Главная / Библиотека / Битва под Оршей 8 сентября 1514 года /
/ Глава 2 НА «ДНЕПРОВСКОМ РУБЕЖЕ» / Оборона земская Великого княжества Литовского

Глав: 7 | Статей: 21
Оглавление
Работа А.Н. Лобина — первое военно-историческое исследование, посвященное битве под Оршей 8 сентября (по старому стилю) 1514 г. На основании большого количества источников автор реконструирует ход сражения и разбирает основные историографические мифы. Для подсчета численности противоборствующих сторон используется ряд новых методик, которые позволяют ему по-новому осветить малоизвестные аспекты сражения.

Книга предназначена исследователям, преподавателям, студентам, краеведам и всем интересующимся военной историей.

Лобин Алексей Николаевич — кандидат исторических наук, автор более 30 публикаций по военной истории России XVI–XVII веков.

Оборона земская Великого княжества Литовского

Оборона земская Великого княжества Литовского

Подсчитать количество солдат Великого княжества Литовского, принимавших участие в битве, крайне сложно. Повествовательные источники называют цифры от 12 000 (С. Сарницкий) до 16 000 человек (И. Деций, М. Стрыйковский).

При подсчете необходимо учитывать ряд моментов: 1) мобилизационные нормы к 1514 г., 2) акты канцелярии Сигизмунда Казимировича о созыве посполитого рушения, 3) темпы сборов войска и, наконец, 4) военные мероприятия накануне выступления к Орше.

Предлагаемая методика подсчета численности литовской армии основана на поэтапном анализе этих четырех факторов: выявить, какие области затрагивала окружная грамота о созыве посполитого рушения; обозначить максимальный предел войска, так называемую «рамочную численность» с этих областей; определить отдельные моменты и этапы, касающихся темпов сборов; подсчитать примерное количество воинов ВКЛ.

Известна окружная призывная грамота Сигизмунда от 24 мая 1514 г. о выступлении в поход на помощь Смоленску. Но в книге записей № 7 сохранился ещё один важный документ — «Обмова с паны радами о обороне земской», подписанный 23 мая, т. е. за день до составления окружной грамоты. В этот день король «чынил с паны радами своими о обороне земъской», и на совещании впервые за два года войны было принято решение собрать «войско великое» и отправить его «ку границамъ на замки украиные». Паны-рада предложили быстро собрать и выставить на войну половину «почтов», причем другую половину предполагалось собрать ко дню св. Петра (т. е. к 29 июня).[279]

В списке названы имена лиц, способных оперативно выставить хоть и небольшое, но мобильное войско. Приведем его реестр:

«Папервей пана воеводы его м(и)л(о)сти Виленьского половицу почъту его м(и)л(о)сти маетъ выправена быти 233 кони

князь Юрии Слуцъкий 250 коней

панъ Виленьский пан Юрии его м(и)л(о)сть 90 коней

алектъ Виленьский князь Павелъ 61 коней

князь Янъ, бисъкупъ Познаньский, зъ свецкихъ именей 88 коней

воевода Троцъкий панъ Заберезынъский 100 коней

староста Жемоитский 90 коней

пани Миколаевая, воеводиная Виленьская 100 коней

панята Троцкие Панове Радивиловы 80 кон.

воеводич Троцкий панъ Юрьи Грыгорьевичъ Остиковича 60 кон.

панъ Пацъ, подкоморый 30 кон.

панъ Алекъсандръ Ходъкевичь 90 кон.

панъ Довойно 56 кон.

пани Янушовая Костевичъ 50 кон.

пани Кгезъкголовая 50 кон.

панъ крайчий 58 кон

Сума всих коней 1486 коней».

Интересно сравнить данный список с переписью 1528 г. Оказывается, что некоторые паны и князья в 1514 г. выставляли больше воинов, нежели спустя 14 лет. Так, Юрий Слуцкий в 1514 г. мог выставить до 500 всадников (если считать две «половицы» по 250), а в 1528 г. — только 433, Василий Полубенский в 1514 г. привел 50, а в 1528 г. — 43 коня и т. д.

