Глав: 7 | Статей: 21
Оглавление
Работа А.Н. Лобина — первое военно-историческое исследование, посвященное битве под Оршей 8 сентября (по старому стилю) 1514 г. На основании большого количества источников автор реконструирует ход сражения и разбирает основные историографические мифы. Для подсчета численности противоборствующих сторон используется ряд новых методик, которые позволяют ему по-новому осветить малоизвестные аспекты сражения.

Книга предназначена исследователям, преподавателям, студентам, краеведам и всем интересующимся военной историей.

Лобин Алексей Николаевич — кандидат исторических наук, автор более 30 публикаций по военной истории России XVI–XVII веков.

Русская армия под Оршей

Русская армия под Оршей

Количество русской конницы в сражении — один из основных вопросов в изучении Оршанской битвы. Многочисленные споры на данную тему шли и продолжаются в трудах как отечественных, так и зарубежных историков. Причина этого достаточно проста: при отсутствии документальных свидетельств и крайней скудности источниковой базы исследователи часто «вынуждены» обращаться исключительно к нарративным свидетельствам, а они, как известно, в большинстве случаев грешат завышенными показателями. Битва под Оршей не стала исключением в информационно-пропагандистском поле XVI в. Цифра «восемьдесят тысяч человек» («ех octoginta milibus hominum»), обозначившая численность разгромленных врагов-схизматиков, впервые прозвучала в послании Сигизмунда I венецианской сеньории от 12 сентября, через четыре дня после сражения.[183] Позже эту цифру подхватили почти все европейские издания, хроники и летописи.

Укоренившуюся в историографии цифру «80 000» можно встретить в большинстве трудов по истории внешней политики начала XVI в. Например, в обобщенной монографии «Войны и войска Московской Руси» В. А. Волков даже не ставит вопрос о достоверности приводимой в польско-литовских источниках цифры.[184] Совершенно оригинальными являются вычисления М. М. Крома. Справедливо указывая, что «настойчиво повторяемая» в польско-литовских источниках цифра «80 000» была призвана подчеркнуть доблесть победителей и являлась одним из элементов развернутой при ягеллонском Дворе шумной пропагандистской кампании, исследователь в то же время делает такую ремарку: «От этих намеренных искажений следует отличать неизбежные погрешности визуальных оценок наблюдателей, в среднем не превышавшие 10 тыс.». Таким образом, по логике исследователя, под Оршей было не 80 000, а… 70 000? Автор уходит от объяснения важного вопроса: как такая огромная сила, отягощенная обозом, провиантом и запасными лошадьми, передвигалась по малонаселенной территории с неразвитой инфраструктурой, по пересеченной местности, изобилующей лесными чащобами? Даже через столетия после сражения на полях Смоленской (1632–1634 гг.) и Тринадцатилетней войны (1654–1667 гг.) армии до 30 000 испытывали значительные трудности в снабжении и маневре. Наконец, исследователь не дает ответа на вопрос: как такая мощь могла поместиться на Оршанском поле, как она вообще могла управляться? Как справедливо заметил А. Н. Кирпичников, «численность полков была связана с их управляемостью одним или двумя командирами. Бойцы, кроме того, должны были видеть главное знамя полка и слышать команды, — словом, сообща выполнять задание».[185] Вычисления М. М. Крома, а также и его методика определения численности войска, были подвергнуты критике.[186]

Польский историк Т. Бохун в одном из номеров научно-популярного журнала «Речь Посполитая», посвященному как раз сражению под Оршей, отмечал, что «легкомыслием было бы принять данные пропаганды Сигизмунда, которая оценивала армию Челядина в 80 тыс. человек». Однако вопрос о численности русского войска он оставляет открытым.[187]

Другой польский исследователь кампании 1514 г., П. Дрозд, со ссылкой на труд Е. А. Разина, определяет количество русского войска под Оршей в 45 000 – 50 000 человек.[188] Но если мы обратимся к «Истории военного искусства»[189], то обнаружим, что цифра в работе последнего взята «из воздуха», автор ничем не обосновывает ее. К тому же, текст Е. А. Разина является компиляцией соответствующих абзацев из дореволюционной «Русской военной силы»[190] и изобилует многими неточностями.

Существует ли возможность выявить хотя бы примерное количество воинов, «рамочную численность», принимавших участие в том злополучном сражении? Проблема выявления явной и скрытой информации в историческом источнике стоит очень остро в том случае, когда по разрядам невозможно подсчитать число сотенных голов (период до 1540-х гг.). Здесь для определения размеров русской рати методически оправданным подходом, с нашей точки зрения, является широкий охват всех имеющихся источников XVI в. по следующим этапам:

— анализ разрядных записей до 1514 г. (7022/7023 гг.) дает возможность проследить моменты комплектования и направления в районы военных группировок, а также смены командиров соединений;

— привлечение документов Литовской Метрики, главным образом, реестров пленных 1514, 1519/1520, 1525, 1538 гг., а также родословцев и родословных книг, помогает выделить служилые корпорации, участвующие в битве, и дополнить данные разрядных книг о командном составе;

— способ экстраполирования более поздних данных разрядов на более ранние позволяет установить максимальный размер полевой армии в битве под Оршей 8 сентября 1514 г.

