

Особый отдел т. Кедрову

На № 7 По распоряжению т. Аралова сообщаю, что телеграмма его от 20/III.[19]19 г. за № 516/а о сдаче на поруки Курсов арестованных МЧК Ружички и Менкециди последовала по просьбе Теодори, каковую, по его словам, поддерживал и Павулан.

Секретарь Шнейдер, передал Шнейдер

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 160–161. Телеграфная лента.

Документ № 2.2.4

Письмо Г. И. Теодори С. И. Аралову о своей ссылке — с угрозой апелляции к И. И. Вацетису и Л. Д. Троцкому по поводу командирования к нему сослуживцев

22 марта 1919 г.[577]

Семен Иванович!

Два месяца тому назад я просился в Латвию. Вы отказали, отказали решительно, хотя знали, что у меня была группа работников, которая хотела со мной уехать. Уверенный в Вашем решении, задерганный материально (содержание семьи жены, своей семьи и сестры), вызвал к себе сестру, устроив ее в Москве[578]. Две недели тому назад при передаче Вам разговора т. Костяева со Срывалиным Вы решительно запротестовали при мысли о расформировании Регистр[ационного] управ[ления]. Я сказал Вам, что, если вопрос во мне, я уйду на Курсы, и вопрос исчерпан. Тем не менее Вы решили оставить меня и послать [в] командировку с В.П. [Павуланом] для урегулирования агентурной разведки в республиках. Я предчувствовал, что не вернусь в Москву, но 12 марта Ваше поздравление рассеяло тяжелое душевное самочувствие.

Почему Вы открыто не сказали о ссылке? Ведь я [тогда] устроил [бы] все свои дела, взял хотя бы белья с собой и по-человечески уехал бы. Или же Вы сомневались в том, что я уйду?

Что бы ни случилось, подлость Костяева меня не удивляет. Они всегда были интриганами, но я думал, что при том уважении и честности, с коим я к Вам относился, ни разу не подведя Вас ни в чем, я имел нравственное право рассчитывать на элементарный порядок увольнения.

Спасибо за прошлое. Всего Вам наилучшего. Считаю необходимым просить у Вас разрешения приехать сдать курсы и денежные суммы моему заместителю[579] и Регистрац[ионное] упр[авление] [сдать] другому [лицу], а также захватить свои вещи.

Примите заверения в уважении.

Г. И. ТеодориP.S. Оставляю за собой право просить у главкома и предреввоенсовета о назначении в Латвию ко мне тех из моих сотрудников, которые выразят желание, и тех военспецов, кои являются излишними в других учреждениях.Г. И. Теодори22/III — [19]19

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 254–255 об. Автограф черным карандашом.

Документ № 2.2.5

Переговоры по прямому проводу С. И. Аралова с П. М. Майгуром и Г. И. Теодори по поводу ареста последнего

Около 23 марта 1919 г.

[Г. И. Теодори: ] У аппарата т. Аралов? Здравствуйте, Семен Иванович. Прошу ответить на следующие вопросы:

1) За что арестован.

2) Тронута ли моя жена, сестра.

3) С Вашего ведомства произведен арест или нет.

4) Сегодня меня вышлют [в Москву] или нет.

5) Павулан уехал сегодня утром, он знал, что я болен уже с Вильно, поэтому мы старались закончит[ь] всю работу, чтобы я мог вернуться.

6) Знает ли о моем аресте Троцкий и по выпуску.

7) Поручились бы Вы за меня или нет.

8) Не связана ли была моя поездка и задержка в Двинске с арестом.

9) Прошу за прошлую работу оградить жену и сестру, как единственных близких мне лиц, от обысков, арестов и дерганий.

[С. И. Аралов: ] Теодори?

1) За что арестован — не знаю.

2) Вчера вернулся из Москвы, жена и сестра Ваши были вполне здоровы и не тронуты.

3) Я был предупрежден, что возможен Ваш арест.

4) О пересылке в Москву не знаю, думаю, что это будет сделано в ближайшее время.

6) Троцкого в Москве нет уже целую неделю, и потому, вероятно, не знал; что же касается выпуска, то сведения получены только сейчас о Вашем аресте.

7) Если поднимется вопрос о поручительстве и [таковое] будет возможно — возьму на поруки.

8) Нет.

9) Хорошо. Не волнуйтесь, думаю, что все обойдется благополучно, и больше спокойствия. Возможно, что здесь недоразумение. Аралов.

