Глав: 7 | Статей: 21
Оглавление
Работа А.Н. Лобина — первое военно-историческое исследование, посвященное битве под Оршей 8 сентября (по старому стилю) 1514 г. На основании большого количества источников автор реконструирует ход сражения и разбирает основные историографические мифы. Для подсчета численности противоборствующих сторон используется ряд новых методик, которые позволяют ему по-новому осветить малоизвестные аспекты сражения.

Книга предназначена исследователям, преподавателям, студентам, краеведам и всем интересующимся военной историей.

Лобин Алексей Николаевич — кандидат исторических наук, автор более 30 публикаций по военной истории России XVI–XVII веков.

Третий поход на Смоленск

Третий поход на Смоленск

После отступления русских литовцы тут же принялись чинить и укреплять стены и валы своих замков. Казна нашла дополнительные средства на закупку боеприпасов (пороха, свинца, селитры) и крепостных орудий (гаковниц и тарасниц) в Гданьске и Кракове. Хорунжий Михаил Бася с отрядом виленских татар доставил несколько телег в Смоленск. Артиллерийское вооружение города пополнилось 100 пищалями-«гаковницами»[129] и 5000 ядрами к ним.[130] Деревянно-земляные укрепления были существенно подновлены.

Кроме того, опасно было бы вести войну без союзников. Поэтому 2 февраля 1514 г. с крымским ханом Менгли-Гиреем был заключен договор, по которому последний должен был отправить войско на опустошение российских окраин. То ли русские дипломаты опередили литовцев, то ли хан не хотел войны с соседом, но крымский царевич Адрагман выдвинулся к южным рубежам России и… встал с войском в ожидании дальнейших распоряжений от Менгли-Гирея.[131] Тем временем великий князь в третий раз двинулся на Смоленск.

Сигизмунд учёл ошибки предыдущей кампании 1512–1513 гг., когда сбор армии шёл очень медленно. На Петроковском сейме в начале 1514 г. был утвержден набор «служебных» на деньги, которые выделялись казной. Ещё одно постановление, принятое на сейме, касалось строгих мер в отношении уклонистов от военной службы. Вместо Юрия Глебовича на должность смоленского воеводы назначен Юрий Сологуб, ранее (1503–1507 гг.) уже руководивший крепостью. Мера эта, как считали позже, оказалась неправильной — боевого коменданта Смоленска, сумевшего организовать оборону во время двух осад, сменил человек, не имеющий достаточного опыта обороны города. 9 апреля Сологуб на смоленской площади, в присутствии владыки Варсонофия, торжественно обещал «замок Смоленский на себе держати» и «боронити».[133] Текст присяги был утвержден королем и прислан Федором Сапегой.

Несмотря на то, что ещё только начались мероприятия по сбору войска, 31 мая король поспешил уведомить хана Менгли-Гирея о первых успехах литовского оружия. Как стало известно, пишет король, что «великий князь московский люди свои под замок наш Смоленск прислал», то тут же якобы все паны «на конь всели» и на «неприятелеви потягнули». К Орше был отправлен передовой отряд («а наперед отправили есмо некоторую суму войска нашого»), которому удалось разбить передовой отряд «неприятеля нашого московского» численностью якобы в 2000 чел.[134]

Самое интересное, в письме перечисляются имена убитых московских воевод: «Василя Ивановича Шадрина, а Игнатя Салтыкова, а Андрея Ивановича, и инъших многихъ языков поймали». После сражения к Сигизмунду был прислан знатный пленник «на имя Ратая Иванова сына Шираева».[135] Постельничий Ратай Ширяев, командир новгородского отряда, действительно попал в плен. В ходе расспроса (не без применения пытки) Ратай рассказал о переписке Василия Ивановича с ногайскими татарами с целью якобы нападения на Крым. Конечно, крымскому хану имена убитых воевод ничего не говорили — Сигизмунд привел их для иллюстрации значимости победы, не задаваясь вопросом о знатности командиров.

