Главная / Библиотека / Битва под Оршей 8 сентября 1514 года /
/ Глава 4 После битвы Военная кампания 1515–1522 гг

Глав: 7 | Статей: 21
Оглавление
Работа А.Н. Лобина — первое военно-историческое исследование, посвященное битве под Оршей 8 сентября (по старому стилю) 1514 г. На основании большого количества источников автор реконструирует ход сражения и разбирает основные историографические мифы. Для подсчета численности противоборствующих сторон используется ряд новых методик, которые позволяют ему по-новому осветить малоизвестные аспекты сражения.

Книга предназначена исследователям, преподавателям, студентам, краеведам и всем интересующимся военной историей.

Лобин Алексей Николаевич — кандидат исторических наук, автор более 30 публикаций по военной истории России XVI–XVII веков.

Глава 4 После битвы Военная кампания 1515–1522 гг

Глава 4

После битвы

Военная кампания 1515–1522 гг

Поскольку главная цель — деблокада Смоленска — не была достигнута, естественно, канцелярия Сигизмунда Старого изрядно постаралась, чтобы затушевать этот эпизод описанием масштабов «великой битвы» и трофеев.

Интересно отметить двойственность позиции короля. Казалось бы, триумф Оршанской битвы открывал перед ним широкие возможности разгрома опасного соседа. В сентябрьских сообщениях Сигизмунд ещё надеялся по горячим следам отвоевать Смоленск. Когда авантюра провалилась, тон посланий стал менее воинственным. В ноябрьском послании крымскому хану в ноябре 1514 г. Сигизмунд писал о том, что время настало «непогодливое», поэтому «мусили есмо воиско нашо земъское роспустити, а другое войско нашо жолънерское чужоземцов конных и пеших положили есмо на замъках наших украинъных у Полоцку и в Витебску. А как реки и болота померзнут, а тыи люди наши конем троху опочинут, казали есмо им в землю неприятеля нашого тягнути, шкоды чинити и обеды нашое мстити, сколко нам Бог поможет, про то и естли бы сын твой, брат мои Махмет Гирей солтан, всо на конь свой всел, а на того неприятела твоего и нашого потягнул».[439]

Если крымского хана Менгли-Гирея король спешил обнадёжить обещаниями начать боевые действия в следующем году, то своего брата — венгерского короля Владислава — в то же время просил быть посредником в примирении с сильным соперником.[440] Сигизмунд прекрасно понимал, что после роспуска «посполитого рушения» по домам собрать на новую кампанию 1515 г. войска будет ещё сложнее, чем в 1514-м, а русские не преминут начать ответные военные действия. Осознавал также король и великий князь Литовский, что уничтожить главные силы «московитов» у него не получилось.

Воспользовавшись тем, что противник распустил войска, с первыми морозными днями зимы русские воеводы предприняли ряд ударов по территории ВКЛ, продемонстрировав тем самым, что, несмотря на поражение под Оршей, Российское государство не утратило своего наступательного порыва.

Дерзким набегом 28 января 1515 г. псковским наместником А. В. Сабуровым был взят Рославль. В Устюжском летописном своде сохранился рассказ о диверсии, предпринятой Сабуровым. Якобы без ведома великого князя, с 3000 дворянами и детьми боярскими псковский наместник появился у Рославля. На вопрос о своих действиях Сабуров ответил горожанам, что он сбежал от великого князя. Получив от рославльцев фураж, он двинулся дальше. Остановившись в 30 верстах от города, наместник стремительно повернул назад и утром ворвался в город, «много добра пойма и полону». Среди захваченных трофеев оказались 18 немецких купцов, которые позже были отпущены.[441] За предпринятую диверсию Сабуров получил похвалу от Василия Ивановича. В этом рассказе, несомненно, изобилующим достоверными деталями, есть несколько непонятных эпизодов. Прежде всего, о численности псковского отряда в 3000 человек, — после Оршанской битвы вряд ли псковичи могли вытавить такое число воинов. Прояснить вопрос могут псковские летописи: согласно их тексту, в помощь к наместнику Сабурову были отправлены отряды с воеводами И. Шаминым и Ю. Замятниным, «велел им с силою псковскую и новгородскою (выделено мной — А. Л.) идти под Бряслов». Были опустошены литовские посады «и под Кажном посад же ожгоша».[442] Возможно, планировался набег на другие литовские места, но Сабуров по собственному почину решил идти на Рославль.