Таким образом, первостепенной задачей является определение служилых корпораций, принимавших участие в сражении. На основании разрядов XVI в. можно подсчитать возможное количество дворян и детей боярских, выставленных от каждого из упомянутых служилых «городов», и таким образом определить общую численность войск.

Принимая во внимание всё вышеизложенное, попробуем восстановить командный и численный состав воинских группировок около Орши в сентябре 1514 г. Кроме главной смоленской армии Василий III сосредоточил ещё несколько отрядов под командованием «лёхких воевод» В. Шадрина и И. Салтыкова, которые должны были действовать на вспомогательных направлениях в мае 1514 г. — о них мы уже упоминали выше. После взятия Смоленска государь «сам с силою надвигся к Дорогобужу, а многих князей и воивод с силою постави от Литвы по дорогам к Смоленску стерегучи». В сторону Орши двинулись несколько сводных отрядов «Литовские земли воевать».[191] Туда же был «сослан» князь М. Глинский со своим полком. Ранее мы приводили донесения из польских и немецких источников, где говорилось о том, что передовой полк М. Глинского весной 1514 г. в Смоленском походе насчитывал 1000 всадников. Сомнительно, чтобы на второстепенном направлении у Глинского было больше людей, чем в «государевом походе».

Перед выдвижением к Орше у Глинского состоялся разговор с великим князем. Ливонский источник сообщает: «Несколько дней герцог Михаил (Глинский — А. Л.) находился в замке, координировал все действия и владел замком, а затем снова поехал к Московиту и вел с ним разговор: “Милостивый князь Московский, сегодня я посылаю тебе ключи от Смоленска, какой благосклонностью ты ответишь мне на это?”. На это радостно ответил Московит: “Я дарю тебе княжество Литовское и доверяю тебе править этим княжеством, а не моими подданными”».[192] То же самое сообщает С. Герберштейн: великий князь «не исполнил своих обещаний, а когда Михаил напоминал ему об условии, только тешил его пустой надеждой и обманывал. Михаил был тяжело оскорблён этим».[193] Позже оскорблённый князь принял решение вновь перейти на службу литовцам.

Ранее мы отмечали, что в начале июня в Великих Луках стала формироваться группировка из 10 воевод для похода к Орше, куда уже из-под Смоленска выдвинулся полк Михаила Глинского: «июня в 7 день послал князь великий на Луки Василья Сергеева сына Левашова. А велел с Лук Великих итти воеводам на Литовскую землю к Орше по полком…».[194]

Великолуцкая армия не являлась крупным соединением. Об этом говорят назначения на командные посты. В условиях господства местничества было невозможно, чтобы многочисленные полки возглавили незнатные головы и дворяне. Так, в полк Левой руки в качестве товарища И. С. Колычева приказано вообще послать «сына боярского, кого будет пригоже». Это свидетельствует о том, что численность одного из соединений армии не могла превышать несколько сот человек (простой «сын боярский» по статусу мог руководить сотней-другой воинов), а вся группировка, следовательно, могла насчитывать до 2000–3000 человек. Рать в Великих Луках набиралась с новгородско-псковских земель в то время, когда главная армия была уже под Смоленском.

Задача «великолуцкого» отряда — тревожить литовцев на оршанском направлении, а потом — в августе — соединиться с полком М. Глинского. Но на пути в Оршу, под Смоленском, произошли перемены как в командовании, так и в составе сил: расформирован Сторожевой полк, командующий великолуцкой ратью переведен на должность наместника: «а во граде оставил в Смоленске боярина своего и наместника князя Василия Васильевича Шуйского и воевод своих многих со многими людми» (выделено мной — А. Л.). Сохранился разряд новосформированной группировки, однако он дошёл до наших дней явно не в полном составе — в нём отсутствуют соединения Ивана Андреевича Челядина и других воевод, которые подошли к Орше в первых числах сентября.

Обратим внимание на изменения в командном составе великолуцкой группировки с июня по сентябрь (табл. 4).

