Глав: 10 | Статей: 46
Оглавление
Новая книга известного российского историка М.В. Оськина рассказывает о главнокомандующих фронтами Русской императорской армии эпохи Первой мировой войны: Н.В. Рузском. А.Н. Куропагкине. А.Е. Эверте. А.А. Брусилове. Н.Н. Юдениче. Автор детально разбирает успехи и промахи каждого полководца, рассматривает взаимоотношения генералов с политической элитой дореволюционной России и их участие в заговоре и революционных событиях 1917 г.

После Февраля

После Февраля

Как и все прочие высшие начальники российских вооруженных сил, ген. Н.В. Рузский не удержался от критики старого режима, к крушению которого главкосев приложил столь немалые усилия. Причем, если в отношении главкозапа А.Е. Эверта можно говорить о его растерянности перед стремительностью нараставших событий, а в отношении главкоюза А. А. Брусилова — о его популизме в глазах новой власти, то Н.В. Рузский, будучи тесно связанным с заговорщиками, просто выполнял свою новую роль. Выдающийся отечественный военный востоковед ген. А.Е. Снесарев в своем фронтовом дневнике писал по поводу печати, что Рузский «тоже лягает копытами павшего монарха заодно с жидами». И затем: «Рузский (первый предложил государю отречься) тоже старается лягнуть поваленного событиями недавнего вершителя судеб нашей родины»; «Рузский оказался просто талант: [все] перемыслил и [всех] предупредил»{96}.

В одном из своих интервью, данных вскоре после февральского переворота, ген. Н.В. Рузский даже заявил: «Корпусов для усмирения революции отрешившийся от престола царь мне не предлагал посылать по той простой причине, что я убедил его отречься от престола в тот момент, когда для него самого ясна стала неисправимость положения». Тот же тезис генерал Рузский развивал и в последующем — например, в разговоре с членами Государственной думы Н.О. Янушкевичем и Ф.Д. Филоненко. В своем отчете думцы отметили: «Между прочим, из разговора с генералом Рузским выяснилось, что в деле отречения императора от престола он сыграл очень видную роль, что он просто настаивал на этом. И, с другой стороны, еще раньше, до отречения, говорил о необходимости немедленного введения ответственного министерства, так как иначе дело может кончиться очень плохо»{97}. Таким образом, главкосев недвусмысленно дал понять о своей ключевой роли в вопросе отречения от престола императора Николая II. Бесспорно, такое заявление было слишком громким — один только генерал Рузский никогда не сумел бы убедить императора в необходимости отречения. Показательно лишь само заявление главнокомандующего армиями Северного фронта. Впоследствии, в 1918 г., находясь на лечении на Кавказе и оказавшись на территории, контролируемой большевистскими войсками, генерал Рузский попытался исправить свою роль в событиях февраля 1917 г. В беседе с ген. С.Н. Вильчковским, сумевшим добраться к белым, Рузский уже утверждал, что виноват перед императором «не более, чем другие главнокомандующие и во всяком случае менее, чем Алексеев». То есть генерал Рузский попытался поставить себя на одну доску с А.Е. Эвертом и В.В. Сахаровым, которые до последнего момента не желали поддерживать переворот и присоединились лишь после давления Ставки в лице Алексеева, поддержанного как раз Рузским. Поэтому справедлив автор предисловия к сборнику документов об отречении царя, говоря, что «нет сомнения в том, что Рузский действовал в полном контакте с думскими верхами и настаивал на необходимости немедленного отречения».{98}

Первое время Н.В. Рузский продолжал занимать должность главнокомандующего армиями Северного фронта. Очевидно, что после революции главкосев, в связи со своей выдающейся ролью в отречении императора, питал надежды стать Верховным главнокомандующим, хотя во Временном правительстве обсуждались кандидатуры М.В. Алексеева и А. А. Брусилова. В середине марта военный министр А.И. Гучков направил телеграмму в штабы армий и фронтов: «Временное правительство, прежде чем окончательно решить вопрос об утверждении Верховным главнокомандующим генерала Алексеева, обращается к вам с просьбой сообщить вполне откровенно и незамедлительно ваше мнение об этой кандидатуре». Главкозап, главкоюз и помглавкорум, с некоторыми оговорками, но поддержали кандидатуру генерала Алексеева. От ответа уклонился лишь Н.В. Рузский: «По моему мнению, выбор Верховного должен быть сделан волей правительства. Принадлежа к составу действующей армии, высказываться по этому вопросу для себя считаю невозможным». А некоторые генералы поддержали именно кандидатуру генерала Рузского. Так, командарм–6 ген. А.А. Цуриков сообщил: «Генерала Алексеева непосредственно знаю мало. В общем управлении операциями русских армий за последние полтора года трудно усмотреть какой-либо определенный, настойчиво проводимый стратегический план, но чем это обуславливалось и в какой мере к этому причастен генерал Алексеев, судить не имею данных…» Начальник штаба Северного фронта ген. Ю.Н. Данилов отметил, что ген. М.В. Алексеев является «отменным Начальником штаба Верховного главнокомандующего. Но боевой репутации в войсках генерал Алексеев не имеет и имя его среди них популярностью не пользуется». А командарм–1 ген.