Итак, планировалось собрать передовой отряд — полторы тысячи «коней», которых вместе с передовыми отрядами наемников необходимо было направить к границам для сдерживания наступления русских.

На следующий день в составленной окружной грамоте от 24 мая 1514 г. указывалось, чтоб все «были наготову на службу нашу на войну, и держали кони сытыи и зброи чистыи».[280] В листах отмечался и срок, к которому должно прибыть ополчение: «…кождый со своим поветом, тогож часу, ничого не мешкаючи на кони воседали и до Менска тягнули, на рок, на день святого Ивана».[281] День св. Иоанна Предтечи — это 24 июня. Листы касались «до князей, земян, бояр и панов» большинства поветов. Сам король выехал к месту сборов «месеца июля двадцать второго дня в суботу за неделю перед спасовыми запусты».[282]

Однако в «Актах Западной России» эта грамота из книги записей № 7 была опубликована с сокращениями. Публикатор И. Григорович опустил одну из интереснейших составляющих документа — список адресатов (к грамоте был приложен реестр лиц, кому посланы листы).[283] Между тем, это самое важное: изучая реестр, можно определить, что призыв касался далеко не всех земель ВКЛ. Итак, перед нами первый акт канцелярии ВКЛ по созыву земского ополчения.

Если сравнить список адресатов с именами должностных лиц, то можно выявить командиров отрядов-почтов, которые должны были явиться на сбор. С земель ВКЛ предполагалось собрать хоругви следующих областей (в скобках указаны должностные лица на тот момент): Виленского воеводства[284] (воевода Николай Николаевич Радзивилл), Гродненского и Ковенского поветов,[285] Троцкого воеводства[286] (воевода и маршалок надворный Григорий Станиславович Остикович), земли Жемойтской (пан Станислав Янович Гаштольд), Волынской земли (маршалок волынской земли Константин Иванович Острожский), Дорогичинского и Бельского поветов воеводства Подляшского[287] (воевода витебский и подляшский Иван Семенович Сапега), Берестейского повета (староста берестейский Юрий Иванович Ильинич), Владимирского повета (староста владимирский Андрей Александрович Сангушка), Новгородского повета (воевода новогородский Ян Янович Заберезинский), Каменецкого повета (князь Семен Чарторыский),[288] Городенского повета (воевода городенский Юрий Николаевич Радзивилл «Геркулес»), Минского повета, княжества Пинского (князь пинский[289] Федор Иванович Ярославич).

Кроме всего прочего, своих воинов должны были прислать княгини Александорова и Слуцкая, митрополит Иосиф II Солтан, князья Свирские и Гедроцкие, князь Федор Чарторыский, князь Юрий Дубровицкий, князь Юрий Зенович, князь Федор Жославский. В отношении двух последних князей имеются особые указания. Жославскому предписывается самому прибыть в Минск («абы до Менска ехал»), а пан Зенович с отрядом должен был стоять на южном направлении («абы до Могилева ехал»).

В этом реестре обращает на себя внимание выборочность земель ВКЛ. В адресатах отсутствуют княжество Мстиславское, Подолье, воеводства Киевское, Полоцкое, Витебское и Смоленское. Почему окружная грамота затронула не все поветы и земли и не всех должностных лиц ВКЛ?

Дело в том, что к маю–июню 1514 г. часть населения некоторых пограничных поветов уже поднялась на защиту собственных территорий. К примеру, Смоленская и Витебская земля готовились своими силами к обороне от русских войск. В то же время назначенный полоцким воеводой Альберт Гаштольд со своим отрядом действовал у Великих Лук, где имел стычки с русским сторожевым полком Петра Елецкого.[290] Отряды с Киевского и Подольского воеводств должны были прикрывать южное (татарское) направление на случай резкого изменения внешнеполитической обстановки.