[Г. И. Теодори: ] Спокойно и хладнокровно ко всему отношу[сь], т. к. результат моей работы налицо, Вы лично уверены ли в моей работе? Сегодня меня хотят отправить в Москву. Просил бы избавить от этой процедуры здесь, ведь все меня знают и я никуда не уйду. Если же нужен для допроса, то просил бы в Москве держать на Знаменке в Особом отделе на Вашем учете. Не пострадали ли другие невинные лица по выпуску? Я кончил. После меня задает вопросы Майгур.

[П. Майгур: ] В случае отправления Теодори в Москву прошу мне указат[ь], на кого я должен возложить работу, порученную Вами Теодори.

[С. И. Аралов: ] Майгур? Сейчас переговорю с Главком и отвечу. Знаете ли Вы, в Венгрии произошла революция, и она объявлена Советской Республикой. Образован Совнарком, назначен Комкомин, назначен Бела Кун и предлагает нам союз обороны и наступления против врагов рабочих и крестьян.

[П. Майгур, Г. И. Теодори: ]: Все? Спасибо за известия. Ждем ответа на наши вопросы. Майгур и Теодори.

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 313–314. Телеграфная лента.

Документ № 2.2.6

Сообщение начальника штаба армии Советской

Латвии П. М. Майгура С. И. Аралову об аресте

Г. И. Теодори и его отправке в Москву

Двинск — 25 марта. 23 марта по телеграмме т. Кедрова Серпухов, члену РВС Аралову; Москва, по месту нахождения — предреввоенсовета Троцкому[580]

№ 0993/оп. 26 марта 1919 г.

23 часа

[В] Двинске арестован по обвинению в шпионаже Генштаба Теодори Георгий Иванович. 24 марта Теодори направлен в Москву в распоряжение т. Кедрова.

Наштармлат Майгур, военком штаба Ж. Озоль

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 241. Рукописный текст расшифрованной телеграммы (экз. С. И. Аралова).

РГВА. Ф. 33988. Оп. 2. Д. 145. Л. 106. Рукописный текст расшифрованной телеграммы (экз. Л. Д. Троцкого).

Документ № 2.2.7

Телефонограмма генштабистов ускоренного выпуска

В. Ф. Тарасова, А. И. Меделя и А. П. Панкратьева

Ф. В. Костяеву о готовности взять на поруки

Теодори

Серпухов

26 марта 1919 г.

ТЕЛЕФОНОГРАММА Региструпр, Генштаба Кутыреву

Сообщается копия депеши Южфронта: «Наштареввоенсовет Костяеву, копия — Генштабу для поручения Исаеву и Генштаба Малышеву. Козлов, 25 марта № 11/об. Зная Теодори, не допускаем мысли, что предъявленное ему обвинение имеет основание. Настаиваем [на] немедленном расследовании. Согласны взять на поруки. № 2623/нш. Генштаба Тарасов, Генштаба Медель, Генштаба Панкратьев». По поручению серпуховских товарищей [по] выпуску прошу внести предложение на решение московских препроводить копию депеши для сведения товарищам Ленину, Троцкому, Кедрову, здесь копия будет передана главкому Вацетису и члену Реввоенсовета Аралову. № 714.

Генштаба КузнецовЧлену Реввоенсовета Республики т. Аралову. Для сведения. Генштаба Кузнецов.

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 253. Машинописный текст с автографом Б. И. Кузнецова.

Документ № 2.2.8

Мандат «коллегии» ускоренного выпуска Николаевской военной академии на ознакомление с делом Г. И. Теодори

№ 139/Б., гор. Серпухов

21 апреля 1919 г.

МАНДАТ

Предъявители сего — состоящий для поручений при Главнокомандующем всеми вооруженными силами Республики Генерального штаба Евгений Иванович Исаев, начальник разведывательного отделения Оперативного управления Полевого штаба Генерального штаба Борис Иннокентьевич Кузнецов и врид консультанта Регистрационного управления Полевого штаба Реввоенсовета Республики Генерального штаба Гавриил Яковлевич Кутырев, являющиеся представителями выпуска 1917 года, действительно командированы в Особый отдел при Всероссийской чрезвычайной комиссии для ознакомления с делом Генерального штаба Г. И. Теодори.

Означенные представители правомочны задавать вопросы Г. И. Теодори и т. Кедрову по существу дела Теодори с целью полного выяснения существа дела, а не контроля или следствия, почему просится оказать полное содействие для получения всех данных дела и о вызове Г. И. Теодори для получения сведений представителями в присутствии заведывающего Особым отделом т. Кедрова.

