Глав: 7 | Статей: 21
Оглавление
Работа А.Н. Лобина — первое военно-историческое исследование, посвященное битве под Оршей 8 сентября (по старому стилю) 1514 г. На основании большого количества источников автор реконструирует ход сражения и разбирает основные историографические мифы. Для подсчета численности противоборствующих сторон используется ряд новых методик, которые позволяют ему по-новому осветить малоизвестные аспекты сражения.

Книга предназначена исследователям, преподавателям, студентам, краеведам и всем интересующимся военной историей.

Лобин Алексей Николаевич — кандидат исторических наук, автор более 30 публикаций по военной истории России XVI–XVII веков.

В день Куликовской битвы

В день Куликовской битвы

Генеральное сражение между русскими и польско-литовскими войсками произошло в знаменательный день — Рождество Богородицы. Ста двадцатью четырьмя годами ранее в этот день сошлись в кровавой сечи войска великого князя Дмитрия Ивановича и хана Мамая.

Наверное, каждая из противоборствующих сторон утром 8 сентября молилась Богородице о даровании победы. Одни совершали молебен о помощи против «литвы» и «безбожных латынян», другие просили Небесные Силы помочь в борьбе с «московитами» (в ту пору значительная часть литовского войска была православной) и «схизматиками».

Сражение началось с перестрелки — полевые пушки сделали залп, в ответ «московиты» выпустили стрелы.

В польской историографии принято считать, что тактический замысел русского воеводы предполагал окружение противника путем охвата с флангов для последующего сбрасывания его в реку. Примерно около полудня, по словам 3. Жигульского-мл., «Челяднин бросил полк правой руки, предводимый князем Голицыным, на отряды литовской легкой конницы».[363] Польский историк, как и другие его коллеги,[364] в исследовании опирались, главным образом, на польско-литовские свидетельства.

В официальном описании битвы С. Гурского отмечается, что «для завязки битвы и возбуждения боевого духа сильнейшая сила московитов по склону и зарослям зашла в тыл королевским».[365] У М. Бельского также говорится, что «большое крыло московское за холмами наших атаковало».[366] Но в тексте Архангелогородского летописца недвусмысленно говорится о самовольной атаке правым крылом, без санкции главнокомандующего: «И нача первое битися князь Михайло Голица … а Иван Андреевичь в зависти не поможе князю Михаилу».[367] Воевода действовал по собственному почину, без согласования с воеводой А. И. Челядиным, с которым у него были натянутые отношения из-за местнического спора.

Почему М. И. Булгаков-Голица решил наступать самостоятельно? Во-первых, главнокомандующий неудачно расположил войско — таким образом, что еще до начала сражения пушки первой линии могли безнаказанно обстреливать полки («они стояли близко к [нашим] бомбардам», — писал С. Гурский[368]). Станислав Сарницкий, в описании которого есть ряд интересных подробностей сражения, отметил: «Вначале с правого боку Михаиле с его 12 000 выступил, стрелы выпустил первый, потому как немцы (имеется в виду наемная пехота — А. Л.) стрельбой в неприятеля брешь сделали».[369]

Огнестрельное оружие — пушки и аркебузы — в начале XVI столетия было еще далеко от совершенства. При длительности заряжания и малой дистанции стрельбы оно, скорее, было моральным фактором. Но, тем не менее, несколько ядер «удачно» легли в первые ряды «московитов».

Достаточно сильный «кулак» правого фланга, по мнению М. Булгакова-Голицы, мог сокрушить левое крыло противника и выйти в тыл всей королевской армии. В свою очередь боярин Челядин не мог поощрить Голицу за излишнюю самостоятельность.

Итак, правое крыло атаковало между склоном холма и берегом. Натиск был стремителен. По традиции, осыпав врага градом стрел, новгородцы и псковичи врубились в боевые построения польских хоругвей. «Гуф» Тарновского и Самполинского был прижат к берегу Днепра.

Булгакова контратаковали хоругви польских панов и придворные рыцари: «Самполинский с придворным полком, не спросив разрешения главнокомандующего, ввязался в сражение и, убив многих [московитов], заставил их показать спины».[370] Но эта фаза боя была не такой скоротечной, как её описывает С. Гурский, — русских удалось отбросить только после третьей контратаки.

В одном из поэтических сочинений, посвященном Оршанской битве и содержащем ряд достоверных данных, которые, по словам историка Е. И. Кашпровского, проверяются «официальными актами»,[371] говорится о таких упорных контратаках. В этом бою «воодушевлял воинов» пан Зборовский, и показывали примеры храбрости «Мышковский (в тексте ошибочно “Nieszkowski” — А. Л.), так и Пучнуенский (Pucznyenski), так и Гоч (Gocz), а также Слупецкий и многие другие».[372] Во время сечи погиб от стрел и сабель один из представителей знатного рода Зборовских — Ян, копытами новгородских лошадей был затоптан «сиятельный барон» Слупецкий.