На самом деле успехи передовых королевских отрядов были значительно скромнее. Был разбит один из «загонов», отправленных под Оршу с разведывательной целью. Воеводы, упомянутые в письме, занимали низкий ранг в иерархии (на вторых и третьих местах). Воевода В. И. Шадрин ранее упоминается в полку правой руки на Вошанах, а затем в тульской армии: «В сторожевом полку князь Василей Ондреевич Оболенской да Василей Иванович Шадрин Вельяминов».[136] Игнатий Салтыков не был ни убит, ни пленен — в 1514 г. он действительно числился как второй воевода правой руки в рати, отправленной к Мстиславлю. Но в 1519 г. его имя упомянуто в числе воевод передового полка, шедшего на Витебск.[137] Андрей Иванович (Булгаков) также не был убит, ибо спустя три месяца принимает участие в битве под Оршей, где ему чудом удалось избежать плена. Либо Сигизмунду принесли ложные сведения о гибели воевод, либо он сознательно приувеличил, просто обозначив, как убитых, имена известных по разведсводкам воевод.

О стычках у Орши неясно до конца. Из послания Сигизмунда Менгли-Гирею следует, что «наперед отправили есмо некоторую суму войска нашего, который ж люди наши на Ръши (Орши — А. Л.) положилися». Но какие подразделения участвовали в боевых действиях — «почты» литовских панов, отправленные после совещания с сенаторами 23 мая, или же наёмники? Среди «Томицианских» бумаг сохранилось письмо Перемышльского епископа, написанное между 12 и 23 апреля, в котором говорится о планах направить к Смоленску отряд «служебных» под командованием Спергальдта. Если Спергальдту не удастся пробиться в город, писалось в послании, он должен будет засесть в Орше и оттуда делать вылазки на врага.[139] Во второй половине мая наёмники уже были под Оршей. Никаких других крупных военных отрядов в это время там не было. Таким образом, русский отряд разбили наёмники, только что прибывшие к месту службы. Сам по себе этот факт не вызвал бы большого удивления, если бы не одно обстоятельство: в документах упоминается «Спергальдт с пехотой» («cum peditibus suis Spergalldt»), т. е. говорится только о пеших воинах! Сложно понять, каким образом пехотинцам-«драбам» удалось нанести ощутимые потери конным подразделениям. Возможно, в лесистой местности близ Орши была сделана засада, либо же беспечных всадников захватили в одной из деревень.

Удивляет также оперативность подопечных Якоба Спергальдта. 2033 «жолнера» 29 апреля получили жалование в Кракове,[140] и меньше чем через месяц первые роты пехотинцев уже подошли к Орше. Под городом в ходе непродолжительного боя русские ретировались, а захваченные пленные рассказали о своих командирах, которые в посланиях Сигимунда превратились в убитых.

В письме С. Ходасевичу от 26 июля Сигизмунд пишет о еще одной победе: «Князь Мстиславский выиграл славную победу, разбив и тенив более трех тысяч московитов, напавших на его владения».[141] Опять же сомнительной выглядит победа над 3000 московитов роты «служебных» и несколько сотен обороняющихся жителей Мстиславля. В актах Литовской Метрики есть жалованная королевская грамота Мстиславскому князю Михаилу Ивановичу Жеславскому, датированная 29 декабря 1514 г. В ней нигде не упомянута в качестве заслуги победа над «московитами». Наоборот, говорится о том, что «бояре его и люди мстиславскии ему к обороне помочи бытии не хотели».[142]

Анализируя «Томицианские акты» и акты Литовской Метрики, можно заметить интересную деталь: Сигизмунд постоянно уверяет своих адресатов в том, что его армия вот-вот соберется, что посланы передовые полки, которые уже добились ряда значительных успехов, и что в ближайшее время ожидается деблокирующий смоленскую крепость удар. Явный политический окрас таких посланий вынуждает историка постоянно перепроверять содержащуюся в письмах информацию. Мы видим типичное бахвальство в ситуации, когда обороноспособность ВКЛ оставляла желать лучшего. Московские войска безнаказанно осаждают Смоленск, их отряды хозяйничают у Друцка, Минска, Борисова, Орши и Мстиславля. Тем не менее, небольшие стычки с русскими «загонами» возводятся в ранг значительных военных достижений.

Наиболее реально в литовских источниках изложены результаты рейда отряда В. А. Полубенского, который, согласно донесениям, разбил отряд московитов в 300 человек, захватив при этом 30 пленных.[143] Бой произошел не ранее 10 июня — именно тогда был сформирован и отправлен в район боевых действий отряд Полубенского из 315 «коней».[144] Победы в небольших стычках были, по сути, «комариными укусами» и, естественно, не могли воспрепятствовать движению главных сил русских.