Таблица 4.Изменения в командном составе войсковой группировки, отправленной под Оршу

Название полков У В. Шуйского (июнь 1514 г.) У М. Булгакова (до сентября 1514 г.)
Передовой Кн. И. Темка-Ростовский, Д. В. Китаев-Новосельцев Кн. И. Темка-Ростовский,Н. В. Оболенский
Большой В. В. Шуйский, М. А. Плещеев М. И. и Д. И. Булгаковы
Правой руки Б. Тебет-Уланов, И. А. Колычев А. И. Булгаков
Левой руки И. Пупок Колычев и сын боярский «кого будет пригоже» А. Оболенский
Сторожевой 3. Сабуров, Д. Д. Иванов

Можно утверждать, что со слов «из Смоленска послал Литовские земли воевать. И литовские люди под Оршею воевод побили» один из списков разрядных книг приводит командный состав не всей армии, а только корпуса Михаила Ивановича Булгакова-Голицы, направленного на Друцкие поля.[195]

Несколько слов хочется сказать об этом боярине. «Выезжий», или «приезжий», род Голицыных происходит от великого князя литовского Гедимина (ветвь Наримунда). Звенигородский князь Патрикей, внук Гедимина, поступил на службу к великому князю Василию Дмитриевичу в 1408 г. От Патрикея Александровича и пошли представители известных боярских фамилий — Хованские, Патрикеевы, Булгаковы, Голицыны. Правнук Патрикея — Михаил Иванович — от отца наследовал и прозвище — «Булгак», или «Булгаков», но за ним же закрепилось и другое прозвище — «Голица», «от привычки, как гласит предание, носить железную перчатку на одной руке».[196] Называли так Михаила Ивановича, родоначальника князей Голицыных, по-видимому, не случайно. Даже скупые свидетельства начала XVI в. показывают, что он был смелым, решительным человеком и обладал суровым, воинственным нравом.

Жизнь Михаила Булгакова-Голицы проходила, как и любого представителя московского Двора, в походах и боях. В разрядных книгах он упоминается с конца XVI в., и достоверно известно, что до 1514 г. участвовал не менее чем в десяти военных мероприятиях против Литвы, казанских и крымских татар.

Согласно разряду, Большой полк возглавил М. И. Булгаков с «товарищем» Д. И. Булгаковым, полк Правой руки достался третьему, «меньшому» Булгакову — Андрею. Передовым полком остался командовать князь И. Темка-Ростовский, а «товарищем» к нему, вместо Д. В. Китаева-Новосельцева (который перешел в другую войсковую группировку), был назначен Н. В. Оболенский. Обратим внимание на важные моменты — количество воевод сократилось почти в два раза, расформирован также Сторожевой полк. Численность небольшой великолуцкой рати, отправленной в июне 1514 г., в конечном итоге ещё уменьшилась. Корпус М. Булгакова-Голицы и его брата, Дмитрия Ивановича Булгакова, разделившись на мелкие отряды-«загоны», действовал под Борисовом, Минском и Друцком.

После капитуляции Смоленска у Орши появился отряд М. Глинского. Князь, так и не ставший наместником Смоленска, затаил обиду на Василия III и стал переписываться с литовцами. Источники подтверждают версию о готовившейся измене — в них неоднократно говорится о сношениях Глинского с надворным маршалком Яроцким и с самим великим князем литовским через агентов Трепку (у С. Герберштейна его имя обозначено как «Trepkones», у М. Бельского — «Trepka herbu Topor», у М. Стрыйковского — «Trepko») и дворянина Юрия Ежовского, приезжавшего под Смоленск с дипломатической миссией.[197]

В конце августа Глинский, предупредив Сигизмунда, решился бежать, поскольку надеялся, «что при содействии друзей, которые были у него тогда при дворе, легко сумеет вернуть его милость, он послал к королю одного верного человека…». Король повелел выдать охранную грамоту, однако Глинский потребовал подтверждения у королевских советников, рыцарей Георгия Писбека и Иоанна фон Рехенберга.[198] В донесении магистру Ордена от 3 сентября говорится: «Вскоре, преодолев большое расстояние, прибыл герцог к королю».[199] На самом деле «герцогу» Глинскому так и не удалось бежать. Его связной агент был схвачен и с пытки рассказал о тайных переписках князя. До нас дошла интересная запись Архангелогородского летописца о поимке беглеца. Князь М. И. Булгаков-Голица, «всед на борзо конь со всем двором и з детми боярскими великого князя», бросился в ночную погоню. Воевода с отрядом засел в засаде возле «приметного моста». «И бысть в четвертую стражу нощы, оже князь Михаиле Глинскои едет один наперед своих дворян за версту. И пойма его князь Михайло Голица со своими дворяны, а дети боярские великого князя, которые были… на стороже, и те переимали дворян Глинского».[200] Говоря современным языком, спецгруппа Голицы обезвредила дворян Глинского.

У Глинского нашли подметные письма, доказывающие его тайные сношения с Сигизмундом Казимировичем. После того как измена раскрылась, для русского командования стало очевидным, что в ближайшем времени придет и сам Сигизмунд с крупным войском.

