Главная / Библиотека / Битва под Оршей 8 сентября 1514 года /
/ Глава 1 БОРЬБА ЗА СМОЛЕНСК / Вооружённые силы России накануне Смоленской войны 1512–1522 гг.

Глав: 7 | Статей: 21
Оглавление
Работа А.Н. Лобина — первое военно-историческое исследование, посвященное битве под Оршей 8 сентября (по старому стилю) 1514 г. На основании большого количества источников автор реконструирует ход сражения и разбирает основные историографические мифы. Для подсчета численности противоборствующих сторон используется ряд новых методик, которые позволяют ему по-новому осветить малоизвестные аспекты сражения.

Книга предназначена исследователям, преподавателям, студентам, краеведам и всем интересующимся военной историей.

Лобин Алексей Николаевич — кандидат исторических наук, автор более 30 публикаций по военной истории России XVI–XVII веков.

Вооружённые силы России накануне Смоленской войны 1512–1522 гг.

Вооружённые силы России накануне Смоленской войны 1512–1522 гг.

«А ныне князь их страшен нам, поскольку он постоянно обучает людей своих воинскому искусству»[61] — так в середине XVI в. писал о «великом князе Московском» литовский агент, скрывшийся под именем Михалон Литвин. Донесения подобного содержания можно найти в литовских дипломатических бумагах того времени. Вследствие реформ, проведенных Иваном III, к началу XVI столетия Россия имела сильную, многочисленную и боеспособную армию.

Основой вооруженных сил Российского государства также являлась конница. На рубеже XV–XVI вв. военнослужилое сословие состояло главным образом из землевладельцев — бояр, князей, дворян и детей боярских. С «поместий и отчин» они обязаны были выставлять воинов, т. е. получали земельный надел только при условии военной службы. Ко времени правления Василия III великокняжеское войско состояло из «государева Двора», «городовых дворян и детей боярских» и отрядов вассальных удельных князей. В состав «Двора» входили представители и потомки знатных княжеских и боярских родов, а также мелкие служилые люди — дворяне и дети боярские. К концу XV в. великокняжеский Двор значительно увеличился за счет перехода на службу государя «дворов» удельных князей и бояр.

Образование огромного государственного фонда земельной собственности благодаря присоединению к Москве территорий древнерусских княжеств повлекло значительные изменения в формировании военного сословия.

Сословие городовых служилых людей состояло из мелких уездных помещиков и вотчинников, слуг удельных князей. Дворяне и дети боярские собирались на службу в городах — административных центрах уездов, где располагались их поместья. Эти служилые корпорации назывались по названию того или иного города — новгородцы, каширяне, костромичи, тверичане и т. д.

Во второй половине XV в. присоединение к Москве удельных и независимых княжеств, дробление боярских вотчин и роспуск боярских свит происходили на фоне наделения дворян, детей боярских и слуг землей. Практика «поместного верстания», созданная государем Иваном III, привела к увеличению численности русского войска. Источников, по которым можно рассчитать примерную численность вооруженных сил России в первой половине XVI в., почти не сохранилось. Основные количественные данные до нас дошли в составе летописей, но работа с летописными сведениями о численном составе вызывает довольно серьезные трудности, так как в текстах летописей возможны сознательные и несознательные преувеличения. Тем не менее, полностью отказываться от анализа нарративных источников нельзя. Несмотря на явные преувеличения размеров армии, в них можно найти, правда, в редких случаях, ценные сведения о комплектовании и обеспечении фуражом отдельных войсковых группировок[62]. Особого внимания заслуживают сообщения, в которых отразились какие-либо разрядные записи, в том числе так называемые «походные дневники».

Еще одним видом источников информации о численности русского войска являются записки иностранцев. Так как они постоянно указывают «точную» численность русских войск, зачастую эти сведения используются и в научных трудах. Но при обращении к иностранным свидетельствам обнаруживаются признаки, присущие нарративным источникам: тенденциозность и субъективизм. Приведем несколько примеров.