В середине апреля со стен крепости жители и гарнизон вновь увидели передовые части русской армии. Первым к стенам крепости подошёл Передовой полк под командованием князя Михаила Глинского. О численности его отряда сохранилось два иностранных свидетельства; разрядная книга позволяет уточнить командный состав его полка:

Письмо П. Томицкого, апрель 1514 г.

«Тогда же пришел князь Михаил с тысячей всадников, с коими встал под Смоленском»[145]

Письмо мемельского командора, 3 сентября 1514 г.

«А герцог Михаил рано утром, 2-го дня от св. Петра, с отрядом, насчитывавшим тысячу коней, пришел к месту осады»[146]

Разрядная книга 1475–1605 гг.

«В передовом полку бояре князь Михайло Львович Глинский да князь Михайло Васильевич Кислой Горбатой, да Ондрей Васильевич Сабуров»[147]

На каждого воеводу передового полка приходилось, таким образом, в среднем по 330 всадников. Естественно, Глинский не мог с такими незначительными силами осадить город — были перерезаны сообщения, а с осажденными начались переговоры, ибо князя в городе хорошо знали.

Вслед за Глинским к городу подошли более крупные части под командованием «князя Бориса Ивановича Горбатова да князя Михаила Васильевича Кислова Горбатова да боярина и конюшева Ивана Ондреевича Челяднина. Они же, пригиед, град оступили».[148] Дата полного обложения крепости устанавливается по сообщению королевской окружной грамоты: «люди неприятеля нашого Московского, пришедши под замок наш Смоленьск, по святом Николе о тыждень, замок наш облегли».[149] Т. е. Смоленск был окружен 22 мая (день св. Николая)

Когда все полки собрались под Смоленском, в военной канцелярии великого князя был составлен разряд («А под Смоленским были бояре и воеводы в смоленское взятье по полком») (табл. З).

Таблица 3. Состав осадной армии в 1514 г.

Большой полк Боярин и воевода князь Данила Васильевич Шеня
Боярин Иван Андреевич Челяднин
Передовой полк Боярин князь Михаил Львович Глинский
Князь Михайло Васильевич Кислой Горбатый
Андрей Васильевич Сабуров
Полк Правой руки Боярин князь Михайло Данилович Щенятьев, Боярин князь Никита Васильевич Оболенский Хромой
Князь Иван Федорович Бородатой Хромой.
Полк Левой руки Боярин князь Андрей Иванович Булгаков
Князь Иван Иванович Щетина Стрига Оболенский.
Сторожевой полк Боярин князь Борис Иванович Горбатый
Дмитрий Васильевич Китаев

О том, что в разряде указан состав именно главной группировки, свидетельствует высокий местнический ранг воевод: из 12 командиров соединений было 7 бояр.

Для усиления осадной армии в Туле воеводам велено сформировать ещё один корпус: «А с Тулы князь великий велел ититъ за собою к Смоленску воеводам князю Ивану Михайловичю Баратынскому да князю Ивану Семейке князь Семенову сыну Романовича Ерославского, да Ондрею Микитичю Бутурлину, да Григорью Фомичю Иванова Квашнину. Да с Тулы же велел государь за собою ититъ в головах писменых з детьми боярскими з городовыми князю Василью князю Ондрееву сыну Нохтеву да князю Александру князь Федорову сыну Сицкому, да Ивану Ондрееву сыну Шереметеву, да Ивану Васильеву сыну Сабакину; а съезжать велел им себя в Дорогобуже».[150]

На этот раз с осадой крупной крепости было решено покончить раз и навсегда. Но хотя под Смоленск были стянуты большие силы и средства, всё же часть войск решено оставить на Туле (10 воевод в 5 полках) и на Угре (3 воеводы)[151] во избежании татарской угрозы.

На второстепенное направление — под Оршу — из Великих Лук 7 июня направилась новгородско-псковская рать боярина и воеводы В. В. Шуйского (10 воевод, 5 полков), но до цели он так и не дошел — уже под Смоленском произошли переформирование корпуса и перемена воевод. Именно здесь, на основе великолуцкой рати, был сформирован направляемый к Орше корпус М. И. Булгакова-Голицы, который позже примет участие в битве 8 сентября 1514 г.