Главнокомандующий всеми вооруженными силами Республики Генерального штаба Вацетис

М. П. Начальник Полевого штаба Революционного военного совета Республики Генерального штаба Ф. Костяев Председатель Революционного трибунала Республики, член Революционного военного совета Республики Аралов

С подлинным верно: секретарь Регистр[ационного] управлен[ия] Иванов

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 227. Заверенная машинописная копия с автографом секретаря черными чернилами.

Документ № 2.2.9

Доклад «коллегии» ускоренного выпуска Николаевской военной академии главнокомандующему всеми вооруженными силами

Республики И. И. Вацетису, председателю Революционного военного трибунала Республики К. Х. Данишевскому, начальнику Полевого штаба РВСР Ф. В. Костяеву о приеме у председателя Особого отдела ВЧК М. С. Кедрова

№ 126, г. Москва 25 апреля 1919 г.

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМУ ВСЕМИ ВООРУЖЕННЫМИ

СИЛАМИ РЕСПУБЛИКИ, ПРЕДСЕДАТЕЛЮ

РЕВОЛЮЦИОННОГО ВОЕННОГО ТРИБУНАЛА

РЕСПУБЛИКИ, НАЧАЛЬНИКУ ПОЛЕВОГО ШТАБА

РЕСПУБЛИКИ

ДОКЛАД

По приезде в Москву 23/IV, мы справились по телефону у т. КЕДРОВА о времени приема нас. Тов. КЕДРОВ просил прибыть к нему 24/IV к 10.30, в каковой срок мы и прибыли. Тов. КЕДРОВ встретил нас после приветствия словами, что им получена телеграмма из Серпухова от С. И. АРАЛОВА, по существу которой он предварительно должен заявить, что всего дела он показать не может, что некоторые детали может знать только т. Ленин и что личных вопросов ТЕОДОРИ он ни в коем случае допустить не может и считает возможным дать нам лишь выдержки из дела обвинения и отвечать самому на задаваемые нами вопросы. Здесь же присутствовал следователь по делу Генштаба Г. И. ТЕОДОРИ т. ФЕЛЬДМАН. В ответ на слова т. Кедрова мы предъявили данный нам мандат, после прочтения которого он подтвердил вышесказанное.

Считая с момента отказа в выполнении т. КЕДРОВЫМ пунктов предъявленного нами мандата нашу официальную миссию законченной, т. к. несоблюдение пунктов мандата не давало нам возможность с полной ясностью установить существо дела, ибо документальных данных обвинения нам не было предъявлено, а были лишь выдержки свидетельских показаний, кои в большинстве случаев нуждаются в личном освещении той и другой стороны, прежде чем считать их за конкретное, наравне с документальным обвинением, — мы перешли на частную беседу.

Из дальнейшей частной беседы выяснилось: на наше заявление о том, что ТЕОДОРИ предъявлено будто бы обвинение в бегстве его в Латвию, т. КЕДРОВЫМ было заявлено, что такого обвинения ему не предъявлялось и что Теодори обвиняется:

1) В причастности к шпионажу (интимная связь его со шпионкой ТРОИЦКОЙ, прием через нее ряда лиц на службу в Оперод, двойственность его отношений к ней); 2) в причастности к объединенной офицерской белогвардейской организации (установлены его сношения с руководителями организации).

На наше возражение, что причастность к шпионажу вряд ли могут доказывать такие данные, и притом обоснованные исключительно на немногих свидетельских показаниях, как а) интимные отношения с женщиной, которая, по слухам, путалась с каждым встречным и нередко бывала у ответственных партийных работников; б) прием через нее ряда лиц на службу в Оперод, из коих, между прочим, был указан всего лишь один — какой-то ПОПОВ, а второе лицо — какой-то БОДЕ, который даже не был принят, не может служить конкретным обвинением, т. к. лица принимались с ведома бюро фракции, при согласии заведывающего [Оперативным] отделом т. АРАЛОВА. К тому же в отдел принимались люди по рекомендациям и видных политических работников, впоследствии оказавшиеся вредными. Так что вряд ли от Теодори, при таких трудных условиях работы и сложной обстановке того времени, можно было требовать дара Провидения в отношении каждого лица в той массе служащих, заполнявшей Оперод; в) двойственность отношений к ТРОИЦКОЙ, выразившаяся, по словам т. КЕДРОВА, в том, что он, с одной стороны, всех уверял в невозможности из-за отвращения близких отношений с ней, а с другой стороны, позволял себе обнимать ее, вряд ли может подводиться под улику в причастности к шпионажу — скорее, это (если этот случай имел место) индивидуальная особенность ТЕОДОРИ в половой жизни.