Русский посол Д. Герасимов в 1525 г. заявил в Риме, что государь может выставить «больше ста пятидесяти тысяч конницы».[63] Сведения, данные послом, в дальнейшем использовались при описании вооруженных сил «Московии» Д. Тревизано (1554 г.) и М. Кавалли (1560 г.).[64]

Иоганн Фабри (1526 г.) доносил испанскому королю, что «за короткое время [великий князь] может собрать двести или триста тысяч или иное огромное число [ратных людей], когда он намеревается вести войско против своих врагов».[65]

Подобные сообщения представителей посольской службы не вызывают доверия. И смотры вооруженных сил перед иностранцами, и пафосные речи послов при дворах европейских правителей были вариантами одного сценария. Русский «посольский обычай» представлял собой некое театрализованное представление и пышный церемониал. Показываемые послам зрелища преследовали несколько целей — продемонстрировать мощь государства, богатство русского царя, и даже внушить страх. Посольская служба не только участвовала в демонстрации вооруженных сил иностранным послам, но и разрабатывала инструкции своим резидентам, которые при дворах европейских правителей говорили о том, какая «у великого государя собирается сила многая и несчетная». Пропаганда военной мощи была постоянной как в XVI, так и в XVII столетии. И все послы, начиная от Дмитрия Герасимова в Риме в 1525 году и заканчивая послом во Флоренции и Венеции Иваном Чемодановым[66] в 1657 году, выполняли, в сущности, одну и туже задачу, поставленную перед ними посольской службой, — дезинформация противника.

С учетом эмоционального восприятия «варварских орд», заложенного в сознание европейца западноевропейскими изданиями, не стоит удивляться «сотням тысяч московитов» на их страницах. Если иностранцы и стремились выяснить для себя состав и размеры русских вооруженных сил, то не имели точных сведений, поэтому довольствовались визуальными наблюдениями и рассказами лиц, не имевших никакого отношения к военному делу. В такой ситуации очень сложно проверить иностранные свидетельства. Но даже при практически полном отсутствии других данных это не дает исследователю права доверять сообщениям европейцев. Многие иностранцы, побывавшие в Москве, стали невольными пособниками распространения мифа о «тьмочисленности» русского войска. Во все времена у любой страны было два пути информирования потенциальных союзников и противников о своих вооруженных силах: демонстрировать свои максимальные возможности, стараясь преувеличить их, или, наоборот, стараться скрыть как можно больше от лишних взгядов. Никогда правительства публично не показывали истинное состояние своей армии, ибо это не отвечало никаким внешнеполитическим целям.

Причины преувеличения «армии Московита» в агитационных летучих листках и хрониках достаточно очевидны: в случае победы триумф будет звучать наиболее величественным, а в случае поражения можно было оправдать свои неудачи многократным превосходством врага.

Многие историки в своих расчётах военного потенциала России XVI в. опирались на нарративные источники. Какими только цифрами не оперировали исследователи — от 50 000 до 200 000 человек.[67] Наличие такого спектра оценок свидетельствует о серьезной проблеме в исследовании военного дела средневековой России.

Прежде всего отметим порочную практику в вычислениях — историки базируются на старых аксиоматических утверждениях. В литературе принято считать, что каждый помещик выставлял со своего поместья от одного до нескольких боевых слуг. С. М. Середонин, «с большим риском», допускал максимальную численность поместного войска в 75 000 (с боевыми слугами).[68] Вообще, в литературе можно встретить следующие соотношения помещиков и послужильцев: 1:1; 1:2; 1:3.[69]

Как известно, число помещиков и их слуг зависело от земельной площади уезда, пригодной для поместной «дачи». Но сторонники «тьмочисленности» русского войска полностью игнорируют размеры служилого землевладения. Если применить к их вычислениям обратную логику, то получается вывод, противоречащий первоначальным построениям: увеличивая размер поместной конницы по формуле 25 000 (дворяне) х 3 (слуги) = 75 000 (поместная конница), историки как-то «забывают» умножить последнюю цифру на 100 или 200 четей. Между тем, по «Уложению о службе» 1556 года, с каждых 100 четей (ранее — с 200 четей) «доброй угожей земли» выставлялось по вооруженному воину. В итоге получается от 7,5 млн. до 15 млн. четей, — такого размера населенных помещичьих и вотчинных хозяйств Россия попросту не имела.