С армией на Смоленск двинулась и прибыла артиллерия. Её сопровождали европейские специалисты огнестрельного дела. «Московит, — написано в одном из донесений, — имея большую силу, двинулся к Смоленску, и для осады замка послал пушки (Buchsen), чтобы отчаянно бить по нему…».[152] Под руководством иностранных инженеров были возведены артиллерийские батареи, с которых начался обстрел крепости. Сам великий князь для руководства осадой выехал из Москвы 8 июня.

После продолжительной осады гарнизон и жители решили сдать крепость. Дату капитуляции источники называют разную — то 30, то 31 июля. С. Гурский отмечал, что защитники открыли ворота «XXX die Julii, anno Christi MDXIV», т. е. 30 июля 1514 г.[153]

Почему же пал Смоленск? Надо сказать, что на этот вопрос еще современники не дали однозначного ответа.

Исходя из анализа всех источников можно выделить три основных причины падения крепости:

1. «Изнеможение градское». Как писал Е. И. Кашпровский, «обессилевшая крепость, не получая помощи», была вынуждена сдаться именно из-за неспособности больше обороняться.[154] То же отмечал польский историк Т. Корзон.[155] По свидетельству летописцев, именно артиллерийский обстрел, когда «земля колыбатися… и весь град в пламени курениа дыма мняшеся въздыматися ему», похоронил надежду на спасение литовского гарнизона. Особенно интенсивным был обстрел в конце обороны. Архангелогородский летописец приводит подробный рассказ, изобилующий достоверными и важными деталями: «И повеле князь велики пушкарю Стефану пушками город бити июля в 29 день в суботу, на 3-м часу дни, из-за Днепра. И у дари по городу болшею пушкою. И лучися на городе по их пушке по наряженои ударити, и их пушку розорвало, и много в городе в Смоленску людей побило». Летописец не мог придумать имя руководителя артиллерии, ибо пушечный мастер «немчин» Стефан (Степан) упоминается и в других документах эпохи Василия III.[156]

Гигантскую бомбарду перезаряжали не менее 3 часов. Поддатни укрепляли сруб, в который помещалась бомбарда, чистили стол, засыпали и утрамбовывали пороховой заряд и, наконец, вкатывали одно или два больших ядра. За день большая пушка могла сделать не более пяти выстрелов. Но мощной крепости хватило трёх.

Впрочем, по деревянно-земляным укреплениям города била не одна пушка. Ужасную какофонию поддерживали стенобитные пищали («дела великия») и мортиры («дела верхния»). Важно заметить, что на сделанных орудиях, шедших в поход, впервые был отлит титул «самодержец всеа Руси». В этом грандиозном военном мероприятии шла своеобразная апробация нового титула.

Историк А. И. Филюшкин в работе, посвященной исследованию титулатуре русских государей, отмечает, что самым ранним документом, содержащим титул «самодержец», можно считать грамоту русского посла в Турцию М. Алексеева 1514 г. «Но этот случай, — отмечает Александр Ильич, — так и остался, видимо, случайным эпизодом».[157] Но в описи смоленской артиллерии 1670-х годов, в которую пушкарский голова Прохор Шубин скрупулезно заносил все признаки орудий, вплоть до размеров и надписей на стволах, отмечена одна «большая» мортира времен Василия III: «Пищаль медная, гранатная большая… русского литья, длина два аршина с полуторным вершком. На ней подпись руским писмом: “Василия, Божиею милостию государя и самодержца (выделено мной — А. Л.) всеа Русии и великого князя, повелением слита бысть сия пушка в преименитом и славном граде Москве, в лета семь тысячъ двадцать первого, маия в 8 день, господарства его…[158] делал Булгак Ноугородов"».[159] Большая пушка весом в 83 пуда была отлита в мае 1513 г. по повелению государя. Иначе и не могло быть — все крупные орудия XV–XVI вв. создавались по специальному указу, а текст надписи, содержащий титул правителя, как правило, исходил от высшей инстанции, которая и была главным заказчиком. То есть, возможно, что употребление титула «самодержец» при Василии III в 1513–1514 гг. хоть и носило эпизодический характер, но было далеко не случайным во внутриполитической сфере. Приведенное выше описание пушки 1513 г. — единственное сохранившееся в своем роде. Других описаний, так же как и сохранившихся орудий времен правления отца Ивана Грозного, нет.

