Глав: 7 | Статей: 21
Оглавление
Работа А.Н. Лобина — первое военно-историческое исследование, посвященное битве под Оршей 8 сентября (по старому стилю) 1514 г. На основании большого количества источников автор реконструирует ход сражения и разбирает основные историографические мифы. Для подсчета численности противоборствующих сторон используется ряд новых методик, которые позволяют ему по-новому осветить малоизвестные аспекты сражения.

Книга предназначена исследователям, преподавателям, студентам, краеведам и всем интересующимся военной историей.

Лобин Алексей Николаевич — кандидат исторических наук, автор более 30 публикаций по военной истории России XVI–XVII веков.

«Оршанский триумф»

«Оршанский триумф»

Ещё не были погребены все павшие на поле сражения, как королевская канцелярия составила первые официальные известия о великой победе. Трофейные знамена числом 12 штук в качестве вклада были преподнесены в соборную церковь блаженного Станислава.[394] С учетом полного разгрома четырех оперативных полков, количество потерянных знамен не кажется преувеличенным. Но численность разгромленной армии «московитов» была увеличена почти в семь раз!

По сообщению венецианского посла в Венгрии, доктора Антонио Сурьяни, одно из первых посланий получил венгерский король Владислав. Сообщение от Сигизмунда датировано 12 сентября и написано было, по-видимому, в лагере под Борисовом (in castris apud Burisson).[395] Вести с литовско-русского фронта в Венецию доходили достаточно оперативно — за полторы недели. Венецианская синьория узнала от польского короля о грандиозном сражении, в ходе которого из 80 000 врагов 30 000 убито в сражении, 8 главных воевод и консилариев (vayvodse et consiliarij), 37 князей, баронов и знатных дворян, помимо этого 1500 воинов попало в неволю.

Эти же сведения канцелярия короля внесла в послания от 14 сентября магистрам Тевтонского и Ливонского Орденов.[396]

Следующее письмо было отправлено 18 сентября Папе Римскому Леону X, однако число пленных дворян указанно ещё больше: 2000 человек.[397] Послания с известиями о победе почти одновременно получают епископ Ян Конарский и кардинал Джулио Медичи.[398]

Впоследствии число убитых «московитов» возросло до 40 000. Дипломатично в этом случае высказался И. Деций, заявив, что «кто-то насчитывает и 40 000, а кто-то довольствуются в подсчете и немногим больше 30 000».[399] Если сам хронист только намекал читателям, что он сторонник первой озвученной цифры, то М. Стрыйковский, опираясь на Деция, уже утверждал: варваров погибло не меньше четырех десятков тысяч.

Попутно, в послании архиепископу Яну Ласскому, 25 сентября 1514 г. король озвучил другие цифры: он якобы видел «простертые на 8 римских миль горы трупов врагов, там на месте битвы лежало более шестнадцати тысяч»[400] (выделено мной — А. Л.).

Если С. Сарницкий писал о захвате в обозе московитов 5000 коней,[401] вероятно, запасных (дети боярские в дальний поход шли «о дву конь»), то в других источниках это число было увеличено в 4 раза — до 20 000.[402]

Канцелярия Сигизмунда в своих действиях не была последовательна и еще не определилась с окончательным «подсчетом» потерь противника, однако поспешила распространить первые официальные известия, в которых отсутствовала какая-либо целостная картина битвы. Данные о численности войск брались совершенно произвольно, и вряд ли у нас имеются основания доверять тем или иным сведениям, вышедшим из-под пера королевской канцелярии с одной целью — с помощью «тьмочисленных» цифр произвести грандиозное впечатление.

Когда воины князя К. И. Острожского, ходившие под Смоленск, воротились «не солоно хлебавши», потеряв под стенами крепости часть обоза, перед канцелярией были поставлены следующие задачи: во-первых, сгладить неудачу под Смоленском, во-вторых, усилить пропагандистский эффект от Оршанской битвы. Тогда же появились первые сообщения, в которых именно Польская Корона выступала форпостом католического Запада против «схизматиков». Создателей реляций и панегириков не смутил тот факт, что оршанский победитель — князь Острожский, — как и многие его подчинённые, был православным, т. е. тем самым «схизматиком».