2) В причастности к объединенной офицерской белогвардейской организации, что выразилось, по словам т. КЕДРОВА, в его посещениях тов. СЕЛИВАЧЕВА и СТОГОВА[581], вряд ли может также служить пунктом обвинения, ибо ТЕОДОРИ был знаком с ними по старой службе (СЕЛИВАЧЕВ был его командиром к[орпу]са, а СТОГОВ был нач[альнико]м штаба армии); товарищ КЕДРОВ по каждому абзацу отвечал неуверенно, что в сущности и он признает недостаточность фактических данных, но питает надежду, что недели через две эти данные, группируясь в деле, могут в целом дать полное конкретное обвинение, причем добавил, что, кроме этого, имеются и такие обвинения, как нелестные отзывы, в присутствии многих лиц, о некоторых коммунистах, на что нами ему было заявлено, что это по существу подлежит гражданскому судопроизводству, как личное оскорбление, и притом ТЕОДОРИ отзывался резко и о других лицах из специалистов, с которыми он не был согласен по текущей работе.

В дальнейшей беседе т. КЕДРОВ задал нам вопрос о форме связи нашего выпуска, указав на письмо одного из членов на имя ТЕОДОРИ, в коем писавший просил об организации связи дивизии со ш[таба]ми армий, последних с фронтами и т. д. к центру, заявив, что он не понимает, для чего нужна такая связь и почему она проходит в порядке инстанций, т. е. связь ли это персональная выпуска, или общая, т. к. за небольшим числом нашего выпуска в некоторых инстанциях м[ожет] б[ыть] и отсутствие таковых.

Нашим ответом, что связь наша держится исключительно персональная, обходя те штабы, где нет членов выпуска 1917 года, и поддерживая в целях отстаивания исключительно служебных и материальных интересов выпуска, т. КЕДРОВ был удовлетворен.

В итоге, на основании вышеизложенного, считаем необходимым доложить Вам и довести до сведения выпуска, что из-за отказа т. КЕД РОВА выполнить мандат, мы осветить с полной ясностью существа дела ТЕОДОРИ не могли.

Из частной же беседы с т. КЕДРОВЫМ пришли к заключению, что, несмотря на месячный срок пребывания ТЕОДОРИ в тюрьме, до сего времени конкретных данных по обвинению его нет, а потому мы настоятельно ходатайствуем о проведении в жизнь доклада членов выпуска от 17 апреля с. г. за № 112/17.

Приложение: Копия мандата, копия доклада за № 112/17 и копия выписки заведывающего Следственным отделом ВЧК т. ФЕЛЬДМАНА.

Представители выпуска:Генерального штаба ИсаевГенштаба Г. Кутырев,Генер[ального] штаба Б. Кузнецов

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 224–225 об. Подлинник — машинописный текст с автографами черными чернилами.

Документ № 2.2.10

Ходатайство начальника штаба Приволжского военного округа «генштабиста 1917 года» М. М. Петрова перед С. И. Араловым за однокурсника — начальника штаба Приволжского военного округа И. Н. Полковникова[582]

28 апреля 1919 г.

Глубокоуважаемый Семен Иванович!

Ваши заслуги по созданию и укреплению как Советской власти, так и Красной армии, в частности по образованию на основах военного искусства Восточного фронта, создали среди политических работников на местах, больших и малых, — огромный авторитет Вашего имени.

История отметит Вашу работу: не будь в Москве «Оперода», не будь там «Аралова» — не укрепить бы нам Восточного фронта, не объединить бы его в одних руках, как это было сделано потом. Я определенно заявляю, что первый камень, фундамент был положен Вами.

И, кажется, нет человека, которому не известно имя «Аралова».

Это я пишу к тому, что вчера мы получили предписание Ваше об аресте бывшего наштаокра Приволжского Ивана Полковникова. Предписание для всех нас, знавших Полковникова, очевидно, основанное на неверно предъявленных Вам данных.

Но Ваша подпись, Ваш созданный здесь, на месте авторитет — не позволяет лицам, даже высоко стоявшим у власти и видящим, что здесь недоразумение, ошибка, что вследствие этого Советская власть только потеряет честного, верного и энергичного работника — заявить Вам об этом, они не решаются на это.