Указанное орудие вряд ли подходит на роль главной пушки, сыгравшей весомую роль во взятии крепости. Наиболее подходит на роль огромной бомбарды уже упомянутая ранее пушка «Павлин», отлитая 12 августа 1488 г. итальянцем Паоло де Босо («Павлином Дебосисом»). По крайней мере, это орудие, метавшее «ядрышки» в 13 пудов (208 кг), неоднократно принимало участие в походах XVI в.

«…на шестом часу дни тот же Степан ту же пушку пустил, и много ядер мелких собра, и окова свищем, и у дари в другой. И того боле в городе людей побило…». Для второго выстрела пушкарь Стефан использовал несколько небольших ядер, окованных свинцовыми полосами. В полёте крепления разрывались, и туча железных, каменных и свинцовых шаров накрывала противника. «И князь велики повеле ударити в третьие, и того боле людей побило в городе». Защитники крепости во главе с комендантом Юрием Сологубом начали переговоры о прекращении огня, но Василий Иванович был непреклонен. Условием прекращения бомбардировки могла быть только капитуляция: «и повеле бити пушками многими отвсюду». Таким образом, фактор военного давления со стороны московского князя оказал значительное влияние на принятие решения о сдаче города.

2. Переговоры и измена руководителей обороны. В Средневековье успех обороны города во многом зависел от того, есть ли в нём профессиональные воины, способные организовать оборону, и есть ли у этих воинов желание обороняться. История XVI–XVII вв. знает немало примеров, когда город держался только благодаря стойкости воинов, жестоко подавлявших всякие разговоры о сдаче, несмотря на желание самих горожан сдаться.

Известно, что в Смоленске весной 1514 г. был размещен наёмный контингент под командованием «одного чеха». С ним Михаил Глинский также вёл переговоры. Этот момент отмечен и С. Герберштейном, и С. Гурским, и Й. Децием, и М. Стрыйковским, и Б. Ваповским, и другими хронистами. Поскольку горожане в третий раз не желали стоять до конца (к этому также склонялась городская верхушка), то профессиональным воинам ничего не оставалось, как подчиниться воле смолян, тем более, что перед наемниками открывался свободный выбор: «которые похотели служити великому князю, и тем князь велики влел дать жалование по 2 рубля денег да по сукну по лунскому и к Москве их отпустил. А которые не похотели служить, а тем давал по рублю и к королю отпустил. А к великому князю князей и панов и жолныреи многое множество служити».[160]

В источниках зафиксированы награждения Василием III наемников («жолнеров») и смоленских мещан. Первые за то, что решили прекратить сопротивление и подчиниться воле горожан, были награждены жалованием и получили свободу выбора — остаться на службе короля или перейти к новому государю. Некоторые иностранные источники говорят о том, что город пал не от сильного обстрела, а благодаря переговорам, которые вел князь Михаил Глинский.[161] По сообщению С. Гурского, великий князь «военными машинами и огненными ядрами не смог ни взять, ни изгнать гарнизон, который деятельно защищался, то отказался от осады и обошел с войском окрестности, и все встречное опустошил огнем и разграбил и вновь вернулся к осаде замка». В ходе переговоров Михаилу Глинскому якобы удалось переманить «префектов великими уговорами и еще большими обещаниями».[162] Об этом же написано в немецких источниках.[163] По Герберштейну, Василий Иванович овладел крепостью «после измены воинов [и начальника, одного чеха]…».[164]

Вообще, роль Глинского во взятии Смоленска слишком преувеличена. Михаил Глинский появился перед стенами в апреле и почти три месяца вел переговоры (май–июнь). Артиллерия же громила укрепления после того, как переговоры не дали результатов (июль).

Сам король Сигизмунд признавал, что город имел все необходимые ресурсы для обороны и «пребывал в непоколебимой верности», но сдался он «из-за гнусной измены кое-кого из наемных войск и местной знати».[165] Действительно, в начале 1514 г. были проведены тщательные оборонительные мероприятия по укреплению города фортификационными сооружениями и орудиями. Обоз с боеприпасами и артиллерией накануне осады доставил в Смоленск хорунжий М. Бася; истерзанные в 1512–1513 гг. артиллерией башни и стены были подновлены.