Завышая потери противника, в то же время были значительно уменьшены и собственные. По официальным данным в кровопролитной битве погибли «2 сиятельных барона, Зборовский и Слупецкий, которых похоронили в Вильне у бернардинцев. Из королевских воинов было убито 500, ранено много больше».[403] Скорее всего С. Гурский и другие хронисты упомянули только рыцарей, судьба же «почтовых» и рядовых воинов их не интересовала.[404]

В новых известиях, предназначенных для просвещённых европейцев, особо подчёркивалась роль «польских легионов, превосходящих и искусностью в военном деле, и силой духа и тела, и крепостью ужасных коней». О литовцах либо вообще не упоминалось, либо упоминалось вскользь. Польша в таких летучих листках выступала форпостом католического Запада в борьбе против «схизматиков». С начала 1515 г. появилось большое количество поэтических произведений, посвященных триумфу Сигизмунда.[405] Известные в те годы литературные деятели — Ян Дантишек, Андрей Критский, Кшиштоф Сухтен и другие авторы — написали несколько поэтических произведений на тему «разгром московитов». Отдельным изданием архиепископ Ян Ласский издает в 1515 г. сборник «Песни о памятном поражении схизматиков московитов».[406] Но фактическая достоверность поэм, воспевающих победу над «схизматиками», гораздо слабее их литературно-художественной выразительности. Исключение составляет, пожалуй, ода 1515 г., которая была написана вскоре после Оршанской битвы.[407]

Распространение сведений о 80 000 разбитых схизматиках касалось только европейских стран. Своих восточных союзников Сигизмунд оповещал о победе без использования каких-либо цифр. Хвастливые речи о разгроме «80 000 московитов» могли вызвать насмешку у Гиреев, хорошо знавших вооруженные силы своих врагов. В послании от 18 ноября Махмет-Гирею Сигизмунд писал, что с Божьей помощью, «поразивши войска» неприятеля, литовские войска пошли под Смоленск «и весь тот край пустошили».[408] О победе сказано слишком лаконично, всего одной строчкой, а основная часть послания посвящена планам по совместным действиям против Василия III. О численности разбитого врага вообще не говорится.

Одновременно с этим посланием было составлено письмо Махмед Амину, казанскому хану. Сражение описано уже не одной, а несколькими строчками: «сами с ним велики ступны бой мели, и з Божеию помощью войско его все на голову есмо поразили», «замки наши… к нашой руке взяли». О трофеях сказано, что взяты в плен «и воеводы и князи и пановие его радныи», однако ни о численности разгромленного врага, ни о количестве убитых или захваченных в плен ничего не говорится.[409]

Особо следует сказать о пленных. Если в польских сочинениях фигурировали 1500–2000 пленников, то в беларусско-литовских летописях остались более скромные цифры. Так, «Хроника Литовская и Жмойтская» свидетельствует, что «детей боярских живых приведено личбою 596», по летописи Рачинского «жывых прыведено всих у личбе трыста осмдесят. Детеи бояръских тых всих по замкох литовских послано у везэне, а простых людей, которых жывых поимали, нельзе и выписати множества для», а Евреиновская летопись упоминает «детей 380 боярских много живых приведено всех в счете».[410] Из этого можно предположить, что в плен захвачено около 600 человек, из них 380 детей боярских, а остальные — боевые холопы.

Сохранившиеся списки «московских вязней» 1514–1538 гг. перечисляют еще меньше — не более двух сотен человек.[411] В любом случае ни о каких тысячах пленных речи быть не может. О 1500–2000 захваченных «вязней» писал в хвастливых посланиях ягеллонский Двор, и цифры эти не подтверждаются документальными источниками — актами Литовской Метрики.