В некоторых документов первой половины XVI в. сохранились свидетельства о количестве воинов, которое могли выставить с земель и городов. В свое время М. Довнар-Запольским были обнаружены и опубликованы две интересные росписи. Документы не имеют дат, но можно предположить, что они составлены в 1512–1513 гг., и, по крайней мере, имеют непосредственное отношение к военным приготовлениям того времени. Издатели 8-й книги Литовской Метрики датируют документы примерно 1512 годом.[291] Среди них — «роспись городов с показанием поставленных ими на войну конных воинов», в которой перечислены 23 города, которые должны были выставить всего 1173 «коня»:

3 месть великого князства, што мають на войну посылати

3 Вильны пятьсот коней

С Троковъ 10 конь

С Ковна 50 конь

3 Белены 10 конь

С Пуни 20 конь

3 Меречи 20 конь

3 Городна 20 конь

3 Вельска 50 конь

3 Бронска 15 конь

С Саража 15 конь

3 Дорогичына 60 конь

3 Мелника 20 конь

3 Берестя 150 конь

С Каменца 50 конь

3 Луцка 30 конь

3 Володимиря 30 конь

С Слонима 20 конь

3 Новагородка 20 конь

3 Волковыйска 20 конь

С Прозова 15 конь

3 Василишок 8 конь

3 Лиды 30 конь

3 Меньска 10 конь

Интересен и второй документ, идущий сразу вслед за первым — «роспись поборов с городов, которые освобождены от военного похода», уже упоминаемый ранее. В росписи перечисляются 29 населенных пунктов, которые могли откупиться от воинской повинности путем уплаты в казну денежных сумм.

Единственный сводный документ, в котором указана основная часть вооруженных сил Великого княжества Литовского первой трети XVI в. — перепись, или «попис», войска 1528 г. Наибольшее число воинов выставляли Виленское (3605 человек) и Трокское (2861 человек) воеводства, Подляшье (1747 человек), а также Жмудская земля (из 24 волостей — до 1839 «коней»).[292]

По самым оптимистическим прогнозам, численность посполитого рушения с указанных округов, которые затрагивал призыв, включая почты князей-магнатов и панов-рады[293] («листы до панов рад» были также отправлены), могла достигать до 14 000 – 16 000 человек. Эту цифру следует считать «мобилизационным максимумом». В реальности численность армии была меньше списочной численности за счет не явившихся по разным причинам, уклонившихся от службы, оставленных в гарнизонах или посланных в другие районы. Итак, с указанных земель можно было собрать до 16 000 воинов.

Посмотрим, какие имеются сведения о ходе самих военных сборов.

К 15 июня, т. е. за неделю до окончания срока сборов, князь Василий Полубенский явился со своим почтом в 50 коней[294] и одним из первых с отрядом в 526 конных (в том числе 94 «рацея» и 100 «ляхов Вольского» и 100–115 пеших) выдвинулся в район боевых действий.[295] Другой «дворянский реистр» датирован также 15 июня, принесен «от пана Яна, маршалка земского з Вилни» (имеется в виду, скорее всего, Ян Николаевич Радзивилл). В нём перечислены 518 «коней».[296]

Но самым важным свидетельством низких темпов сбора для нас является еще один реестр, составленный 18 июля. Он перечисляет всего чуть более 1200 человек.[297] Спустя почти месяц после окончания срока сборов посполитое рушение, за исключением небольших контингентов, так и не собралось.

Указанные документы Радзивилловского архива отражают лишь один из этапов сбора литовского войска. До начала выдвижения армии навстречу русскому войску оставалось еще почти полтора месяца — пока в Минске стоял Сигизмунд, за весь июль и август могли собираться войска. Следовательно, за этот срок численность литовского контингента могла возрасти в несколько раз за счет прибытия новых ополченцев.

Однако ни один документ этого не подтверждает, — мы встречаемся с привычной для XVI в. ситуацией, когда на призыв являлась небольшая часть ополчения (так было в 1512–1513 гг., во времена Стародубской войны 1534–1537 гг.[298] и в русско-литовскую войну 1563–1570 гг.[299]). За первую половину XVI в. шляхта ни разу не прибывала к месту сбора в точно установленный срок. Имелись случаи и уклонения от службы, и значительной задержки со сборами, несмотря на принятое решение жестоко карать тех, кто не поспеет к сроку на военную службу.[300] Многие могли отсутствовать на основании великокняжеских «вызволенных листов» с освобождением от службы. И, наконец, часть воинов не пошла с К. И. Острожским, а осталась с великим князем в Борисове (об этом ниже).