Сохранились отрывочные сведения о том, сколько ратников мог выставить с земли помещик на рубеже веков. Ю. Г. Алексеев в своей монографии «Походы Ивана III» приводит мобилизационные нормы псковской земли в походе на шведов в 1495 г.: «срубилися з десяти сох человек конны…»[70] Если «псковская соха» тогда равнялась «новгородской» («соха» = 3 обжи = 30 четей), то получается, что в дальнем походе конный ратник набирался с 300 четей, а не со ста, как в 1550-х гг.!

Реформаторы середины XVI в., опираясь на традицию, оставили прежними принципы самовооружения ратников и поставки ими с земельных владений зависимых людей,[71] но, по всей видимости, в период интенсивных «поместных дач» увеличили мобилизационную норму, подобно тому, как в Литве аналогичными решениями 1502–1511 гг. усложняли принципы набора войска. Реформа 1550-х гг. являлась юридически оформленной обязанностью несения службы с земли с четко установленными нормами: «государь же им уравнение творяше, в поместьях землемерие учиниша…, хто землю держит, а службы с нее не платит, на тех на самех имати денги за люди».

На наш взгляд, не следует рассуждать о численности помещиков и слуг без учета специфики сословнослужилой группы. Дворянство было тесно связано с другими категориями служилых людей, в частности, с несвободными военными послужильцами. В 1500-1520-х годах, на начальном этапе развития поместной системы, размеры земельного фонда не соответствовали численности тех, кто получил право на поместье. В некоторых случаях правительство вынуждено было раздавать земельные наделы выходцам из послужильцев (например, в пяти пятинах Новгородской земли).

Документы (Уложение о службе, Боярская книга 1556 г., десятни XVI в.) позволяют предположить, что в ряде случаев помещики могли выставить людей больше нормы, получив за это денежную компенсацию. Но, как правило, такие ситуации были скорее исключениями. Еще тем же С. М. Середониным замечено: сохранившиеся писцовые книги второй половины XVI в. показывают, что «у громадного большинства поместья ниже 200 четвертей земли» (выделено мной — А. Л.), т. е. по нормам середины XVI в. основная часть помещиков могла выйти в дальний поход не более чем с одним боевым холопом.[72] Ни о каких 60–, 80–, 100–, 150–тысячных армиях речи идти не может. Самый максимальный показатель участия дворянской конницы был достигнут в государевом Полоцком походе 1563 г. — 18 000 человек.[73] Принимая во внимание размеры землевладения, а также и то обстоятельство, что в поход дети боярские приводили далеко не то количество слуг, которое было заявлено на периферийных смотрах, можно выдвинуть предположение о 25 000 – 30 000 контингенте поместной конницы (вместе с боевыми холопами) в Полоцкой кампании.

Но если говорить о первой половине XVI в., то общая численность всех вооруженных сил в этот период не могла превышать более 20 000 – 30 000 (с учетом отрядов вассалов и вотчинников, а также пеших соединений пищальников). При Василии III Россия не имела такого обширного фонда «доброй угожей земли», с которого могла бы выставить «тьмочисленные силы», фигурировавшие в нарративных источниках (хрониках, летописях, пропагандистских «летучих листках»).

В 1510–1530-х гг. в больших походах на одном главном оперативном направлении могло принимать участие до 20 000 человек, а на отдельных театрах боевых действий развернутые конные рати могли насчитывать до 10 000 – 12 000.[74]

Этих сил вполне хватало, чтобы в войне с западным соседом иметь численный перевес — Великое княжество Литовское только «на бумаге» могло выставить грозную армию в 20 000 – 24 000 «коней». В целом мобилизационные нормы России и Литвы, как видим, очень похожи: конный ратник выставлялся примерно не менее чем с 20–30 дворов. Но лучше отлаженный механизм военной мобилизации Российского государства привел к тому, что в войне русские в большинстве случаев были обеспечены численным превосходством. Несмотря на широкую протяженность территории и низкую плотность населения, ратники с земель собирались в достаточно короткие сроки, что, несомненно, свидетельствует о высоких мобилизационных способностях Русского государства.