Почти весь командный состав русской рати либо погиб, либо попал в плен. В «реестрах московских вязней» перечислены имена пленных воевод и князей: И. А. Челядин, М. И. Булгаков-Голица, И. Д. Пронский, И. С. Семейка-Ярославский, Д. Китаев-Новосельцев, И. Пупок-Колычев, предводитель мещерских татар Сивиндук-мурза, Борис и Петр Ромодановские, К. Д. Засекин, Петр и Семен Путятичи, Борис и Иван Стародубские, И. С. Селеховский и др. Горькую судьбу полона разделил вместе с товарищами отец будущего опричника А. Басманова — Данила Басман.

Пленные должны были стать орудием ягеллонской пропаганды. Закованных узников демонстрировали во Дворах европейских правителей. Несколько пленников Сигизмунд отправил в Венгрию, Венецию и Италию, где послы демонстрировали «доказательства победы над схизматиками».

Первая демонстрация происходила в столице ВКЛ. В тенденциозном труде С. Гурского имеется следующее свидетельство: «От неверных соседей прибыли в королевскую Вильну легаты крестоносцев из Пруссии и Ливонии, без иной большой причины, кроме как посмотреть на победоносное и триумфальное прибытие короля в город, где по порядку и в (большом) числе прошли их союзники из Москвы, все вожди войска, пленные в цепях и оковах. Прикрывая свое коварство, притворно и с неохотной душой они присоединились к поздравлениям с победой над московитами, поскольку счастье короля и поражение и оковы их союзников рвали им внутренности».[412]

Важно заметить, что сведения о битве власти Пруссии и Ливонии получали не только из хвалебных посланий польского короля и великого князя Литовского. Разведка у крестоносцев работала неплохо, поэтому первые известия о «большом сражении на Днепре» (в оригинале река названа Nepa — «an der Nepe» — А. Л.) дошли до динабургского комтура от Вильгельма Рингенсберга из Пскова в сентябре (письма датированы 16 и 17 сентября 1514 г.).[413] Сведения отражали слухи и сообщения, дошедшие с Оршанского поля до Пскова. В письмах был также приведен «список пленённых московитов» («Verzeichnis der gefangenen Moskowiter»).

Несмотря на широкую пропаганду «оршанского триумфа», отношения России и Тевтонского Ордена не претерпели существенных изменений в 1514–1515 гг., и в дальнейшем значительно укрепились.[414]

На страницах ряда современных периодических изданий и брошюр можно встретить утверждение, что якобы государь Василий Иванович, бессильный наказать виновных воевод, не пожелал выкупа, предоставив им гнить в литовских тюрьмах.[415] Это опять-таки не более чем миф — достаточно посмотреть записи переговоров 1522–1538 гг., чтобы убедиться в том, что российская дипломатическая служба прикладывала немало усилий для выкупа, обмена или облегчения условий содержания пленников. «И Жигимонт бы и ныне учинил по тому,… — говорили послы, — и свободу бы им учинил, тягость бы с них всю велел снятии». На переговорах многократно — вплоть до 1540-х гг. — русские предлагали произвести обмен по принципу «всех на всех» («пленных свободити и отпустити»[416]), т. е. огромный полон, захваченный в ходе рейдов по Литве обменять на воевод и детей боярских, пленённых у Орши. Однако король «Жигимонт» своего согласия не дал…

Участь пленников не была завидной. Главный воевода Иван Андреевич Челядин «в Литве главу свою положил» так же, как и многие другие «вязни». Князь М. И. Булгаков-Голица пережил всех своих соратников, с которыми сражался на поле под Оршей. Ему удалось в конце жизни выбраться в Россию. В темнице и заточении он находился целых 38 лет (с 1514 по 1552 г.) и был выпущен на волю уже глубоким стариком. Последние годы жизни князь Михаил провел в Троице-Сергиевой Лавре, — он принял схиму с именем Иона. Скончался он в августе 1554 г. и был похоронен у северной стороны в Троицком соборе.