Затем на литовско-русском фронте образовалось затишье на несколько месяцев.

1515 год характеризовался значительными переменами во внешней политике. 1 апреля скончался крымский хан Менгли-Гирей, и его смерть положила конец пассивным действиям против России со стороны Крыма. Нельзя сказать, что новый хан Махмет-Гирей был сторонником союза с ВКЛ,[443] но и к России перекопский царь не питал никаких добрых чувств. Раздраженный тон грамоты Махмет-Гирея показывал, что в ближайшее время на южной границе Руси будет неспокойно: «И мы как учинилися с Жигимонтом королем в дружбе и в братстве, да отец наш о том тебе ведомо учинил… и ты брат наш, шед без нашего ведома, Смоленск воевал и разрушал и взял… отца нашего да и нас оманул…».[444]

Летом Аида-мурза и Айга-мурза произвели набеги на мордовские украины «безвестно». Поскольку в это время шли переговоры с ханом (в Москве с посольством был Янчур-дуван) и основные крымские силы были у Перекопа, то на пограничные рубежи не были выдвинуты отряды: «на своих украинах своим людем беречись не велели, а те твои (Мехмет-Гирея — А. Л.) люди в те поры пришед, нашым украйнам Мордовским место лихое дело учинили».[445]

К началу лета был подготовлен удар со стороны Литвы. Петр Томицкий в письме гнезнинскому архиепископу Яну Ласскому (от 9 июня 1515 г.) пишет о действиях «князя Януша (Janussio duce), кому выпала честь совершить поход к укрепленным городам Великие Луки и Торопец (Vielkieluki, Thoropiecz) и предать их огню, пленению и жестокому разграблению, а затем без потерь вернуться обратно».[446] Речь в письме шла о наемниках Януша Сверчовского, которые, очевидно, ходили на Великие Луки и Торопец из-под Полоцка, где были размещены основные наемные части после Оршанской битвы. На содержание «служебных» денег отпущено не было, поэтому гетман принял решение пограбить великолуцкий уезд. Епископ Перемышльский здесь немного преувеличил. Города устояли, но округу существенно разорили. В Разрядной книге имеется следующая запись: «приходили литовские люди войною на Луки на Великие и посады у Лук Великих пожгли, а воевали неделю; а встречи им не было: великого князя бояре и воеводы не поспели».[447] Это был стремительный набег конных наемных рот, без осад, с разорением территории противника.

Военная акция Я. Сверчовского не осталась без ответа.

К зиме, когда удалось высвободить некоторые силы с южного (крымского) фронта, состоялся поход ратей на Литву. Новгородско-псковская группировка боярина В. В. Шуйского (вторым воеводой был А. В. Сабуров) направлялась, очевидно, в Витебский повет (5 полков, 10 воевод).[448] Из-под Ржевы двинулась рать М. В. Горбатого и Д. Г. Бутурлина (5 полков, 10 воевод). Из крепости Белой к Витебску вышел вспомогательный корпус В. Д. Годунова. В случае соединения ратей предписывалось: «А как бояре и воеводы в место сойдутца князь Михайло Горбатой со князь Васильем Шуйским, и князь Михаилу и Дмитрею Бутурлину быти в большом полку со князь Васильем Шуйским вместе, а передовому полку с передовым полком, а правая рука с правою, а левая с левою рукою, а сторожевому полку с сторожевым полком…».[449] Никаких полевых сражений в этом походе не было: наемники и шляхта отсиделись в крепостях, а русские, не осаждая города, собрали богатые трофеи.

Полномасштабная война, начавшаяся в 1512 г., через три года уже свелась к порубежным боевым действиям. Сил на продолжение войны участникам конфликта явно не хватало.

Сентябрь 1515-го оказался неурожайным — «перемежилося хлеба на Москве».[450] Подготовить провизию дворянам и детям боярским оказалось делом проблемным, поэтому в следующем, 1516-м, не планировались какие-либо полномасштабные операции. Упор в кампании 1516 г. делался на наиболее боеспособные служилые города (Новгород и Псков), сумевшие подготовить свои рати для наступательных действий.