Необходимо разделять между собой намерения сдаться, переговоры о сдаче и саму капитуляцию. Эти события могли расходиться между собой на несколько дней. Когда Сигизмунд писал венгерскому королю о падении крепости, то он опирался на первые известия, которые достигли Минска к 30 июля. Следовательно, переговоры о сдаче велись как минимум в 20-х числах июля — гонец с донесением должен был покрыть расстояние, как минимум, в 250 верст между Смоленском и Минском, где находилась ставка короля. Уже тогда у гарнизона появились намерения открыть ворота, и в стенах крепости обговаривался вопрос о капитуляции на особых условиях. Описанная летописцем бомбардировка 29 июля была, по-видимому, последним аккордом осады с целью подвигнуть защитников принять условия капитуляции.

3. Нежелание жителей обороняться. В отечественной историографии ещё с советских времён распространено мнение о стремлении смолян к Московскому государству: якобы «под давлением смоленского черного люда наместник и воевода приняли решение о капитуляции».[166] Но советская историография не давала ответ на вопрос — почему жители столько раз оказывали упорное сопротивление русским войскам?

Традиционную точку зрения оспорил М. М. Кром. Исследователь утверждает, что «присоединение Смоленска к Русскому государству не было следствием проснувшийся у горожан тяги к Москве, а носило для них вынужденный характер», а смоляне до последней возможности отстаивали свою «старину» и проявляли лояльность к Литве.[167] Таким образом, в современной историографии существуют две полярные точки зрения, которые можно выразить в следующих тезисах: «Смоленск тяготел к Москве» и «Смоленск до конца сопротивлялся Москве».

При изучении русско-литовских отношений в конце XV — начале XVI вв. возникают множество вопросов, связанных с поведением населения приграничных земель в ходе боевых действий. И решить их в рамках одной монографии достаточно сложно. И украинцы, и белорусы, и русские признавались народами «orbis russiarum», «русского мира», одной общности, в которой исповедовали одну религию, говорили на одном языке, но при этом общность эта была разделена государственными границами.

В Средневековье уделы и города приграничных земель могли перейти в подданство то одного, то другого государя — великого князя всея Руси или великого князя Литовского, в зависимости от того, кто из них брал вверх. Переход на сторону сильнейшего государя мог проходить в условиях вынужденного отказа или ущемления своих прав за возможность спокойно жить под гарантированной защитой полков нового сюзерена.

Летописец говорит о смоленской делегации боярина Михаила Пивова, в которой было, помимо представителей «от князей, и от бояр», а также «мещан и черных людей много». В описях начала XVII в. упоминается «тетрадь, лета 7023-го, как приехали к великому князю Василью Ивановичю всеа Русии из Смоленска князи, и дворяне, и дети боярские, чтоб их пожаловал, держал под своею государьскою рукою и дал бы им владыку».[168] Однако узнать её содержание не представляется возможным — до наших дней она не сохранилась.

Необходимо обратить внимание на следующую запись. В описи Царского архива перечисляется: «Ящик 74. А в нем грамота жалованная великого князя Василия, а как пожаловал мещан Смоленских, а три грамоты старые Жигимонта Короля жалованные, да две грамоты мещанских… да грамота жалованная Смоленская болшая всей земле, как взят Смоленеск, вынята из 39 ящика»[169] (выделено мной — А. Л.). В грамоте («как пожаловал мещан Смоленских»), скорее всего, говорилось о каких-то дополнительных льготах городскому населению. Кроме того, в самой жалованной грамоте Василия III, текст которой дошёл до наших дней, отмечалось, чтобы «бояром мещан и черных людей в закладни не приимати; а мещаном и черным людем под наши гонци подвод не давати»[170] (выделено мной — А. Л.). Конечно, жалованная грамота, по сути, повторяла «привилеи» Смоленску великих Литовских князей. Как известно, Смоленск имел несколько жалованных грамот, выданных литовскими великими князьями в 1404, ок.1442, в 1505, в 1513 гг. В документах, помимо освобождения от ряда государственных повинностей, гарантировалась неприкосновенность церковного имущества, а также расписывался порядок разрешения жалоб и споров.[171]

Жители, конечно же, дорожили своими правами — вспомним, что одним из условий капитуляции было подтверждение Василием III всех прежних прав. Но вполне естественным было их желание, чтобы все их права применялись на деле, а не были просто красивыми словами в жалованных грамотах. Если рассматривать данные в рамках правовой системы, то наличие привилеев и жалованных грамот — с одной стороны, и несоблюдение свобод и прав державцами и королевскими властями — с другой, вызывал дисбаланс в общественных отношениях.