Больше повезло некоторым рядовым воинам — за ними следили не так пристально, хотя условия содержания многих пленных были ужасными (например: «а оброку им там ничого не дают, толко што сами про Бог што выпросятъ, по месту ходять»). Кое-кого удалось обменять в ходе переговоров 1520–1530-х гг., кое-кому удалось убежать из плена (например: «два москвитины втекли на… конех сее зимы… звали тых москвич Теготси Федоров сын Забелин, а другии Белик Негодяев»[417]).

Когда посол Сигизмунда к Папе Римскому, участник битвы Николай Вольский проезжал через цесарские владения, на него напали неизвестные лица и отбили пленных. Появились сообщения, что нападение было организовано по приказу императора Максимилиана или Тевтонского магистра. Освобождённые из неволи вскоре были возвращены через Любек в Москву.[418]

Тем не менее, считается, что потрясённый поражением союзников-«московитов» император Максимилиан стал искать примирения с Сигизмундом и отказался подписать договор с Василием Иоанновичем, и широкая коалиция против Сигизмунда таким образом распалась. Подобные утверждения нашли своё место в ряде работ.[419] Но анализ хода дипломатических переговоров 1513–1514 гг. позволяет пересмотреть эту точку зрения.

Твердая позиция великого князя в отношении Смоленска, несмотря на два неудавшихся похода на этот город, заставила европейских правителей в поисках союзника обратить свои взоры на Восток. Для налаживания отношений с Москвой император Максимилиан помогал Василию Иоанновичу в поисках грамотных военных специалистов. В 1513 г. из Любека он приказал направить в «Московию» военных специалистов.[420]

По мере того, как Россия прилагала усилия в борьбе за Смоленск, император задумал включить последнюю в план создания антиягеллонской коалиции, в которую могли войти, помимо Империи, — Тевтонский орден, Дания, Бранденбург, Валахия и Саксония. Советник Георг Шнитценпаумер фон Зоннег был послан императором в Кенигсберг и Москву для заключения союзнического договора. В инструкциях послу от 11 августа 1513 г. предписывалось склонить великого князя к заключению коалиции против Польши и к отправлению с этой целью особого посольства в Данию, «куда со своей стороны снарядили бы подобные же посольства император и его предполагаемые союзники, условившись предварительно с великим князем и между собою относительно времени проектируемого конгресса».[421] Но именно в этом и заключалась главная интрига — Максимилиан изначально добивался союза нескольких государств, а не отдельного союза с Москвой, ибо, по справедливому замечанию Г. Писаревского, «во-первых, один вид коалиции, без открытия военных действий, мог устрашить Польшу и заставить ее отказаться от противодействия планам императора в Венгрии; во-вторых, если б даже великий князь Московский, верный своему слову, немедленно по заключении коалиционного договора и объявил войну Польше, то император, под благовидным предлогом, всегда мог бы избавиться от оказания помощи России в этой войне, предложив ей обратиться за этим к прочим союзникам, менее угрожаемым со стороны внешних врагов». И здесь следует отметить, что и ранее при заключении договоров с Иваном III Васильевичем Максимилиан никогда не исполнял своих обязательств.[422]

2 февраля 1514 г. Шнитценпаумер прибыл в Москву. В ходе длительных переговоров был составлен проект союзного договора, хотя по инструкциям имперский посол должен был только добиться намерений Василия III вступить в широкую коалицию. Может быть, посла ловко переиграли российские дипломаты, либо Шнитценпаумер проявил излишнее рвение, но проект договора с обязательствами каждой стороны не мог в любом случае устраивать императора.

По договору устанавливался как наступательный, так и оборонительный союз против всех врагов, а объявление войны «предоставлялось произвольному усмотрению того или другого союзника, причем самый факт открытия военных действий одним из них уже eo ipso обязывал другого принимать в них участие, коль скоро этот последний извещен был об этом со стороны первого или другим путем получил соответствующее известие».[423]

Вместе с русскими послами Дмитрием Ласкиревым и дьяком Елизаром Суковым имперский посол 7 марта отправился в Вену для ратификации договора.