В «Томицианских актах» говорится о попытке «московитов» захватить Витебск.[451] В это время в Вильно шла тяжба между витебчанами и воеводой Янушем Косцевичем о злоупотреблениях последнего, и городская делегация в составе выборных представителей отсутствовала в Витебске.[452] Несмотря на отсутствие руководства, жителям удалось отбить «москов».

Действительно, по русским разрядам, к этому городу ходили князья А. Б. Горбатый и С. Ф. Курбский. Рати двигались с двух направлений (из-под Белой и Великих Лук) и соединились под литовской крепостью. И хотя в походе участвовали 13 воевод, сложно назвать данную группировку большой, — судя по назначениям незнатных лиц на воеводские должности,[453] это было небольшое войско, часть которого блокировала Витебск, а другая часть занималась набегами на окрестные территории.

Витебск отстоялся. Известия с южных границ о вторжении татар заставили воевод снять осаду. Сложно сказать, были ли вообще попытки взять город штурмом — отряды русских «сожгли окрестные села и жатву». После того как стало известно о вторжении крымских татар на южные рубежи России, воеводы сняли блокаду Витебска и ушли в свои пределы.

Ответные меры вскоре были предприняты королем. Скупые строки из письма П. Томицкого X. Шидловичу дают понять, что поляки «ходили к Гомелю (Homle)» и якобы там «побеждали неприятеля».[454]

В то же время и русские, и литовские вооруженные силы были скованы борьбой с татарами. 15 июня на рязанских и мещерских рубежах появились татарские загоны Багатырь-царевича.[455] Крымский хан заверял, что царевич действовал по собственному почину. В свою очередь Махмет-Гирей «посылал есми короля воевати сына своего Алпа и иных царевичей, а с ними шестьдесят тысяч людей, и они короля гораздо воевали…».[456] Перед нами яркий образец крымского коварства, двойной игры: Казимир Пулаский приводит грамоту, в которой хан уверял короля Сигизмунда, что Алп-Арслан ходил в Литву без ведома «царя перекопского»![457]

«Да нынеча мне пришла весть из Литвы…, — писал далее Махмет-Гирей Василию III, — пошол был король противу великого князя к Смоленску, да почаял мою рать, и он воротился…». Нет никаких свидетельств тому, что литовцами готовился в 1516 г. поход на Смоленск, — средств на ведение широкомасштабной войны в литовском «скарбе» не было.

Прибыв на великий сейм в Берестье в конце 1515 г., король Сигизмунд столкнулся с многочисленными жалобами своих подданных, «истощенных войною и налогами на военные нужды».[458] Наемникам заплатили жалование за последние месяцы и… распустили по домам. Военную кампанию 1516 г. решено было проводить собственными силами. Однако силы эти оказались распылёнными: Жемойтская земля готовилась охранять свои границы от прусского магистра, Волынь и Киев организовывали отряды для обороны от татар.

С декабря 1515 по январь 1516 гг. акты Литовской Метрики засвидетельствовали крупные королевские займы на нужды войны на общую сумму ок. 6000 коп грошей.[459] Король фактически заложил у князей и магнатов некоторые свои земли и дворы с правом получать с них доходы.

1516 год прошел в небольших стычках на русско-литовской границе, крупных операций в этот период не проводилось. Несмотря на договор с Махмет-Гиреем, Литве и Польше приходилось отражать набеги крымцев. По сути, тем же занимались и русские, чьи рати были выдвинуты на Окский рубеж.

23 января 1517 г. Вальтер фон Плетенберг писал великому магистру, что в настоящее время татары находятся в состоянии войны с русскими, а на литовской границе между русскими и поляками (так по тексту — А. Л.) не происходит никаких боевых действий.[460] Это было всего лишь временным затишьем, передышкой на литовско-русской границе.

10 февраля 1517 г. на Петроковском сейме были обговорены решения о продолжении боевых действий. Кампания 1516 г. показала, что с собственными силами рассчитывать на какой бы то ни было серьезный успех не стоит. Чтобы сэкономить средства, в Польскую Корону была отправлена делегация с просьбой взять на себя половину расходов на крымских татар. Послам ответили категорично: поминки татарам платит также и Корона, поэтому поляки не обязаны брать на себя траты на подкупы крымчаков.[461] Тем не менее, литовскому войску был придан наемный контингент под командованием ветеранов войны «с московитами», Фирлея и Сверчовского.