Те свободы и вольности, обещанные королем, которыми так дорожили жители Великого княжества Литовского, часто оказывались пустым звуком на деле. Привилеи не могли огородить от посягательств на имущество не только державцев, но и со стороны наёмных войск — в королевских жалованных грамотах иногда отмечалось, что «место нашо Смоленское скажано и люди ecu заграблены от служебных наших, которые ж там, у Смоляноку, на замку нашом мешкают».[172]

Третья осада показала, что король ничем не может помочь городу, что все пункты «привилеев» в условиях непрекращающейся войны и длительных осад теряют свою силу, что чаша весов в противостоянии склоняется в сторону сильного восточного соседа, и что государь Василий Иванович никогда не отступит от своих намерений присоединить «смоленскую отчину» к своим владениям. К тому же «великий князь Московский», со своей стороны, предлагал смолянам большие привилегии.

Тот факт, что горожане, помимо грамоты «всей Смоленской земле», были пожалованы еще дополнительными льготами — отдельной грамотой «мещанам Смоленским» — определенно свидетельствует в пользу версии о весомой роли городских слоев в сдаче Смоленска. Третий год войны многим показал, что «великий князь Московский» имеет значительные ресурсы для воплощения своих целей. Каждый раз Смоленск тщетно ожидал деблокирующие войска и был предоставлен самому себе.

В истории смоленских осад мы наблюдаем значительные изменения в поведении горожан — от желания «рыцарски обороняться, терпеть нужду от врагов»[173] до момента «бити челом великому князю». Позиция смолян в период 1512–1514 гг. не была твердой и менялась в зависимости от военной обстановки и соотношения сил на русско-литовском фронте.

С каждым грохотом русских бомбард призрачные надежды на спасение гарнизона улетучивались, а число сторонников «промосковской группировки» увеличивалось. В этом свете справедливыми кажутся слова А. Б. Кузнецова, что жители Смоленска «устали от русских походов, осад и штурмов, не надеялись на способность литовцев отстоять город и хотели одного — мира и возможности спокойно жить и заниматься своими делами».[174] Выбирая, где лучше жить, — в относительно свободном обществе, в котором, однако, невозможно найти защиту ни от внутренних, ни от внешних врагов, либо в автократическом обществе, в котором государь может защитить своих подданных, — каждый останавливался на своем.

Позиция части промосковски настроенных жителей привела к тому, что значительные порубежные территории в конечном итоге отошли к Российскому государству.

Ряд польских источников ещё тогда, в 1514–1515 гг., дали развернутые ответы на вопросы, почему такая мощная и «доблестно защищаемая крепость» капитулировала перед Московитом и почему смоляне предпочли сдаться, а не защищать город до конца. Вину за измену польские хронисты возлагали на «лицемерный в вере русский род» («in fide lubrica Rutheni»), который «предал замок врагу», единоверному Московиту.[175] В 1530-х гг. секретарь королевы Боны Сфорца Станислав Гурский, составляя описание войны «В год Господень 1514-й», собрал все эти объяснения и вложил их в уста Михаила Глинского, который будто говорил смолянам:[176]

1. «Витольд [Витовт — А. Л.] великий князь Литовский, силой отторг замок у Московской земли, и было бы выгодно и справедливо отделиться члену от чужого тела и присоединиться к своему»;

2. «бояре и знатные мужи, коренные жители и уроженцы Смоленской земли — московского рода и одной с ними религии, которая является для разделенной внутри себя нации великой связью для благожелательства и общности, и надо вернуться к своим братьям и родичам, к хорошо относящемуся роду от надменности поляков, от внешнего господства — к естественному и наследственному господину, к почестям и восстановлению отеческих традиций»;

3. «при долгом отсутствии короля нагрянет прусская война с германцами и цезарем, а литовцы немногочисленны, невоинственны и неравны силами для сопротивления Москве, и лучше бы своим собственным решением добровольно передаться в господство Москвы, чем подвергаться превратностям судьбы».

Объяснения современниками смоленской капитуляции были истолкованы Гурским весьма оригинальным способом: он привел их не в качестве причин, а в качестве аргументов, с помощью которых Глинский якобы убеждал гарнизон сдаться на милость великого князя.