Этот эпизод изложен в Никоновской летописи (Шумиловский сп.) следующим образом: «…и князь великий Глиньскаго оковав, послал на Москву и велел его заточити. А по изменников Глиньского ссылке для его споны послал на Дрютские поля со князем Михаилом (Булгаковым — А. Л.) снятися бояр своих Григория Федоровича да конюшего и боярина своего Ивана Андреевича и иных воевод с людми своего дела беречи…, а велел им постояти на Непре». Корпус Г. Ф. Давыдова и И. А. Челядина, выделенный великим князем из состава смоленской армии, должен был усилить рассеянную по территории противника группировку. Это войско прикрывало смоленское направление в то время, пока дворянские отряды собирались на Днепре. В распоряжении также содержался указ — собрать рассредоточенные по литовской территории отряды на Днепре «и всем воеводам за собою идти».[201]

В отличие от рати М. Булгакова-Голицы, определить командный состав группировки Г. Ф. Давыдова и И. А. Челядина сложнее. Помогут нам в этом «реестры вязней», т. е. списки пленных после Оршанской битвы. В них, помимо некоторых воевод корпуса М. И. Булгакова-Голицы, названы следующие имена: князь И. С. Семейка Ярославский, Д. В. Китаев-Новосельцев, И. Пупок Колычев, князья И. Д. Пронский, Борис и Петр Ромодановские, И. С. Селеховский, Борис и Иван Стародубские, Петр и Семён Путятичи, К. Д. Засекин. В состав рати входил также отряд касимовских и мещёрских татар Сивиндук-мурзы Мадыхова — он и пять знатных татар также перечислены в «реестрах вязней». Но в этом списке предстоит разобраться — кто из них являлся воеводой, а кто был командиром отряда государева Двора, вотчинников или помещиков. Одних мы уже встречали в разряде великолуцкой группировки до её переформирования (такие, как Д. В. Китаев-Новосельцев, И. Пупок Колычев), другие фигурировали в разрядах ранее на воеводских должностях (К. Д. Засекин, И. Д. Пронский, И. С. Семейка Ярославский), третьи никогда ранее не командовали крупными соединениями. Так, например, князья Путятичи не были воеводами — их имен нет в разрядах, — а были командирами вотчинных отрядов. Князья Петр и его племянник Семен Иванович ранее владели вотчиной — селом Путятино, рядом с Александровской слободой.[202]

Только некоторые из перечисленных в «реистрах вязней» лиц к этому времени имели опыт руководства крупными войсковыми соединениями. Так, И. Д. Пронский в 7021–7022 гг. был воеводой Правой руки в войсках, посланных на Угру и Тулу «для береженья».[203] Вполне возможно, что у И. А. Челядина он также командовал правым флангом. Д. В. Китаев в походах возглавлял часто Передовой и Сторожевой полки, И. Семейка — полк Левой руки.[204] Остальные являлись предводителями вотчинных отрядов или головами — командирами кавалерийских подразделений. В те времена даже составители разрядных книг порой не знали, в каких должностях пребывали те или иные лица, отчего делали пометы: «А того не написано, воеводою ли или в детех боярских».[205]

Можно предположить, основываясь на данных разрядных книг, что в сентябре у Орши сосредоточились следующие соединения (табл. 5).

Таблица 5. Русские корпуса у Орши к началу сентября 1514 г.

Полки У М. Булгакова У И. Челядина
Передовой Кн. Темка-Ростовский, Н. В. Оболенский Д. В. Китаев-Новосельцев, Сивиндук-мурза Мадыхов
Большой М.И. и Д. И. Булгаковы Г. Ф. Давыдов (?), И. А. Челядин
Правой руки А. И. Булгаков И. Д. Пронский
Левой руки А. Оболенский И. Семейка Ярославский
Сторожевой К. Д. Засекин (?)

После определения командного состава русской рати, на следующем этапе исследования попробуем выявить примерный список служилых «городов» или военных корпораций, участвовавших в битве. Для решения этой задачи необходимо привлечь значительный массив источников. Помянники «по убиенным во брани под Оршею», к большому сожалению, либо не сохранились, либо в настоящий момент неизвестны. Сведения московских синодиков достаточно скупы.[206] Соборное решение 1548 г. установило регулярные панихиды в Успенском соборе и во всех московских церквях «по всем православным християном от иноплеменных на бранех и на всех побоищах избиенных». В монастырях и церквях за пределами Москвы это распоряжение также исполнялось. Однако с 1550-х гг. в списки поминаемых заносились лишь те лица, о которых к этому времени сохранилась какая-либо информация. В списки синодика Успенского собора, к примеру, попали только братья Булгаковы и И. Темка-Ростовский, имена остальных воевод отсутствуют. Полный синодик по убиенным в Оршанской битве 1514 г. в настоящее время не известен. Таким образом, исследователь лишён возможности подкорректировать состав русского войска в битве под Оршей.[207]

Имена погибших провинциальных дворян периодически встречаются в родословцах. По замечанию М. Е. Бычковой, показания летописей и родословцев в отношении некоторых участников битвы под Оршей существенно отличаются.[208] Несколько имен можно встретить и в актовом материале.