Подтверждают очень низкую явку на сборы и письма епископа Перемышльского Петра Томицкого, и Сигизмунда Казимировича, датируемые 18–26 июля.[301] В них указываются такие негативные качества, как медлительность и лень шляхты [cessatio или cunctatio (лат.) — промедление, мешкание, затягивание]. Низкий темп сборов посполитого рушения может свидетельствовать о нежелании шляхты воевать.

Отметим, что письма написаны спустя месяц после окончания срока сборов. Вообще, при чтении немногочисленных свидетельств о мобилизации в 1514 г. можно найти подтверждения словам С. Герберштейна, писавшего: «Если им (литвинам — А. Л.) откуда-нибудь грозит война и они должны защищать свое достояние против врага, то они являются на призыв с великой пышностью, более для бахвальства, чем на войну, а по окончании сборов тут же рассеиваются» [в другом месте: «как только дело доходит до выступления (из лагеря), один за другим являются к начальнику, придумывая всевозможные отговорки, откупаясь у начальника деньгами, и остаются дома»].[302]

Явно раздражённые нотки в посланиях великого князя Литовского и епископа Петра Томицкого, касающихся промедления со сборами, могут служить подтверждением того, что численность посполитого рушения существенно не возросла к концу августа, когда войско выдвинулось к Орше. Армия Сигизмунда начинает движение лишь после того, как к ней присоединились хоругви поляков-добровольцев, «охочие гуфы».

Итак, нет никаких оснований считать, что в поход выступило 14 000 – 16 000 посполитого рушения. Наоборот, при подробном рассмотрении вырисовываются очень низкие показатели сборов.

Помимо боевых частей, в походном войске присутствовало большое количество прислуги — «обозная челядь». Но её численность нам неизвестна, и подсчитать даже приблизительное количество не представляется возможным. В разных исследованиях состав обоза определяется от 2000 до 16 000[303] телег.

В войске присутствовали небольшие саперные подразделения под руководством Яна Башты,[304] которым позже удалось соорудить переправу через Днепр — понтонный мост шириной не менее 3 м.

Сохранившиеся «мобилизационные документы» (реестр «половицы почтов» от 23 мая, окружная грамота от 24 мая с адресатами, дворянские реестры за июнь и июль) позволяют определить примерную численность литовского контингента.

Если учитывать «почты» панов-рады (некоторые отряды знатных вельмож могли насчитывать по несколько сотен воинов), которые не фигурируют в сохранившихся реестрах 1514 г., то ориентировочные вычисления показывают, что в Борисове к 30 августа могло собраться, в самом лучшем случае, половина от планируемого количества — не более 7000–8000 литовского ополчения.

Таким образом, верхний предельный размер объединенной армии в 1514 г. мог быть примерно следующим:

Польский и наёмный контингенты:

— до 6663 наёмников (из них 3000 пехоты)

— до 500 человек в надворной хоругви В. Самполинского

— до 2000 человек польских добровольцев Яна Тарновского

Посполитое рушение:

— до 8000 человек (поветовые хоругви, отряды магнатов и почты панов-рады).

Всего на смотре на борисовских полях могло присутствовать до 16 000 – 17 000 человек.

Самое интересное, что приведённые вычисления подтверждают два источника, не привлекавшие ранее внимание историков. Незадолго до битвы командором Мемеля было написано письмо для великого магистра о положении на русско-литовском фронте. Оно происходит из собрания бумаг Кёнигсбергского (Прусского) тайного архива. В основу своих донесений мемельский командор положил сведения, полученные им от литовского информатора («Я не пишу о том, о чем не смог узнать, а о достоверных сведениях сообщаю»): «И король, как сказывают, привел 12 тысяч чужеземного народа (fremdes Volks), позднее прибыли еще 5 тыс., среди которых было много наций: литовцы, русские, татары (Thatern), жемойты (Samaiten) и другие народы».[305] Обратим внимание на дату письма — 3 сентября 1514 г. Значит, полученные известия относятся к концу августа (новости дошли до адресата за несколько сотен вёрст), ко времени окончания сборов польско-литовского войска. Под «чужеземными народами», очевидно, подразумевались польские добровольцы и наёмное войско. Численность иностранного контингента и «посполитого рушения» несколько отличается от наших расчетов, но указанная общая численность (12 000+5000=17 000) согласуется с полученными результатами.