Лазутчики доносили королю Сигизмунду, что в связи с продолжающейся войной московский князь собрал с периферии все возможные силы для борьбы с крымским ханом — и теперь северо-восточные окраины «Московии» фактически оголены. На военном совете в Полоцке было принято решение развивать наступление на крепость Опочку, а затем и на весь северо-запад России.

Текста королевской окружной грамоты о сборе войска в актах Литовской Метрики не обнаружено, в Acta Tomiciana имеется ее вариант, написанный латынью (написана в день св. Станислава 11 апреля 1517 г.).[462] Войска должны были собраться в Полоцке к сентябрю и «в день св. Марии» (т. е. в день празднования Рождества Богородицы) выступить в поход на Опочку, которую, по разведданным, защищал небольшой гарнизон. Главная цель похода, озвученная в грамоте, — «силой склонить к миру на почетных и выгодных для нас условиях». В помощь ополчению придано достаточное число наемных тяжеловооруженных воинов — «gravioris armature».

По стране был послан королевский указ собрать «серебщину» — средства на ведение войны: «положили серебщижну на все паньство Отчизну нашу Великое князьство Литовское для великойе потребы».[463]

В сентябре 1517 г. литовская армия Ю. Радзивилла и наёмники Я. Сверчовского, под общим командованием К. И. Острожского, двинулись в псковскую землю. В Разрядной книге 1475–1605 гг. начало военной кампании изложено следующим образом: «Лета 7026-го году в сентебре преступил король литовской кресное целованья, и помыслом злым по опасным грамотам умысля, и пришол в Полотеск со всеми своими людьми и, умысля с воеводы со князь Костентином Острожским и з желныри, пришли ко псковскому пригородку к Опочке с норядом и к городу к Опочке приступали».[464]

В Опочке, действительно, было мало сил. Воевода Василий Салтыков уведомил об этом великого князя. С учетом того, что основные силы русской армии М. Щени и А. Бутурлина стояли «для крымского царя приходу» на южном направлении, оказать помощь Опочке русское командование не могло. К псковскому пригороду был послан лишь небольшой отряд из нескольких сотен дворян: «да к Василью же в ту пору прислан был от великого князя Иван Васильевич Ляцкой, был тут с Васильем в меньших».[465]

20 сентября к стенам маленького городка подошла армия, которой руководили оршанские победители — Острожский, Сверчовский, Радзивилл. Псковская I летопись подробно перечисляет силы осаждающих, и сведения эти находят подтверждение в других источниках. Согласно летописцу, в войске противника были «многих земель люди, Чахи, Ляхи, Угрове Литва и Немцы», а также «Мураве, Мозовшане, Волохи и Сербове и Татарове».[466] Отмечены также «от цысаря Максимьяна короля Римского были люди мудрые, ротмистры, арахтыктаны, аристотели».

На Великих Луках «в заставе» стояла приграничная рать, отряд из нескольких сотен детей боярских под командованием А. В. Ростовского. На помощь Опочке были отправлены отряды «легких воевод» Ф. В. Оболенского Лопаты и И. В. Ляцкого. Но эти отряды действовали с внешней стороны, совершая стремительные удары по силам осаждающих: «от всех сторон войску Литовскому мешати начаша».[467]

Со стороны Вязьмы в сторону Литвы выдвинулась рать В. В. Шуйского, отвлекая на себя часть сил противника.

На рассвете 6 октября начался штурм Опочки, который продолжался с утра до вечера.

Сама Опочка, как говорили поляки, была «укреплена как водою, так и неприятельскою армией, готовой с решимостью сражаться». После обстрела деревянноземляных укреплений польско-литовское войско князя К. И. Острожского пошло на штурм. Жолнеров встретила хорошо организованная оборона, «и побита многое множество людей королева войска… и воеводу их болшого Лядской рати Сокола убиша и знамя его взяша».[468] О гибели одного из предводителей наёмников сообщается также и в польских известиях. С горечью епископ П. Томицкий писал, что «убитых в этом деле было более 60, среди них и командир Сокол (Sokol), и 1400 ранено».[469] Большое количество раненных косвенно могут подтвердить и русские летописи — в них говориться об использовании осажденными каменьев, неких «катков больших» и «слонов» (имелись в виду, наверное, бочки, начиненные камнем и горючим составом), которые наносили увечья штурмующим. Что касается убитых, то, надо полагать, речь в сообщении шла только о потерях в одном штурме именно наемников, поскольку письмо предназначалось одному из организаторов наемного войска — гетману Николаю Фирлею, сандомирскому воеводичу.