По свидетельству Станислава Сарницкого, на полк Булгакова ударил сам гетман Януш Сверчовский с 2000 кавалерии из центра.[373]

Возникает вопрос: так кто же остановил атаку полка Правой руки — Самполинский (как пишет Гурский) или Сверчовский (как пишет Сарницкий)? Как известно, Януш Сверчовский командовал общими силами поляков, а Войцех Самполинский — только придворной хоругвью («придворным почтом», «придворной когортой»), в которой насчитывалось, в самом лучшем случае, 500 «коней». Следовательно, если контратака людей Самполинского и имела место, то, скорее всего, представляла собой удар небольшими силами во фланг Правой руки, который мог только отбросить противника на исходные позиции, но не разбить их. Заставить окончательно отступить московского воеводу, по нашему мнению, могла лишь атака крупными силами Сверчовского.

У С. Герберштейна хотя и присутствует сбивчивое изложение событий, но моменты критического для польско-литовского войска положения показаны: «[литовцы], нисколько не оробев, стали твердо и отбили их. Но вскоре к московитам были посланы подкрепления, которые в свою очередь обратили литовцев в бегство. Таким образом несколько раз то та, то другая сторона, получая подкрепления, поражала другую».[374]

Полк Правой руки бился с противником при полном бездействии остальных частей. В АЛ эта фаза боя отмечена следующим образом: «И бившиеся много и разступившись розно».

Вторая фаза боя началась с атаки Большого полка и Левой руки: «По сигналу были сыграны приказы (а было у московитов 500 труб), и остальные легионы [московитов] с поднятыми знаменами устремились на королевских…».[375] В АЛ, напротив, рассказывается о натиске литовцев: «И вдругие Литва пришла на Ивана Андреевичя, и начать Иван Андреевичь своим полком битися с Литвою, а князь Михайло Ивану Андреивичю не поможе. И бившееся много и разъступившеся, а силы паде на обоих ступех стран много». М. Булгаков-Голица после неудавшейся атаки приводил расстроенные дворянские сотни в порядок, и оказать поддержку И. Челядину, даже при желании (а желания у него явно не было), не мог.

Передовой полк атаковал расположения наёмной пехоты в центре. Стойкие наемники-драбы, в свою очередь, могли отразить атаки нестройных дворянских сотен Передового полка, обрушив на него всю силу центрального огня. Пробить первую линию бомбард, сплошную стену щитов-павез, ощетинившуюся списами и алебардами, русским было не под силу. Действия Передового полка Темки-Ростовского можно увидеть на картине «Битва под Оршей». Сам командир показан сидящем на сивом коне в расшитой спереди белой шапке с меховой опушкой, в красном кафтане с горностаями.

Наступление левого крыла на позиции посполитого рушения развивалось поначалу удачно, но, увлекшись атакой, русские открыли свой тыл артиллерийской засаде в ельнике. В официальной летописи говорится: «с королевыми же воеводами многие желныры с пищалми, а место пришло тесно, и биша из лесов великого князя людей». Залп фельдшлангов и ручниц в узком дефиле («а место пришло тесно») пришелся по линиям полка Левой руки и Передового полка, очевидно, с фланга, «и убиша ис пушки в передовом полку воеводу князя Ивана Ивановича Темку Ростовского».[376] В панике отряды обратились в бегство: «сдавливаемые спереди королевскими, а сзади своими отрядами (до которых не дошли королевские) и повергаемые ранами от орудий пехоты, [московиты] стали с боков выходить из сражения».[377] Из описания Бельского следует, что центр русских показал тыл только тогда, когда побежали крылья.[378] У С. Герберштейна наоборот: «Завидев это бегство, отступили и оба русских крыла». Архангелогородский летописец отмечает, что после разгрома корпуса А. И. Челядина литовцы добили правое крыло Булгакова.[379] В погоню за отступающими русскими Острожский отправил резерв — 800 поляков.[380]

Основные потери русская армия понесла не в ходе сражения, а при беспорядочном отступлении, — «в этом бегстве произошло избиение московитов». С. Гурским рисуется поистине апокалипсическая картина, с подробным описанием кровавых сцен и гор трупов: «На поле были видны претерпевшие убийство тела, с вытекшей на землю кровью, лежащие без голов, рук или ног, а у иных голова была разбита молотом или рассечена надвое, у кого обнажен позвоночник, у кого выпали кишки, у кого отсечено от тела плечо с рукой, у кого разбиты мечом лицо или рот, кто разрублен от головы до пупа, в ком торчало копье, кто стонал, кто испускал дух, кто раздавлен конями, кто завален огромными тушами лошадей. Очень печально и ужасное для самого Господа зрелище. Даже в болотистом русле Кропивны и на ее обрывистых берегах, в 4 милях от места битвы, лежало большое количество московитов вместе с лошадьми, так что течение было запружено наваленной кучей трупов, и наши, сжигаемые жаждой, зачерпывали шлемами и пили кровавую воду».[381] Факт гибели части московского войска на крутых берегах Кропивны подтверждается известием Псковской летописи: «иные побегоша к Смоленску, а иные в реки непроходимые забегоша».[382]

Преследование продолжалось на протяжении 8 миль от места битвы. К вечеру вернулась кавалерия, отправленная в погоню, приведя с собой пленников.