Наконец, по словам Станислава Сарницкого, Сигизмунд Казимирович собрал в поход «2000 поляков добрых збройных, Литвы 12 000, пехоты 3000», т. е. всего также 17 000 воинов.[306] И количество «добровольцев» (2000), и пехоты (3000), и литовских войск (ополчение и наёмное войско ВКЛ) не противоречит нашим расчетам.

Необходимо также учитывать тот факт, что из этого числа при Сигизмунде Казимировиче в Борисове осталось не более 4000 воинов — паны-рада и их почты. В битве они не участвовали. Об этом мы узнаем из писем Якоба Пизона (от 26 сентября того же года)[307] и сочинения С. Гурского[308]. Следовательно, максимальное количество воинов на Оршанском поле могло быть ограничено 12 000 – 13 000 человек.

Кроме всего вышесказанного, ниже, в описании сражения, будет приведено несколько косвенных доказательств того, что размер объединенной армии не был таким, каким его описывали хронисты XVI в. Приёмы «военной логистики» позволяют подтвердить выдвинутое предположение о небольшом размере литовского контингента в Оршанской битве.

Вполне закономерен вопрос — откуда же взялись цифры нарративных свидетельств в 25 000, 30 000, 33 000, 35 000 воинов? Очевидно, здесь мы сталкиваемся с отголосками пропаганды канцелярии Сигизмунда Казимировича. Следует обратить внимание на условия, при которых создавалась масштабная ягеллонская пропаганда. Рассказывая о разгроме «Москвы», численность которой «всем известна» (80 000), необходимо было продемонстрировать европейцам (в том числе и потенциальным врагам — тевтонскому магистру, например) грандиозность сражения, показать сильную духом армию короля, сплоченную общими интересами и ненавистью к тьмочисленным варварам. Вообще, в публицистике тех лет отсутствует какая-либо целостная картина состояния польско-литовской армии. Даже в своих письмах и посланиях Сигизмунд не придерживался единых цифр. Данные брались совершенно произвольно, и вряд ли у нас имеются основания доверять тем или иным сведениям, вышедшим из-под пера королевской канцелярии с одной целью — произвести грандиозное впечатление.

Таким образом, мы полагаем, что заявленная в нарративных источниках численность польско-литовской армии в 30 000 – 35 000 является завышенной, как минимум, в 2–2,5 раза. По своим размерам Оршанская битва, конечно же, была крупным сражением, — она вошла в историю как «Великая битва». Однако силы противодействующих сторон были значительно меньше тех цифр, которые указаны в сочинениях XVI в. Анализ «мобилизационных» документов и состава воинских контингентов (наёмников, «добровольцев» Короны и посполитого рушения) приводит к убеждению, что максимальный размер объединенной армии, выставленный 8 сентября 1514 г. на Оршанском поле, мог достигать всего 12 000 человек.

После того, как мы определили численность польско-литовского войска, несколько слов следует сказать о его вооружении.

В исследованиях по вооружению[309] историки неоднократно обращались к замечательному иконографическому источнику — картине «Битва под Оршей» неизвестного художника. Однако к изображениям вооруженных всадников и пехотинцев надо относиться с большой осторожностью, поскольку полотно было создано не ранее первой половины 1530-х гг.[310]

Более достоверны, несмотря на условность, изображения воинов на ксилографии, помещенной для иллюстрации издания Анжея Критского Марциана Бельского.[311]