Наконец, в качестве четвёртой причины приведём ещё одно свидетельство современника тех событий, на которое впервые указал Е. И. Кашпровский: «К грабежам и жестокостям побуждает власти частию королевская бездеятельность, частию то, что на все это сквозь пальцы смотрит король, который тяготится расследовать истину путем розысков, и если и посылал он кого-либо для расследования, то следователей державцы подкупали и те правды королю никогда не говорили и объявляли, что верх несправедливости, потерпевших виновными. Вот почему люди, с которыми так дурно поступает власть королевская, так легко переходят на сторону московского государя»[177] (выделено мной — А. Л.).

Исходя из вышесказанного, можно поставить под сомнение тезис М. М. Крома о том, что «…если в Смоленске и были сторонники Москвы, то их… следовало бы искать среди городской верхушки, а не среди простонародья».[178] В свете изложенных фактов нам также сложно согласиться с еще одним утверждением историка, будто бы смоляне «в своем большинстве не по доброй воле оказались в 1514 г. под московской властью».[179] Город, как свидетельствуют источники, имел «всё необходимое, чтобы защищаться», — мощные укрепления, гарнизон, вооружение, провиант, однако, у горожан не было главного для обороны — желания обороняться до прихода армии короля. Практически сразу же, с приходом передового полка М. Глинского, начались переговоры о сдаче; чередование переговоров (в ходе которых горожанам были обещаны значительные льготы, а наемникам-жолнерам — высокое жалование) с бомбардировкой в конечном итоге сделали своё дело.

Историк Е. И. Кашпровский предполагал, что жалованная грамота датирована 10 июля, т. е. тем числом, которое отметили публикаторы «Собрания государственных грамот и договоров»[180]. По мнению исследователя, документ был составлен за двадцать дней до капитуляции. Но такое предположение противоречит источникам. Действительно, долгое время велись переговоры М. Глинского с гарнизоном, но во второй половине июля они зашли в тупик, после чего великий князь Василий III решил убедить город сдаться в сочетании с другим средством — артиллерийским обстрелом.

Маловероятно, чтобы вначале составили жалованную грамоту горожанам, а затем подвергли город жестокой бомбардировке, так подробно описанной Архангелогородским летописцем. Поэтому предположение Е. Кашпровского о составлении жалованной грамоты 10 июля следует признать ошибочным.

Ещё Н. М. Карамзин заметил, что грамота «писана 30 или 31 июля, число стерлось, видна только одна черта буквы Л».[181] Вероятно, обсуждение предварительных условий капитуляции, присяги государю и вознаграждения жолнерам началось в первой половине июля — после того, как прошли все сроки сборов «посполитого рушения», а король так и не появился под стенами крепости. На этом этапе переговоров уже обговаривалась возможность сдачи гарнизона. Однако переговоры тянулись, и 29 июня последовала бомбардировка, с целью склонить гарнизон к прекращению сопротивления. На следующий день город открыл ворота, а 31-го была осуществлена торжественная присяга жителей новому государю.

Проведенное исследование показывает, что, с одной стороны, нельзя однозначно говорить о желании всех жителей Смоленска перейти в московское подданство, но с другой стороны, было бы крайностью отрицать наличие среди смолян горожан, симпатизирующих Москве. Численность сторонников и противников присоединения к Русскому государству постоянно менялась и зависела от конкретной военно-политической обстановки.

С капитуляцией Смоленска перед русскими войсками открылась перспектива захвата «днепровского рубежа». 7 августа ко Мстиславлю двинулась рать М. Д. Щени (Щеняева) и И. М. Воротынского. В составе войска находились «князья и бояре смоленские», которые, очевидно, должны были увещевать своих бывших соплеменников о переходе на службу Василию III. М. И. Мстиславский «их встретил и бил челом, чтобы государь князь великий пожаловал, взял его к себе в службу с вотчиною, да и крест воеводам на том целовал со всеми своими людми».[182] Через пять дней присягнули на верность Кричев и Дубровна.

Если эти города сдались при первом появлении русских всадников, даже не пытаясь сопротивляться, как в прежние годы, то Орша держалась против воевод с мая по сентябрь. Это может объясняться тем, что гарнизон Орши был усилен наёмниками Спергальдта, а в трех других городах «жолнеров» не было.

Итак, «днепровский рубеж» был взят. Русские отряды — «загоны» — перешли Днепр и гребёнкой двинулись к друцким полям, занимаясь привычным в условиях средневековой войны делом — разорением территории противника. Но далее события стали развиваться по непредвиденному русской стороной сценарию…

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.120. Запросов К БД/Cache: 0 / 0