Летописные рассказы повествуют о сражениях вне осажденного города. Во время одной вылазки гарнизона «передние воеводы» Ф. В. Оболенский и И. В. Ляцкий «удариша с трех сторон» на осаждающих, «литовского войска многых людей побиша, а иных живых поимаша и к большим воеводам послаша». Очевидно, от пленных воевода И. В. Ляцкий получил сведения о том, что «многие ляхове идут на пособ королеву войску». Шедшие подкрепления были разбиты: «воевод лядских 4000 войска побиша, а иных живых поимаша, Черкаса Хрептова, и брата его Мисюра, да Ивана Зелепугина и многих людей живых поимаша, и пушки и пищали поотняша».[470]

Важные детали сражений под Опочкой содержат официальные речи московских послов. При этом надо отдавать себе отчет в том, что в них, естественно, данные о численности и потерях противника могут быть завышены. В изложении посла дьяка В. Племянникова, в ходе рейда воеводы Оболенского русские сбили первую заставу из 5000 человек, в другом месте сотни детей боярский Ивана Колычева уничтожили вторую заставу (якобы 3000 человек), а воевода Ляцкий за пять верст до Опочки разгромил третью заставу (якобы 6000 человек). Пленные сказали, что у Красного городка стоят еще части противника. В ходе скоротечного боя и были захвачены упомянутые «воеводы» Черкас и Мисюра Хрептовы, И. Зелепуга (очевидно, командиры рот или хоругвей). При штурме Опочки оборонявшиеся, по словам дипломатов, «шесть тысяч убили».[471]

В то же время посольству в Крым были переданы другие данные: якобы А. В. Ростовский разбил заставу из 5000, И. Колычев — из 2000, И. Ляцкий — из 5000 человек.[472]

Потери противника под Опочкой, таким образом, официальные русские источники оценивают в 3600–6000 человек.

Большие потери, понесенные в ходе штурма, указываются в донесении Некраса Харламова (июнь–июль 1520 г.), — в нем упоминается о бежавшем из польского плена Тимохе Рупосове. Рупосов поведал, что в плену «его вспрашивал король про Опочку, которой деи город боле, Луки ли или Опочка? И Тимоха ему отвечал: как, господине, у села деревня, так и у Лук Опочки малое городишко; а Луки город великой. И король де молвит: бесова деревна Опочки. И Копот писарь Тимохе говорт: того деля тебя король о Опочке вспрашивал, что болши пяти тысяч людей под нею легло (выделено мной — А. Л.)».[473] Не доверять сведениям Рупосова у нас повода нет, тем более что его информация о том, что королевские «все городы заложены в Опочке, да и до сех мест ни один город не выкуплен», находит полное подтверждение в актах Литовской Метрики. Действительно, случаев крупных королевских займов за 1516–1517 гг. отмечено множество, их гораздо больше, чем за предыдущие годы.

Можно сделать лишь уточнение, что «болши» 5000 человек — это, по-видимому, общие потери, включая не только убитых, но также раненных, пленных[474] и больных, ибо войско, частью состоящее из «посполитого рушения», частью из наемников, не могло превышать того количества воинов, которое было выставлено в «Великую битву» 1514 г.

Описанные выше боевые действия проходили с 6 по 18 октября. С наступлением распутицы князь Острожский снял осаду «деревни» и отвел войска в Полоцк, где они были распущены на зиму.

Ни литовские, ни русские войска в течение 1515–1517 гг. так и не взяли ни одной крепости. Обе стороны, ведя непрерывные войны, существенно выдохлись. Но и надежды на перемирие в условиях наступающего 1518 г. не было.

Король в поисках денег по-прежнему закладывает имения. По неполным сведениям, с января по декабрь у панов и князей было одолжено под залог ок. 11 000 коп грошей[475] (для сравнения: за наем в 1514 г. 4000 воинов ушло более 4000 коп грошей). Но и этих средств не хватало.