В редких челобитных времен Василия III и Ивана IV Грозного находятся скупые упоминания о гибели или пленении родственников просителей, что позволяет расширить наше представление об участии в битве дворянских корпораций. Например, сведения о гибели представителя новгородского боярского рода Савелковых (Савеловых) содержится только в челобитной 1556 г.: «била челом Офросинья Андреева жена Савелова, а сказывает, что де мужа ее Андрея убили на нашей службе под Оршею литовские люди (выделено мной — А. Л.), а после де его осталась жена его она, Офросинья, да сын Василей; и сын де ее Василей наши службы служил тридцать лет».[209]

Самым информативным источником являются реестры русских пленных — «московских вязней» 1514–1538-х годов. Формы записи реестра («Иван Роговец — з Рославъля сын бояръский», «Иван Кишинец — со Тверы сын бояръский», «Иван Семенов сын Срезнева, с Коломна родом» и т. д.) ясно свидетельствуют о принадлежности того или иного дворянина и сына боярского к определенному служилому городу. В некоторых случаях даже фамильные прозвища помогают установить регион служилой корпорации. Например, перечисленные в списках пленных Кузьма и Федор Чертовы, Юрий Васильев сын Шишкин и Матвей Иванов сын Внуков являлись митрополичьими селецкими слугами и детьми боярскими, владевшими земельными наделами в селе Сельцы Московского уезда (расположено в 40 верстах к северу от Москвы).[210]

Взятый в комплексе, этот материал позволяет выявить те служилые корпорации, отряды помещиков и вотчинников, которые участвовали в сражении 8 сентября 1514 г.

Помимо московских и новгородско-псковских помещиков упомянуты представители пятнадцати служилых корпораций. О том, сколько тот или иной служилый «город» мог выставлять в поход всадников, свидетельствует книга Полоцкого похода[211]. Таким образом, за основу расчетов мы берем данные 1563 г. — показатель участия поместной конницы в самом крупном походе XVI в. Между 1514 и 1563 гг. — полувековой период, за который произошли значительные изменения в структуре и численности поместной конницы, а также в обеспечении земельными наделами служилых людей. Особенно важными реформами в поместном землевладении, значительно увеличившими численность конницы, были верстания и смотры 1538–1550-х гг.

Верстание 1537–1538 гг. сопровождалось интенсивным наделением поместьями. В ходе этой реформы численность служилого сословия была значительно увеличена. Например, по данным писцовых книг Тверского края, количество поместных земель, выделенных в раздачу дворянам, выросло вдвое.[212]

Очередной скачок численности произошел в 1550-х годах, когда появилось «Уложение о службе» и была проведена реорганизация русской конницы.[213]

Помимо перечисленных факторов необходимо дать ещё несколько дополнений. Во-первых, надо понимать, что в начале XVI столетия, когда происходил процесс становления поместной системы, «служилых городов» в их классическом виде во многих уездах страны не было. Историк О. А. Курбатов отмечает: «В стране существовал добрый десяток различных регионов с особенным укладом жизни и совершенно несопоставимым количеством служилых ратных людей».[214] Один уезд мог выставить несколько сотен бойцов, другой же не мог собрать нескольких десятков.

Во-вторых, в подсчётах неизбежен учёт «дубликатов» в ситуации, когда представитель одной корпорации мог фигурировать как помещик в другом уезде. Так, погибший под Оршей помещик П. В. Люткин ранее владел землями в Новгородчине, которые в конце XV в. были конфискованы в количестве 103 обеж. Но в начале XVI в. он получил вотчины на Твери и на Костроме[215], т. е. мог проходить и по тверской, и по коломенской служилой корпорации. Другие участники сражения — представители нижегородского рода: Румянцевы, Тимофей и Дмитрий Александровы, к началу XVI в. владели поместьями в Московском уезде.[216] Выходцы из одной служилой корпорации, например, Новгорода, могли в плену назваться по-разному, один — «костромичом», поскольку его только недавно переселили из Костромы в новгородские земли, другой же — «тверянином», так как его поместья были в Тверской половине Бежецкой пятины Новгорода и в Тверском уезде; третий мог сказать о себе, что «из Коломны родом», потому что он, его отец и деды происходили из этого города, четвертый в расспросе мог назваться новгородцем, хотя и происходил из тех незнатных послужильцев Центральной России, которых расселяли по землям Великого Новгорода. В итоге отмеченные примеры искусственно расширяют количество служилых корпораций вместо одной (Новгород) до четырёх (Новгород, Кострома, Тверь, Коломна).