Судьба дала мне возможность ближе Вас знать, уважаемый Семен Иванович, видеть широту Вашего взгляда, взгляда чисто Государственного масштаба, и потому я смело решил Вам написать, для общей пользы дела, дела укрепления Советской власти, которой в нынешнее время особенно нужны такие работники, как Полковников Иван!

Кроме того, Полковников как пионер среди лиц выпуска Генштаба 1917 года по созданию Красной армии сначала на добровольческих началах, а затем на общеобязательных — по своей работе «на местах» известен выпуску и пользуется среди нас очень большим авторитетом.

Уверен, что известие об его аресте породит среди членов выпуска большое смятение, неуверенность в работе, а это уже минус делу.

Сегодня я уже слышу: «Ну, если Полковников арестован, то что уже нам». А я жене сказал: «Если арестуют меня, телеграфируй Семену Ивановичу Аралову и Данишевскому». Повторяю: это родит неуверенность. Разве после этого иной несмелый будет спорить с комиссаром, что для пользы дела сделать надо так, а не эдак.

Я знаю, что сейчас в Центре изменен взгляд на специалистов, политика другая, но прошу, считайтесь с их работой: судите по их делам, а не по флагу — коммунист он или нет. Ведь изменнику легче всего стать под этот флаг и быть более спокойным.

Имейте в виду, что многие, отдавая все свои силы на техническую работу, не имеют времени войти в политический курс, а лицо Генштаба, конечно, принимая на себя новые обязанности, должно основательно изучить эту новую для него отрасль. Обстановка данного времени не дает на это время.

Итак, многоуважаемый Иван Семенович[583], отнеситесь к [этому] вопросу об аресте Полковникова Ивана с должным вниманием, поберегите его для работы на пользу Советской власти, не подорвите его моральных сил.

При этом прошу Вас верить мне, что не дружба с Полковниковым заставляет меня писать о нем, нет — а только польза общему делу, во главе которого стоит В. И. Ленин.

Лично я чувствую, что проживу уже недолго. Силы надорваны и сердце оч[ень] плохо. Жму крепко Вашу руку. Привет Иоакиму Иоаки мовичу, Данишевскому — моему идеалу, и симпатяге Васильеву.

Искренне Вас уважающий М. ПетровРезолюция С. И. Аралова[584]: «Дайте телеграмму Петрову, что Полковников освобожден и [произошло] досадное недоразумение.Помета: «Исполнено».

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 257–258 об. Автограф черными чернилами.

Документ № 2.2.11

Телеграмма М. М. Петрова С. И. Аралову и Г. Я. Кутыреву об аресте генштабиста И. Н. Полковникова

№ 46, Казань 29 апреля 1919 г.

Срочная, военная

Серпухов, члену Реввоенсовета Республики Аралову;

Москва, Регистрационное управление, Кутыреву

Предписание об аресте бывшего наштаокр Приволжского Ивана Полковникова, очевидно, дано на основании ошибочных данных, т. к., насколько мне известно, Полковников [в] Ярославле не был и участия в мятеже принимат[ь] не мог. Полковников — один из пионеров лиц Генштаба, энергично принявшийся за дело создания Красной армии, работал [в] Брянске, и работа его известна [в] Московском округе (отмечена окрвоенкомом Мураловым) [и] другими видными политическими деятелями. Много труда [и] энергии положил Полковников и в должности наштаокр Приволжского, о чем может засвидетельствоват[ь] совет Всеросглавштаба и бывший комиссар округа Войтов. Зная убеждения Полковников[а], я заявляю, что предписание ареста Ивана Полковникова подорвет его моральные силы[и] будет незаслуженной обидой Полковникову за честную, полезную и энергичную работу на пользу Советской власти. В настоящее время Советская власть не должна терят[ь] таких полезных деятелей, каковым является для нее Полковников. Для общей пользы дела я убедительно прошу отнестись особенно осторожно к на меченной мере. Полковников — член выпуска Генштаба 1917 года. Выпуск знает Полковникова, и его арест вовсе породит неуверенность в работе других лиц выпуска.

Наштаокр Генштаба Петров-КазанскийРезолюция С. И. Аралова[585]: «Передать копию Кедрову. 29/IV. Аралов».

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 222–222 об. Телеграфная лента.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.469. Запросов К БД/Cache: 3 / 1