Надо отдать должное польской разведке, которая достаточно верно и оперативно доложила Сигизмунду о готовящейся коалиции. Польша поспешила отправить к императору посольство Рафаила Лещинского с богатыми дарами, но успеха оно не имело. Также неудачно прошли действия посредника — короля Венгерского Владислава.

Но хитрый «цесарь» все-таки решил не связывать себя оговоренными обязательствами по отношению к Василию Иоанновичу. К «Иванову дню» (24-го июня) 1514 года императорские войска должны были выступить против Польши, тем самым связать её боевыми действиями и не допустить оказания помощи Великому княжеству Литовскому. Но война так и не состоялась, а наемники («stipendiarii») и добровольцы («охочие») из Польской Короны в скором времени пополнили войско Константина Острожского. Таким образом, еще задолго до Оршанской битвы Максимилиан не проявлял желания самому участвовать в кампании, предоставив эту возможность союзникам…

В это время государь Василий III, наивно доверяясь клятвенным заверениям Шнитценпаумера о совместных действиях против Ягеллонов, выступил в третий Смоленский поход.

На императорском совете в Вене дипломаты Максимилиана придумали ещё один остроумный ход. Император клятвенно подтверждал обещания, изложенные в грамоте, но с существенной оговоркой: он имеет право переменить её впоследствии на другую, вполне тождественную с первой, за исключением некоторых изменений в содержании и форме.[424] Но изменения были значительные: вместо чётких пунктов о совместной войне против Ягеллонов предлагалось прежде всего попытаться мирным путем склонять польского короля к удовлетворению требований союзников, и только в случае его отказа от исполнения этих требований открыть военные действия. И 4-го августа 1514 года в городе Гмундене русским послам была вручена пергаментная грамота, скрепленная золотой печатью, после чего оба посольства отправились в Россию.

17 декабря имперские послы были приняты государем в Москве. После ознакомления с «гмунденовской» редакцией Василий Иоаннович категорически отказался от такой неожиданной метаморфозы в содержании грамот. Мало того, что титулы в документе были прописаны неправильно (а в Москве всегда с пристальным вниманием относились к титулатуре), так еще и условия обоюдного соглашения были скорректированы. Поэтому вопрос о перемене грамот остался нерешенным.

Таким образом, не результаты Оршанской битвы, а попытка императора через своих послов Я. Ослера и М. Бургшталлера, прибывших в декабре 1514 г. внести изменения в текст договора, фактически привела к «заморозке» русско-австрийского союза.

Королевская посольская служба, отслеживающая русско-имперские переговоры, не знала об изменениях в договоре и не могла догадываться о последствиях поправок к соглашению, внесённых по инициативе Максимилиана. Объективно говоря, даже если бы битва под Оршей не состоялась, подписание русско-австрийского договора в «гмунденовской» редакции августа 1514 г. вряд ли произошло бы.

Тем не менее, при Дворе Ягеллонов искренне считали, что результаты битвы прямым образом повлияли на разрыв габсбургско-московского союза. Серьезный внешнеполитический эффект имели не столько последствия самой битвы, сколько пропагандистская деятельность ягеллонской дипломатии.

Известный польский историк Иероним Граля отмечает: «Начинания ягеллонской дипломатии были в то же время рассчитаны на дискредитацию союза, подрыв веры венского двора и его сателлитов в пользу союза с якобы окончательно покоренным монархом, на подчеркивание действительной мощи его победителя и создания среди европейских монархов климата доброжелательности в отношении христианского монарха, в одиночку спасшего латинский мир от вторжения “врагов святой римской церкви ”».[425]

Император Священной Римской Империи Германской нации Максимилиан вел, как всегда, двойную игру. Не дожидаясь известий из Московии от своих послов Я. Ослера и М. Бургшталлера (которые вернулись в Вену весной 1515 г.), цесарь направил для ведения переговоров с Сигизмундом венского бургомистра Куспиниана.[426] Со стороны польского короля был направлен Христофор Шидловицкий. При посредничестве венгерского короля после долгих совещаний было достигнуто соглашение о проведении съезда в Пресбурге, куда для решения всех спорных вопросов должны были явиться короли Польский и Венгерский, император, а также… «послы московского князя и магистра Пруссии» («prefatos Moscovie dux et magister Prussie»).[427]