Таким образом, при работе со списками пленных требуется сверка с другими источниками, поскольку форма записи в «реестрах пленных» не во всех случаях могла точно свидетельствовать о происхождении лица. То обстоятельство, что пленный помещик мог служить от одного служилого города, а в расспросе назвать себя представителем своего рода из другого уезда, также не стоит исключать при вычислениях. На основе всех имеющихся в нашем распоряжении сведений помимо бойцов «государева Двора» и новгородско-псковской рати можно выделить следующие служилые корпорации (табл.6):

Таблица 6.Численность городовых служилых корпораций по аналогии с разрядами XVI в.[217]

Служилые корпорации, участвующие в битве Количество служилых людей (по разрядам 1563–1572 гг.)
Алексин[218] 221
Боровск 760
Брянск[219] 85
Волок Дамский 90
Вязьма 312
Галич[220] 250
Коломна 320
Кострома 378
Можайск 458
Муром 390
Переяславль 258
Рославль до 90
Серпухов[221] 104
Суздаль 636
Тверь 240
Итого: 4592

Численность новгородско-псковской рати в 1563 г. составляла около 3600 человек, в том числе с пяти пятин Новгорода до 3000, а со Пскова и других городов (Великих Лук и Холма) до 600 человек. Но, беря за основу расчетов показатели 1563 г., необходимо отдавать себе отчет в том, что они, применительно для 1514 г., будут значительно завышены. С новгородским служилым поместьем складывалась следующая ситуация: к концу XV — началу XVI вв. размеры конфискованных вотчин были обширны, а контингент дворян, претендовавших на поместье, ограничен. По подсчетам К. В. Базилевича, из 1310 человек, получивших поместья в новгородских пятинах, около 280 человек принадлежали к послужильцам.[222]

С начала XVI в. до 1560-х гг., как уже отмечалось, новые помещики интенсивно наделялись землей. Так, например, по данным Г. В. Абрамовича, количество совладельцев в поместьях Тверской половины Бежецкой пятины с 1501 по 1538 гг. увеличилось более чем втрое — с 203 до 764 человек. «Насколько благоприятными для помещиков оказались результаты верстания (1538 г. — А. Л.), видно из того, что из девяти случаев обращения с просьбой о прирезке земли отказано лишь в одном случае. В остальных прирезки составляли в среднем 79 % от прежней нормы». Однако недавно М. М. Кром выступил с критикой расчетов Г. В. Абрамовича. Проанализировав все сохранившиеся сведения, историк отмечает: «…в ряде случаев придача земли, полагавшаяся помещику по итогам верстания, в реальности так и не была выделена ему по вине писцов или дьяков».[223]

Тем не менее, нельзя не согласиться в том, что численность помещиков Новгородской земли с начала XVI в. по 1530-е гг. (после «поместного верстания» 1538 г.) в среднем увеличилась более чем вдвое.

По Новгородской земле сохранилось больше всего писцовых книг. Авторы коллективного труда «Аграрная история Северо-Запада России» подсчитали, что фонд поместных земель этого региона составлял до 33 тыс. обеж, т. е. 330 000 четей.[224] По нормам 1550-х гг. (1 конный со 100 четей) Новгород мог выставить в дальний поход до 3300 конных воинов, а если принять во внимание псковский принцип комплектования (1 конный с «сохи» или с 300 четей), то до 1100 всадников. Таким образом, с учетом интенсивного роста поместного землевладения с 1500 по 1530-е гг. можно сделать осторожное предположение о том, что новгородцы могли быть представлены в Оршанской битве не более чем 2000 человек.[225]

Количество служилых татар в 1510-е годы, когда Поволжье и Сибирь не входили в состав России, не измерялось тысячами. Мещерские татары Сивиндук-мурзы Мадыхова были представлены в войске несколькими сотнями (не более 400–500 человек, возглавляемых 5–6 мурзами).[226]

Наконец, последний контингент, который необходимо учесть, — это дворяне «государева Двора». Вместе с Василием III в походе на Смоленск в 1514 г. шли «братья ево князь Юрьи да князь Семен Ивановичи да бояр и детей боярских дворовых 220 человек».[227] В состав элитной части входили родовитые представители служилого сословия. Было бы ошибкой считать, что весь свой Двор великий князь отправил под Оршу, — необходимо принимать во внимание тот факт, что часть Двора осталась с великим князем. Между тем в списках пленных упоминаются представители московских родов: Ратай Ширяев, Федор Кобец, Иван Еропкин (с пометой «а вcu служат великому князю»).[228]

Обращение к «Бархатной книге», родословному справочнику XVII в., позволяет установить еще нескольких наиболее знатных дворян, погибших в ходе сражения. Некоторую информацию содержат и родословные книги, иногда фиксировавшие факты смерти дворян в битве — в них обычно ставилась лаконичная помета: «убит под Оршею».

В «Бархатной книге» из рода Лобановых упомянут «Князь Иван Меньшой, бездетен же, убит под Оршею», из рода Троекуровых — «князь Иван Семейка, бездетен; убит под Оршею», из Засекиных — «князь Глеб, да князь Констянтин; те оба убиты под Оршею». Упомянуты также представители Плещеевых («у Тимофея Слепова один сын Иван, убит под Оршей, бездетен»[229] и «Федор, убит под Оршею, бездетен»), Слизневых («У Ивана, Иванова сына Булгака, дети: Василей Волчок, бездетен, да Семен, бездетен, убит под Оршею»), Заболоцких («да Василей, убит под Оршею»).[230] Большинство упомянутых в «Бархатной книге» лиц хоть и являлись представителями знатных родов, однако ж не были командирами поместных отрядов и, по-видимому, состояли рядовыми воинами в составе элитного подразделения — государева Двора. Вероятнее всего, отрядами Двора руководили князья Иван Селеховский, братья Борис и Петр Ромодановские, а также Борис и Иван Стародубские, попавшие позже в плен.