На второй день после поражения государь покинул город; в самом Смоленске царили пораженческие настроения. «И то уведа владыка смоленский (епископ Варсонофий — А. Л.), что князя великого урон, и он нача со князьями смоленскими и с паны мыслити измену великому князю».[383] Летописи приводят рассказ, что владыка послал к королю своего племянника Ваську Ходыкина с письмом: «аще ныне подвигнешися сам ко граду Смоленьску, или воеводы свои со многими людми пошлеши, можеши ныне град без труда взяти».[384] Измена была вскрыта наместником смоленским — боярином В. В. Шуйским. Заговорщики были арестованы, а город стал готовиться к обороне.

Но после победы польско-литовская армия осталась на поле. Острожский не двинулся с места до тех пор, пока, наконец, не получил подкрепления от короля. По сообщению Я. Пизона,[385] которое использовал позже С. Гурский, Сигизмунд послал весь свой резерв — 4000 воинов, а «для укрепления тела дал с собой хлеб, и приказал победоносному войску использовать удачу и в завершение успеха как можно скорее захватить обратно Смоленск».[386] Архангелогородский летописец — один из немногих источников, который засвидетельствовал численность армии Острожского: «во шти тысечах с литвою приде о Смоленеск». На поле боя остались поляки и наемники, а также часть «посполитого рушения». В конце сентября к Смоленску выдвинулись до 2000 ополчения и 4000 не участвовавших в битве «почтов» радных панов, которых прислал король из Борисова. «Поезд» князя Острожского, по сообщению М. Стрыйковского, имел в своем составе 16 000 возов,[387] что, несомненно, является преувеличением.

Письмо Пизона датируется 26 сентября, следовательно, Острожский пошел к Смоленску не ранее чем через 2,5 недели после сражения. Согласно беларусско-литовским хроникам, «в чотырах неделях князь Константин Острозский з войском литовским ходил под Смоленск».[388]

Князь Мстиславский, совсем недавно целовавший крест московскому государю, понял, на чьей стороне фортуна. К королю был послан «служебник» с листом, где объявлялась верность Сигизмунду.[389] Свои делегации с изъявлением покорности королю прислали также Кричев и Дубровна.

Но благоприятное время было упущено. М. Бельский сетовал на то, что если бы победители сразу пошли «за разбитой Москвой», то могли бы «Смоленска достать».[390]

Литовские войска, пришедшие под город, увидели болтающиеся на торчащих из-за стен жердях повешенные тела заговорщиков. «И узре князь Василеи Шускои з города силу литовскую и начат князей смоленских и панов вешати з города на ослядех». Тех, кто изменил государю, наместник велел вешать с дорогими подарками — кого государь в свое время одаривал шубой, «того и в шубе повисил», «а которому… дал ковш серебряной или чарку серебряну, и он (Василий Шуйский — А. Л.), ему на шею связав, да и того повесил».[391]

Тщетно литовцы пытались взять Смоленск приступом. Оставшиеся верными московскому князю смоляне вместе с гарнизоном единодушно «стояху и из града почасту исхождаху и с ними крепко бьяхуся».

Взять город так и не удалось, — кроме того, под стенами цитадели Острожский потерял значительную часть своего обоза («многие возы и телеги с скарбом оставивше»). О потере войскового имущества под Смоленском пишет и Мацей Стрыйковский.[392]

Таким образом, захват литовских обозов под Смоленском действительно имел место, только М. Стрыйковский объясняет его падежом лошадей, а официальная летопись — активными действиями В. Шуйского, вынудившего Острожского оставить «возы и телеги с скарбом».

Интересно, как освещали события после осады Смоленска польско-литовские и русские источники. Отечественные летописи говорят, что оршанский победитель, князь Острожский, вернулся «с великим срамом», тем самым как бы сглаживались результаты неудачной битвы под Оршей. Западные хроники, наоборот, пишут о триумфе, несмотря на то, что под Смоленском потерпел неудачу: «Потом король войско распустил, границу жолнерами укрепил, а князя Константина с великим триумфом в Вильне встречал…».[393]

Некоторые историки считали, что с этого момента и начался так называемый «оршанский трумф». На самом деле пропагандистская машина заработала несколько раньше.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.090. Запросов К БД/Cache: 0 / 0