Пехотинцы-«драбы» Якоба Спергальдта на картине показаны стоящими в центре. Наёмная пехота использовала преимущественно холодное оружие. Среди вооружения наёмников заметно разнообразие древкового оружия: копья, алебарды, протазаны, пики. Станислав Сарницкий также упоминает «гуф пеших с очепами, списами и с ручницами и с алебардами».[312] Несмотря на то, что к 1514 г. наёмная пехота ещё не избавилась окончательно от арбалетов, в передние шеренги выставлялись также пешие аркебузьеры, вооружённые аркебузами. Их прикрывали павезьеры с огромными прямоугольными щитами, за которыми можно было перезарядить ручницу или арбалет. Ощетинившаяся копьями и аркебузами стена щитов-павез была практически непреодолима для легкой конницы. Именно такое построение и изобразил неизвестный художник на картине «Битва под Оршей»: за щитоносцами художник нарисовал вооруженных аркебузами и холодным оружием ландскнехтов, головы которых защищают сфероконические и чешуйчатые шлемы. Но вряд ли воины были одеты так, как изобразил их художник, — очевидно, он отобрал для картины ряд гарнитуров доспехов, и в это число попали и доспехи для пешего турнирного боя. В отличие от гравюры издания А. Критского (где изображены польско-литовские драбы), на картине показаны только европейские пехотинцы-ландскнехты.

На картине «Битва под Оршей» можно разглядеть одиннадцать полевых пушек-фельдшлангов, стоящих перед пехотой. Ещё две пушки нарисованы в засаде в ельнике. На гравюре из книги М. Бельского «Хроника всего света» 1564 г.[313] показаны три длинноствольных орудия — очевидно, те самые фельдшланги. Но количество артиллерийских стволов и прислуги, задействованных в сражении, неизвестно. Никаких упоминаний о сборе артиллерии в 1514 г. нет. Можно лишь для сравнения отметить, что во времена великого князя Александра в полевом войске насчитывалось до 20 стволов.[314] В любом случае, число саперных и артиллерийских подразделений в войске вряд ли превышало несколько сотен человек. В Литовской Метрике есть несколько документов, свидетельствовавших о том, какими средствами король Сигизмунд I мог удержать на службе опытных пушкарей.[315]

Ранее было отмечено, что акты Литовской Метрики (кн. записей № 7) сохранили упоминания о снабжении приграничных городов, включая Смоленск, артиллерией. Но то были «гаковницы» — малокалиберные орудия, стреляющие «кулями» величиной с голубиное яйцо. Не сохранилось каких-либо данных о подготовке артиллерии в поход на «московитов» в 1514 г. Можно, конечно, предположить, что часть орудий король Сигизмунд взял с собой с Вильны, где в арсенале хранилось большое количество артиллерии.

К сожалению, фигурировавшие в описи Смоленска старые трофейные пушки относятся к более позднему периоду 1531–1535 гг. — это пищали «литовского литья» «Медведь», «Гернаст» и др.[316] Если мы сравним иконографию полевых орудий-фельдшлангов, изображенных на картине, с имеющимися образцами первой половины XVI в., то найдём много общего — такой же длинный ствол, дульная часть которого также усилена. Подобное орудие храниться в собрании ВИМАИВиВС.[317] На казенной части имеется дата «1529», ниже отлита королевская корона, под которой два герба: справа литовская «погонь», слева польский орел.[318] Имеется также в собрании музея однопудовая гафуница или гуфница 1506 г.[319] Орудия подобных конструкций принимали участие в сражении 8 сентября 1514 г.

На картине «Битва под Оршей» на переднем плане (на мосту) изображена большая пушка-кулеврина, калибром до 200 мм[320], что может свидетельствовать о применении в полевом сражении тяжелых орудий. Но, говоря о большой пушке, которую нарисовал неизвестный художник, следует заметить, что в польской историографии давно ведётся спор относительно того, срисовал ли мастер орудие со знаменитой гравюры Альбрехта Дюрера 1518 г. или же Дюрер скопировал его с картины «Битва под Оршей»? К жаркому спору между 3. Стефанской и Я. Бялостоцким подключился 3. Жигульский-мл.[321] Последний историк, подытожив аргументы всех сторон, выделил три версии: 1) Художник «Битвы под Оршей» срисовал орудие с гравюры А. Дюрера, «которая могла вскоре после 1518 г. дойти до Кракова»; 2) Дюрер увидел картину «Битву под Оршей» и зарисовал пушку, а потом изготовил гравюру в собственной манере; 3) «…оба художника пользовались каким-то третьим, неизвестным нам источником».[322]

Принимая во внимание вышесказанное, отметим, что использование больших орудий в маневренном сражении сомнительно. Тяжелую кулеврину невозможно быстро развернуть в сторону наступающей конницы противника, да и её скорострельность оставляла желать лучшего. Когда после битвы К. Острожский пошёл на Смоленск, в его войске не было «стрельбы великой», т. е. больших орудий.[323] Поэтому, с нашей точки зрения, вне зависимости от того, кто в споре о «большой пушке» прав, изображение использования крупнокалиберных орудий является анахронизмом, привнесённым неизвестным художником круга Лукаса Кранаха Младшего.