В течение всего 1518 г. происходили периодические стычки в приграничье. Набеги на сопредельные территории, захваты полона зерна и скота были частыми явлениями в порубежных землях.

Крупные операции были предприняты летом 1518 г.

Одним из главных ударов был поход к Полоцку. В посольских документах говориться, что войска В. В. Шуйского «из пушек и пищалей по городу били» и «посады пожгли», а затем «из Литовские земли вышли все поздорову» с большим полоном.[476]

Размер великолуцкой рати можно оценить до 3000 всадников — традиционно новгородско-псковская земля могла выставить в поход не более этого количества. Под транспортировку новгородкой артиллерии были реквизированы даже лошади у священников.

Под Полоцком состоялся бой — вряд ли у нас есть основания доверять русской дипломатической службе о том, что «из Литовские земли вышли все поздорову».

Избавителем Полоцка от блокады «московитов» летописи называют некоего «воеводу Волынца». В историографии существуют несколько версий относительно того, кем был этот военачальник. Еще С. Герберштейн говорил, что Полоцк деблокировал Ольбрахт Гаштольд. Польский историк Т. Нарбутт считал «Волынцем» Петра Гаштольда,[477] а Ярушевич — К. И. Острожского (т. к. он родом с Волыни).[478]

Интересные подробности осады Полоцка можно обнаружить в «листе с Кракова» от 28 августа 1518 г. в 7-й книге записей Литовской Метрики, хрониках Б. Ваповского и М. Бельского.

Полоцкая крепость оборонялась как жителями полоцкого повета, так и наемниками. Первыми руководил Ольбрехт Гаштольд, вторыми — Ян Боратинский, возможно, тот самый воевода «Волынец». Прозвище «Волынец», «Волынский» могло быть неправильным прочтением Воlatinski или Boratinski.

Конница московитов (якобы 7000 человек) подошла к Полоцку, переправилась на лодках и занялась осадой города. Воспользовавшись тем, что русские беспечно оставили свои лодки, полочане отогнали их к своей пристани, после чего наемник Ян Боратинский и «тяжелая польская конница» («Poloni equites cataphracti»[479]) атаковали русских во фронт. Не выдержав плотного натиска закованных в железо латников, русские бросились к Двине, где, как описывается в актах Литовской Метрики, «наши люди прытиснули их к реце а так, который не мог забит бытии, тыи в реце у Двине потонули».

Московская официальная летопись об этом молчит, как молчат и дипломатические документы. Но это событие не ускользнуло от внимания антимосковски настроенной псковской летописи. Несмотря на то, что почти вся великолуцкая группировка собиралась в новгородскопсковской земле (за исключения нескольких отрядов из «старомосковских» городов), псковский летописец отметил: «А в Двине истопоша москвич много, а шли были за Двиноу на добыток».[480]

В правдивости изложенного польско-литовскими источниками хода событий под Полоцком сомневаться не приходиться, чего нельзя сказать относительно численности и потерь противника. Заметим, как русская и литовская стороны используют в освещении событий один и тот же прием: врагов всегда много — несколько тысяч, — про неудачи и поражения не говориться ни слова, в то время как даже незначительный успех возводится в ранг грандиозного события. Такие приемы в освещении событий были характерны для обеих сторон.

Данные о том, что «под замок прыгали 15 тисячь» являются традиционно завышенными.

Другой отряд, под командованием гродненского старосты Ю. Н. Радзивилла, разбил якобы 5-тысячный отряд московитов, при этом удалось убить двух воевод, «князя Ивана Ростовского Буйноса и князя Алексанъдра Кашина», и захватить по 200–300 пленных.[481] Узнав о поражении одного из отрядов, боярин В. В. Шуйский снял осаду Полоцка.

Это был своеобразный реванш за Опочку. Поражение русских воевод чем-то напоминает поражение Острожского у Опочки — вылазка гарнизона во взаимодействии с внешним отрядом позволила отбросить осаждавших от стен города.