Теперь подсчитаем по максимальным показателям общее количество дворянской конницы, которое могли послать под Оршу: около 100–150 государева Двора, до 5000 городовых дворян, до 2600 новгородско-псковской рати — дают в сумме до 7750 всадников. Если брать принятый нами средний показатель — 1 помещик и 1 слуга,[231] — то с боевыми холопами мы выходим на максимальную численность — до 15 500 человек, а с отрядом мещерских татар Сивиндук-мурзы (до 500 человек) получается около 16 000.

Но, определяя окончательный итог расчетов по максимальной планке, по завышенным показателям, следует принимать во внимание, по крайней мере, три обстоятельства. Во-первых, в списках пленных нередко фигурирует только один-два представителя служилого города (например, по одному из Коломны, Алексина, Галича, Серпухова), но, тем не менее, для расчетов мы сознательно исходили из численности всего города. Хотя невероятным кажется тот факт, что из всей корпорации помещиков в 200, 300 и более человек с каждого из указанных «городов» в плен попали только по одному дворянину, несмотря на полный разгром войска. Во-вторых, важно учитывать многочисленные «отъезды» помещиков, отмеченные в разных летописях («а ста не нарядна была, а инии в отъезде были»[232]), а также и то обстоятельство, что в дальний поход «на пустошение Литвы» выходила далеко не вся корпорация в полном составе (ибо служилые люди отбирались по принципу лучшей «конности, людности и оружности»[233]), а лишь те, кто мог нести дальнюю полковую службу «о-двуконь» (с запасными лошадьми. Скорее всего, в состав воеводских полков входила лучшая часть, «выбор»). По указанным причинам максимальный «рубеж» численности может снижаться до 11 000 – 12 000.

Независимо от этой методики вычисления можно прибегнуть к другому способу — подсчету численности армии через количество воевод и «голов» (командиров подразделений). Данный метод может применяться в основном для подсчета численности войска середины XVI столетия (когда произошла «сотенная» реформа и вместо «голов» стали фигурировать «сотенные головы»).

В двух корпусах И. А. Челядина и М. И. Булгакова-Голицы насчитывалось до 14–15 воевод. Каждый воевода, в зависимости от ранга, руководил «головами» (с середины XVI в. — «сотенными головами»), командирами подразделений поместной конницы. К 1560-м гг. в полевых войсках в среднем на воеводу приходилось по 4–5 сотенных голов.[234] Вряд ли в начале XVI в. воеводы могли руководить большим числом воинов, чем в годы апогея развития поместной системы. 14 (количество воевод) х 5 (количество голов у воеводы) х 200 (максимальное число в «сотне») = 14 000. Цифра, с учетом погрешностей и учёта максимальных показателей, не намного отличается от полученной ранее. Таким образом, два метода, предложенных нами, дают в конечном итоге похожие цифры — максимум 11–14 тыс. бойцов. В пропагандистской литературе численность «московитов» была увеличена более чем в шесть раз.

При изучении военного потенциала сосредоточенной под Оршей полевой рати следует уделить определенное место тактике и вооружению.

Если сопоставить описания иностранцев, документы 1480–1530-х гг. и археологические данные, иконографический материал XVI в., то можно составить общее впечатление, как выглядели всадники Русского государства в 1514 г. Помимо гравюр издания С. Герберштейна, достаточно точное изображение московских ратников содержится в «энциклопедии вооружения» — картине неизвестного мастера «Битва под Оршей». По словам известного археолога А. Н. Кирпичникова, «наша вотская иконография не знает столь выразительного документа».[235]

На картине «Битва под Оршей» изображены несколько сотен атакующих и убегающих «московитов». Создаётся первоначальное впечатление, что перед нами или турки, или персы — слишком по-восточному выглядит экипировка.

Сохранилось несколько «духовных» — завещаний, в которых перечислена вся «рухлядь» служилого человека. Наиболее ценными источниками являются «духовные» дворян и детей боярских. Выступая в поход, из которого возможно не возвратиться, помещики оставляли завещания, где подробно расписывалось имущество. В «духовных» Григория Дмитриева сына Русинова, Василия Уского Петрова сына Есипова (1520-х гг.) и др. фигурируют «ориенталистские» доспехи, такие, как «шоломы шамахеиские», «бехтерци шемохейские», «наколенки шемохейские», сабли «турские», «кизилбашские», «черкаськие».[236]

Среди доспехов, которые носили дворяне и дети боярские, названы панцыри («пансыри»), зерцалы, кольчуги, бахтерцы, наручи («наручи московские»), наколенники и поножи («наколенки», «боторлыки»). Именно эти элементы защитного вооружения и изображены на картине «Битва под Оршей». Самым распространенным доспехом был «пансырь», разновидность кольчужного доспеха. Были в употреблении также кольчато-пластинчатые бехтерецы «с бармицей» и «без бармицы».