Самыми высокооплачиваемыми кавалеристами среди наёмников были тяжеловооруженные копейщики («копийники»), они получали жалование от 4 до 10 злотых за квартал. Голову и тело рыцаря защищал так называемый доспех «максимилиановского» стиля. Грани рифления вертикальными рядами покрывали всю поверхность доспеха и обеспечивали ему дополнительную жесткость.

Плотный строй тяжеловооружённых рыцарей, вооруженных длинными копьями — лэнсами — мог с успехом прорывать построения противника. Но в бою с легковооруженными воинами использование «копийников» было неоправданным — обременённые доспехами рыцари не были пригодны для борьбы с подвижным и стремительным противником. Не случайно «служба» на границах ВКЛ с татарами и русскими к началу XVI в. состоит главным образом из гусар и литовских татар.

Самая многочисленная группа всадников на картине «Битва под Оршей» — гусары. В реестрах начала XVI в. их описывают как всадников, вооружённых тонкими копьями, «венгерскими» трапециевидными щитами и саблями. Иногда в источниках они названы «рацеями». Термин «racowie» означает «сербы», а слово «husarse» по-сербски — «грабители». Несмотря на наличие у гусар панцирей, «зброй бляховых», всё же правильней было отнести их к лёгкой кавалерии. При этом, в отличие от тяжелых копейщиков, они сохраняли высокую мобильность и подвижность. Легковооруженные копейщики неплохо зарекомендовали себя в войнах с Крымским ханством и Российским государством. Почты «рацей» на службе ВКЛ появились на рубеже XV–XVI вв. В роте уже знакомого нам Якоба Сецигновского они фигурируют с 1501 г., когда ротмистр привел подразделение на смотр в Мельнике.[324] В этот же год раци упоминаются в «Хронике» М. Стрыйковского: «Рацов немало за литовские деньги военную службу по-гусарски служили».[325] В радзивилловских бумагах 1514 г. «рацеи» в составе 94 «коней» перечислены в реестре от 18 июля.

Литовская конница была вооружена хуже польских хоругвей. Среди тактических форм «литвинских» подразделений выделяются всадники тяжелые и легкие. Первые были вооружены по-европейски, вторые — по-восточному. Тенденция на облегчение боевого снаряжения воина прослеживается на протяжении конца XV — начала XVI вв., когда в военном противостоянии всё чаще литовской коннице приходилось сражаться с татарами и «московитами», когда уверенно завоёвывает позиции «венгерская» мода. Среди защитного вооружения упоминаются «пансырь» (кольчужный доспех), «прилбица» (открытый шлем), «тарч» или «павезка» (щит венгерского типа), из холодного оружия — корд (короткий меч, тесак), меч, сабля и «древце с флажком» (копье), а также дротики (сулицы).

Помимо этого, в литовском войске были отряды литовских татар и конных лучников, снаряженных «по-татарски» (modo Tartarico). На картине «Битва под Оршей» эти легковооруженные воины показаны «в характерных высоких округлых шапках, под которыми кое-где блестят укрытые шлемы; в кафтанах и ватных куртках из толстого сукна без рукавов, с саблями и саадаками…».[326]

Неоднородный состав польско-литовского войска вызывал определённые сложности в управлении на поле боя. Однако в той ситуации, в которой оказалась армия короля, грамотное использование разномастных хоругвей и рот помогло, в конечном итоге, отразить молниеносные атаки московской конницы.

Мы не случайно останавливаем внимание на вопросе вооружения и тактики противоборствующих сторон, поскольку без сравнения этих критериев и без понимания основ военного дела XVI в. сложно разобраться в ходе самой битвы.

Оглавление книги


Генерация: 0.174. Запросов К БД/Cache: 0 / 0