Многочисленная переписка по проведению съездов свидетельствует, что ни глава Ордена, ни Василий III всё же не были информированы о намерении Максимилиана провести переговоры со всеми конфликтующими сторонами.[428]

Король Сигизмунд, больше всех желающий примириться с императором Священной Римской Империи, прибыл в Пресбург в начале марта 1515 г., затем приехал король Венгерский, ну а сам Максимилиан явился только 17 июля.[429]

Съезд в Вене открыла пафосная речь папского нунцыя Иоахима Вадиапа, в которой прозвучали пожелания об объединении «оплотов христианства» в борьбе с общими врагами — татарами и московитами. Тем не менее, переговоры на Венском конгрессе могли зайти в тупик. Дело в том, что короли-братья Сигизмунд и Владислав изначально поставили императору условия, которые он должен был выдвинуть своему союзнику-московиту: вернуть все захваченные земли со Смоленском, заплатить все издержки и возвратить все трофеи, включая пленных.[430]

Но император проявил всю свою изворотливость, чтобы не испортить окончательно отношения ни с Вильной, ни с Москвой. В ответных пунктах он согласился быть посредником в заключении «равного и справедливого мира», а в случае продолжения войны не оказывать Московиту никакой помощи.[431] Вследствие того, что Сигизмунд готов был отказаться от своей прежней политики, порвать связь с партией Запольяи и одобрить прежние брачные договоры между детьми Владислава и внуками Максимилиана, император решил примириться с Польшей.[432] Двойной брак детей венгерского и чешского королей с внуками императора, по сути, увеличивал шансы овладения Габсбургами коронами Чехии и Венгрии, в случае пресечения мужской линии Владислава. «Сигизмунд I, — пишет В. А. Артамонов, — без колебаний поддержал эти браки в обмен за договор о дружбе и мире с Максимилианом и отказ императора от патроната над Тевтонским Орденом и связей с Москвой».[433]

Одновременно с этим в Вене были проведены приготовления к отправке посольства в Москву с предложением посредничества в заключении мира между Литвой и Россией.

Попытка некоторых историков[434] представить Оршанскую победу как грандиозное событие, повлекшее за собой кардинальный переворот в отношениях России, Польши, Литвы и Империи, является стремлением в очередной раз выдать желаемое за действительное. Инициативы создания антиягеллонской коалиции, как и примирения с Польшей, исходили от одного человека — старика Максимилиана, который с лёгкостью мог отказаться от ранее заключенных соглашений и вести переговоры одновременно с двумя враждующими сторонами. В период, когда между Орденом, Россией и Империей витал проект антиягеллонской коалиции, он не объявлял войну Польше, даже не выдвигал к границам войска для демонстрации своих намерений, а в случае необходимости мирился с Сигизмундом без ведома союзников. Силу «Московита» Максимилиан использовал как орудие в политической борьбе. Как отмечал В. В. Бауер, автрийские императоры «никогда не помышляли об исполнении данных обязательств, и по достижению цели тотчас же отрекались от заверений в вечной дружбе с государем, “варваром и схизматиком ”».[435]

Есть еще одно темное пятно в исследовании «Оршанского триумфа» — это реакция русской посольской службы на заявления ягеллонских дипломатов в столицах европейских государств, а также в Бахчисарае и Стамбуле. Связи с большинством европейских Дворов отсутствовали, кроме того, посольские книги за 1514–1515 г. уцелели фрагментарно, поэтому мы не можем узнать, как русские послы объясняли поражение под Оршей.