Защитные головные уборы были также весьма разнообразны. Наиболее распространенными были войлочные остроконечные «ордынские» шапки — как писал Михалон Литвин, московиты носили их в подражание татарам.[237] Большинство металлических головных уборов было восточного типа — в военном «гардеробе» некоторых дворян и бояр присутствовало, согласно описям, восточное вооружение: шоломы «кызылбашские», «черкасские с носом», «шамохейские» и т. д. Были и шлемы московской (например, «шолом московской, грани косые, через грань наведен медью») и литовской («шолом литовской, грани прямые») работы.

Итак, богатый дворянин мог позволить себе выйти в поле во всеоружии, и даже с двойным комплектом дорогого вооружения — с панцырями, бехтерцами, наручами, наколенниками, шоломами, двумя саблями и двумя саадаками. Небогатые дети боярские использовали более дешевые мягкие доспехи — тегиляи («тегиляй толстый», «тегиляй камчатый», «тегиляй бархатный»). Иногда тегиляи одевались поверх металлического доспеха: «на пансыре тегиляй толстой камчат». Заслуживает внимание упоминание «ферезей» — рода верхней одежды: «…да сверх доспеха ферези бархатны».[238]

«Ориентализация» русской конницы, о которой писали военные историки, начавшаяся с XV в., повлекла за собой изменения не только в вооружении, но и в тактике. Тактика сводилась к следующему: избегая рукопашного боя, всадники массированно обстреливали противника стрелами и забрасывали дротиками, и лишь затем, когда порядки противника оказывались расстроенными, атаковали его построения. Такая тактика ведения боя с успехом использовалась в столкновениях с татарской и литовской конницей. По словам немецкого хрониста А. Кранца, русские, «набегая большими вереницами, бросают копья и ударяют мечами или саблями и вскоре отступают назад».[239] Ту же тактику описывал С. Герберштейн, П. Иовий, Д. Флетчер и др.

Для управления конной массой русские использовали большое количество труб, горнов и барабанов. Основной комплекс вооружения, не раз отмеченный в источниках, — «саадак да сабля». Саадак включал в себя комплект из лука, налуча и колчана со стрелами, — соответственно, «седла приспособлены с таким расчетом, что всадники могут безо всякого труда поворачиваться во все стороны и стрелять из лука».[240] Посол Ю. Траханиот (1486 г.) отмечал, что главным оружием русских являются «сабля или лук; некоторые пользуются копьем для нанесения удара».[241] «Обыкновенное их оружие, — пишет С. Герберштейн, — лук, стрелы, топор и палка [наподобие (римского) цвета (coestus)], которая по-русски называется кистень (kesteni) (…) Саблю употребляют те, кто [познатнее и] побогаче (…) некоторые из более знатных носят панцырь, латы, сделанные искусно, как будто из чешуи, и наручи, весьма у немногих есть шлем [заостренный кверху наподобие пирамиды]».[242] Позже английские путешественники также отмечали: «Всадники — все стрелки из лука, ездят на коротких стременах. Вооружение их состоит из металлической кольчуги и шлема на голове, у некоторых кольчуги докрыты бархатом или золотой парчей».[243]

Помимо указанного вооружения употреблялись в боях также топоры, клевцы, булавы, шестопёры, метательные сулицы-джериды.

Следует отметить, что на фоне общей «ориентализации» русского вооружения и тактики поместные и вотчинные отряды Северо-Запада долгое время практиковали и копейный бой. Воевода М. И. Булгаков, по прозвищу «Голица» («железная перчатка»), и возглавлял «сбройные» соединения из новгородских и псковских детей боярских великолуцкой рати, которые могли биться на копьях. «…Употребляют они и копья», — коротко замечал С. Герберштейн. Но, по словам известного археолога А. Н. Кирпичникова, растущая «непопулярность копий объяснялась высокой — "по восточному" — посадкой воина с полусогнутыми ногами…».[244]

Копейный бой могли практиковать и дети боярские государева Двора, а некоторые из них могли быть поистине «универсальными солдатами», бьющимися и по-татарски, и по-европейски. Дворяне и дети боярские имели в своём обозе («в кошу») несколько сёдел, предназначенных как для стрельбы из лука, так и для рыцарского поединка. Так, в своей духовной Русинов писал: «А со мною на службе … седло саф(ь)яно с тебенки с крымскими, да седло плоские луки, да седло лятцкое, да седло вьючное». Седло «лятцкое» с высокой лукой было предназначено именно для копейного боя.

Подборка вышеприведённых сведений иллюстрирует вооружение и тактику боя поместной конницы в начале XVI в.

После определения состава, численности и вооружения русского войска попробуем рассчитать силы объединенной польско-литовской армии.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.139. Запросов К БД/Cache: 0 / 0