Помимо похода В. В. Шуйского под Полоцк, Василий III отправил в Литовскую землю несколько отрядов. Князь М. В. Горбатый «ходил в Литовскую землю далеко, кош у него стоял в Молодечне, в Маркове, в Лебедеве, а воевали Литовскую землю и по самую Вильну, а направо от Вильны воевали также по Немецкую землю, и полону и животов людских безчислено вывели». К Слуцку, Минску и Новогрудку ходила рать князя Семена Курбского и также захватила большой полон. Другому отряду удалось прорваться к Витебску и даже сжечь посады.[482]

Но парировать и отразить удары литовцы смогли только с Полоцка. Во всех других случаях упор в обороне делался на систему крепостей. С городских стен укрывшаяся шляхта могла только безучастно взирать на зарево пожарищ.

В период работы великого сейма в Берестье (ноябрь 1518 — январь 1519 гг.) на совещаниях с панами-радой и с подданными было принято весьма суровое решение: вновь собрать «поголовщину» («серебщину») не только с центральных и западных областей ВКЛ, но и с украинных. В ходе крымских набегов и войны с «московитами» порубежные поветы были изрядно опустошены. Каждый пан и урядник должен был дать по 30 грошей с каждого члена семьи, каждый шляхтич — по 2 гроша, простые люди — по грошу.[483] Королевские грамоты о чрезвычайном сборе средств разосланы по всем поветам и воеводствам.

Но проблема заключалась в том, что наёмникам надо было платить уже с весны 1519 г., когда планировалось начать новые боевые действия, а серебщину к тому времени было не собрать, поэтому вновь и вновь король прибегал к займам, закладывая земли и волости. За 1519 г. «заставлено» имений на сумму более 20 000 коп грошей! Приходилось даже королю занимать у гетмана наемников — Януша Сверчовского (под заклад Высокого двора).[484]

Несмотря на ряд мер, предпринятых на укрепление военной организации, переломить ситуацию Литва уже не могла. В какой-то мере этому способствовали события в Галиции.

По согласованию с Василием Ивановичем крымский хан отправил царевича Богатыря «в Ляцкую землю».[485] Расчет московский государь сделал на то, что вторжение татар в Польшу не даст возможности Короне оказать помощь ВКЛ наемниками — составной частью литовской армии.

Большая орда татар под предводительством калги («царевича») Богатыря вторглась в Львовскую, Белзскую и Люблинскую области. 2 августа под Сокалом их встретило 3–4-тысячное польское войско, усиленное 2000 Волынского ополчения князя К. И. Острожского. На берегу Буга произошла Сокальская битва, в ходе которой польские части (как пишут хронисты — молодежь знатных родов польских) под командованием Фридриха Гербурда были разбиты, а уцелевшие войска укрылись в Сокальском замке.[486]

Неудачи на дипломатическом поприще вынудило ВКЛ вести войну на два фронта. Пока прусский магистр активно готовился к наступательным действиям, русские войска сразу с нескольких направлений вошли в пределы ВКЛ.

Впервые в истории русско-литовского противостояния московская конница вышла на виленский тракт, чем навела значительный переполох среди жителей столицы. По соглашению с татарами, пишет Сигизмунд в своих посланиях, «моски, которые насчитывали пятьдесят тысяч, вторглись в Литву и достигли окрестностей Вильны».[487]

Если обратиться к отечественным источникам, то можно не только выявить цели и задачи таких «воинских прогулок» (выражение Н. М. Карамзина), но и состав соединений.

Летом к Витебску же «загонами» прошла еще одна рать (9 воевод). Еще одна рать В. В. Шуйского (12 воевод) двинулась «под Молодецну, литовские земли воевать из Вязьмы»,[488] а другая рать, М. В. Кислого Горбатого, вышла из Дорогобужа. Вот как описывал итоги летней кампании сам Василий III в послании Альбрехту: «от Смоленска велели есмя идти боарину и воеводе своему князю Василью Васильевичу Шуйскому и иным своим воеводам… а от Новгородцкие и от Псковские украины, с Лук Великих, велели есмя идти в Литовскую землю воеводе своему и наместнику псковскоиу князю Михаилу Васильевичу Горбатому … а из Стародуба и из Северы велели есмя идти … Семену Федоровичу Курбскому … а велели есмя идти тем своим воеводам … прямо к болшему его к литовскому городу к Вильне…».[489] Конечно, ни о каком захвате городов речи не шло; задачи походов были вполне определенными — собрать трофеи, сорвать сборы литовского войска и показать противнику, в чьих руках находится стратегическая инициатива. Данная военная демонстрация была предпринята не для завоевания новых территорий, а для закрепления предыдущих успехов — присоединения Смоленска.