В коротких справках, составленных дьяками Посольского приказа, о «Великой битве» можно встретить маленькую заметку: «А бой был государевым людем под Оршею в том же году вскоре на тех же днех, как Смоленёск взят…».[436]

Сражение обошли молчанием или описали лишь короткими рассказами русские официальные летописи. Интересно было бы отметить фрагмент псковских летописей «об Оршанском побоище». Историками и филологами неоднократно проводилась параллель между псковским текстом и эпическим произведением XII в. «Слово о полку Игореве»: «И возкричаша и возопиша жены оршанки на троубы московскиа, и слышиша бытии стукоу и грому великому и межу москвич и Литвою. И удариша москвичи на Литву, руския князи и бояре з дивными оудалъцы роускими сыновами на сильную рать литовскую, и треснули копья московская, и гремят мечи боулатные о шеломы литовскиа на поли Оршинском».

Исследования показали близость летописного фрагмента с «Задонщиной», вернее, с Пространной её редакцией,[437] хотя похожие фразеологические обороты встречаются также и в Краткой редакции.

Здесь важно обратить внимание на использование летописцем-составителем «военной» лексики:

Псковская I:

«треснули копья московския»;

Псковская III:

«треснули копия литовския»;

Задонщина:

«грянуша копия харалужныя» (Краткая редакция);

«ударишася копи харалужничьными» (Пространная редакция);

Слово о полку Игореве:

«.. трещать копиа харалужныя».

Как можно заметить, описание первого столкновения с неприятелем в приведённых примерах показывает близость фразы к «Слову о полку Игореве». Таким образом, можно говорить о существовании некоего памятника «О побоище великом под Оршею», имевшего сходство и с «Задонщиной», и со «Словом».

Насколько применимы употребляемые летописцем обороты к описанию битвы? Начало сражения описывается словами «воскличаша и возопиша жены оршенки на трубы московския». Если в «Задонщине» слова «восплакашася» и «всплакалися» относятся к плачу по убиенным, то в построениях псковской летописи «жены оршенки» накликивают беду на русское воинство. Согласно польскому источнику, который уже приводился в тексте настоящей работы, «московиты» действительно начали сражение рёвом более 500 труб! С. Герберштейн писал: «У них множество трубачей; если они по отеческому обычаю принимаются все вместе дуть в свои трубы и загудят, то звучит это несколько странно и непривычно (для нас)».[438]

Следующая фраза относится к столкновению противников: «слышаша быти стуку и грому велику межу москвич и Литвою». Составитель летописного свода игумен Корнилий заменил последнюю фразу на «межу псковичами и Литвою», подчеркнув тем самым, участие псковичей. Новгородцы и псковичи действительно бились на правом фланге — повёл их в бой против польских хоругвей Самполинского и Тарновского воевода М. И. Булгаков-Голица.

Составитель употребляет фразы в нужном контексте — рёв труб, сшибка в копья, далее рукопашная схватка холодным оружием, — облекая повествования в знакомые читателю образы («дивные удальцы… руския князи и бояре», «гремят мечи булатные о шеломы» и т. д.)

Параллели со «Словом» можно проводить также в оценке общих результатов сражений. И поход 1185 г. и 1514 г. закончились жестоким поражением; и в первом и во втором случаях командование — князья и воеводы — попали в плен.

Не случайно созвучный «Слову» фрагмент мы находим только под летописным 1514 г., а не под какой бы то ни было другой датой. К моменту составления псковского свода — к 1547 г. — еще свежо было воспоминания о битве (прошло около 30 лет), еще некоторые бояре и князья томились в плену, по убиенным и умершим в плену служились панихиды. Много «удалых сыновей русских» пало в сражении, и это не могло не оставить след в народной памяти.

Возможно, памятник существовал в устной форме. Этим может и объясняться тот факт, что песня «об Оршанском побоище» не дошла до наших дней.

Надо заметить, что в ВКЛ в честь победы была сложена народная песнь «Бiтва пад Воршай», воспевающая талант князя К. И. Острожского.

Оршанская битва была своего рода кульминацией кампании 1512–1514 гг. Несмотря на то, что война продолжалась до 1522 г., крупных событий, равных падению Смоленска и сражению 8 сентября 1514 г., больше не было. Война велась с переменным успехом, стороны обменивались колкими ударами.

Оглавление книги


Генерация: 0.111. Запросов К БД/Cache: 0 / 0