Еще одним преимуществом русской армии, оформившейся в годы активной внешней политики Ивана III, являлась высокая мобильность крупных соединений. Легкие конные рати могли оперативно перебрасываться с одного участка фронта на другой. Так, при отражении набегов крымских «царевичей» в 1511–1512 гг. была выделена войсковая группировка в составе ратей Д. В. Щени, М. И. Булгакова и И. А. Челядина. Фактически эти же войска, за исключением оставленных на окских рубежах заставах, и участвуют в первом походе на Смоленск. Как отмечал имперский посол Сигизмунд Герберштейн: «Каждые два или три года государь производит набор по областям и переписывает детей боярских с целью узнать их число и сколько у каждого лошадей и слуг. Затем, как сказано выше, он определяет каждому способному служить жалованье… Отдых дается им редко, ибо государь ведет войны то с литовцами, то с ливонцами, то со шведами, то с казанскими татарами».[75]

В отличие от своего соседа, государь Василий Иванович более тщательно готовился к войне, которая вот-вот могла вспыхнуть на границе при малейшем поводе. Большое внимание уделялось прежде всего новому виду оружия — осадным пушкам и пищалям, способным разбить укрепления противника. Еще в XV столетии бургундским герцогом Карлом Смелым артиллерия была метко названа «ключом от городов». В новой войне, где главной целью была сильнейшая крепость Смоленск, ключевую роль должны были сыграть пушки и пищали.

В 1508–1512 гг. в московских пушечных литейных — избах — мастера отливали большое число орудий. Со времен Ивана III пошла практика приглашения на государеву службу иноземных специалистов. После того, как итальянцы (Аристотель Фиоравенти, Якоб Фрязин, Джиакомо и др.) основали в Москве первый литейный завод — Пушечную избу, — мастера «пушечного дела» изготовили немало пушек и пищалей.

Иностранцы, побывавшие в России в период правления Василия III, неоднократно отмечали, что московский государь призвал «из Германии и Италии инженеров и литейщиков пушкарей, …а также отлил большое число пушек»,[76] и с этого момента московиты «стали искуснее во всех видах войны наступательной и оборонительной, применяют медные орудия, именуемые бомбардами, расставляют удивительной величины строи с обычной [для них] старательностью».[77] Павел Иовий видел в Москве «множество медных пушек, литых итальянскими мастерами», также С. Герберштейн заметил среди работников военного завода «немцев и итальянцев». Среди европейских фамилий мастеров следует упомянуть Николая Оберакера (он же Николай Фрязин, «Людовиков товарищ»), литейщика из немецкого города Шпаера, Иоганна Иордана, «уроженца города Халле в долине Инна», и «пушечника» Степана (Стефана) Немчина.

К 1511 г. государю удалось урегулировать отношения со своим вассалом Василием Шемячичем, князем Новгород-Северским. Через год новгород-северские отряды уже принимают активное участие в русско-литовской войне.[78]

Известие «об успехе переговоров с герцогом Михаилом (Глинским — А. Л.), для воспрепятствования союзу польского короля с русскими и татарами против Ордена», датируется 14 апреля 1511 г.[79] Через Христофора Шляйница (Christophorus Schleynicz) Глинский письмом сообщал Ордену о воинственной позиции Москвы в отношении Литвы. Хитрому саксонцу X. Шляйницу, несмотря на противодействие польских дипломатов, удалось также завербовать несколько рот немецких наёмников, отряды которых через Ливонию двигались в Россию в надежде послужить великому князю. За ними же поехали и военные инженеры: для развития успешных наступательных операций государь сделал ставку на техническое оснащение своей армии современными техническими средствами. 18 мая 1511 г. королем были посланы по приграничным городам инструкции, в которых говорилось о деятельности саксонца Христофора Шляйница, «слуги князя Михаила Глинского», который ездил в Орден договариваться о военном союзе с Россией. Комендантам Й. Голавинскому и Я. Росновскому в Мариенбурге (Мальборке) специальной инструкцией предписывалось следить за новыми приезжающими людьми и не допускать проезда в Московию военных специалистов.[80]

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.097. Запросов К БД/Cache: 3 / 1