Безнаказанно действовали русские в районах Минска, Молодечны, Крева, Ошмян, Борисова. Снова с крепостных стен литовцы с прискорбием наблюдали, как горят окрестности, но ничего поделать не могли. Шляхта украинных земель не могла, в силу экономических причин, выставить «коней» на войну, а шляхта с тех земель, которые не затронули боевые действия, предпочитала отсиживаться у себя в имениях, игнорируя, как всегда, королевские окружные грамоты.

Сохранилось послание панов-рады великому князю Литовскому (январь 1520 г.), в котором говорится, что оборона границ велась в основном отрядами («почтами») самих панов-рады, со стороны же помещиков борьба велась вяло («без жадного способу»), а многие вообще не явились на сбор.[490]

Немногочисленные наемные отряды Я. Сверчовского были распределены по пограничным крепостям. Наемные роты стояли в Витебске и Полоцке, но их численность достигала, в лучшем случае, 100 человек.[491] Естественно, с такими малыми силами (почты панов рады до 3000 человек, наемников до 1000–2000) выходить в поле против «московитских загонов» нечего было и думать. Войско, которое выставили Н. Радзивил и А. Гаштольд, было вынуждено укрыться за стенами крепости: «панове же поидоша за крепости от великого князя воевод. Великого же князя воеводы розспустиша войско и воеваша Литовскую землю мало не до самые Вильны».[492]

С наступлением зимы «господарь назначил в Вильно вальный сойм панам-рад и другим станам великого княжества», на котором они должны были принять соответствующие меры для защиты границ от прусского магистра и московитов. Сигизмунд в это время находился в Польше и в работе съезда участия не принял. На сейме со стороны радных панов прозвучали призывы искоренить «непослушенство» шляхты, игнорирующей окружные грамоты: те, кто не был в прошлом году на войне, должны были уплатить штраф в размере 30 грошей с человека. Полученные средства могли быть пущены на уплату наемникам.[493] Но эти мероприятия уже не могли воспрепятствовать вторжению русских отрядов на территорию ВКЛ. 28 февраля 1520 г. «з Белые ходили воеводы к Витебску». В войске из 11 воевод, возглавляемых В. Д. Годуновым, помимо детей боярских были также «мурзы мордовские и тотаровя служилые».[494] Саму крепость не штурмовали, однако были сожжены витебские посады: «у Витебска посад пожгли, и острог взяли, и людей многых побили…».[495]

К началу лета в Минске собралась «оборона земская», но вместо боевых действий было принято решение начать мирные переговоры с Москвой. В российскую столицу отправили посольство Януша Костевича и Богуша Боговитиновича.

Активные боевые действия во второй половине 1520–1521 гг. практически не велись. В грандиозном крымском походе на Россию 1521 г. Литва приняла символическое участие. Паны-рада советовали отправить в поход с ханом отряд Е. Дашкевича, в который входили всего… «сто драбов подлейших, а сто коней менших, а сам бы на замку с трема сты зостал».[496] 200 человек в многотысячной орде Мехмед-Гирея должны были служить доказательством «дружбы» короля с крымским ханом.

В это время в Москве проходили сложные переговоры, на которых литовская сторона заявила требования о передаче Вязьмы, Торопца, Пскова, Новгорода и Смоленска; российская же сторона дала понять, что мир может быть заключен, если Литва признает Смоленск за государем и обменяет всех пленных. Заключение мира затянулось до того времени, пока Сигизмунд не отправил в Москву посольство, возглавляемое П. С. Кишкой, воеводой полоцким. В ходе прений и споров Москва и Вильна заключили перемирие, по которому Смоленск с прилегающими землями признавался за Василием Ивановичем; пленных же литовцы отказались отпускать категорически. 9 ноября 1522 г. состоялось составление согласованных статей мирного договора.[497]

Новые рубежи, которые согласовали между собой русские и литовские представители в 1522 г., в настоящее время являются государственной границей двух союзных государств — России и Беларуси.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.207. Запросов К БД/Cache: 3 / 1