A. И. Литвинов заявил напрямую, что «наилучшей комбинацией было бы назначение генерала Рузского Верховным главнокомандующим, а генерала Алексеева его начальником штаба»{99}. Тем не менее Верховным стал Алексеев.

Временное правительство не забыло тех услуг, что были оказаны главкосевом в период падения монархии, а потому ему пока еще доверяли. Все изменилось с отставкой наиболее консервативно настроенных членов правительства — министра иностранных дел П.Н. Милюкова и военного министра А.И. Гучкова. Во время так называемого «Апрельского кризиса», когда потребовался уход конституционных монархистов, параллельно в Пскове происходило совещание высших чинов армии вместе с членами Временного правительства. Здесь-то и выяснилась картина всеобщего развала вооруженных сил страны. В ходе жарких дебатов и взаимных обвинений и Временное правительство во главе с князем Г.Н. Львовым, и Ставка во главе с Верховным главнокомандующим ген. М.В. Алексеевым понесли потери. В частности, в отставку вышел и Н.В. Рузский. На апрельском совещании в Ставке сменивший А.Е. Эверта новый главкозап ген.

B. В. Смирнов и главкоюз А.А. Брусилов выступили за наступление. Этого желало Временное правительство, рассчитывая на дивиденды перед западными союзниками и укрепление позиций внутри страны в случае успеха. Главкосев был против наступательных операций, предлагая ограничиться обороной, что и ускорило его падение. В итоге ген. М.В. Алексеев отдал директиву о подготовке наступления в начале лета.

Новый главковерх сделал все, от него зависевшее, чтобы убрать своего давнего недруга и соперника с высокого поста в действующей армии. Ведь известно, что когда деятели Временного правительства производили опрос высшего генералитета в отношении выбора будущего Верховного главнокомандующего, где кандидатура М.В. Алексеева была первой и практически единственной, Рузский уклонился от ответа. Предлогом к кадровым перестановкам послужила ситуация на фронтах, которая после Приказа № 1 стала катиться к краху дисциплины и обороноспособности. А.И. Деникин, один из ближайших сподвижников ген. М.В. Алексеева, пишет об этом: «Алексеев уволил главнокомандующего Рузского и командующего армией Радко-Дмитриева за слабость военной власти и оппортунизм. Он съездил на Северный фронт и, вынеся отрицательное впечатление о деятельности Рузского и Радко-Дмитриева, деликатно поставил вопрос об их “переутомлении”. Так эти отставки и были восприняты тогда обществом и армией. По таким же мотивам Брусилов [впоследствии] уволил Юденича»{100}.

Освобождение высокого поста немедленно вызвало борьбу за него. После отставки ген. Н.В. Рузского на должность главнокомандующего армиями Северного фронта Гучков хотел провести главнокомандующего войсками Петроградского военного округа Л.Г. Корнилова. У генерала Корнилова вышел конфликт с Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов, требовавшим установления контроля Совета над деятельностью генерала. Дело в том, что Корнилов выступил противником невывода на фронт петроградского гарнизона, который был обещан революционными властями в награду за поддержку действий против монархии и вооруженного восстания в столице, передавшего власть Временному правительству. Теперь военный министр «проталкивал» свою креатуру на пост главкосева.

Назначению Корнилова на место Рузского воспротивился Верховный главнокомандующий ген. М.В. Алексеев. Считая, что на фронте найдутся военачальники и старше Корнилова по чинопроизводству, и талантливее по воинскому искусству, Алексеев угрожал Гучкову своей отставкой. Как говорят исследователи, «в позиции Алексеева не могло быть ничего личного. С Корниловым ему, скорее всего, прежде близко сталкиваться не приходилось… Скорее всего, реакция Алексеева была обусловлена тем, что Корнилова ему откровенно навязывали сверху. Для Алексеева Корнилов был очередным “вундеркиндом”, выскочкой, которые в великом множестве появились уже в первые месяцы революции»{101}. В итоге главнокомандующим армиями Северного фронта стал командарм–5 А.М. Драгомиров. А Корнилов отправился на Юго-Западный фронт на пост командарма–8.

Что же касается ген. Н.В. Рузского, то после своей отставки он некоторое время проживал в Петрограде в качестве уже пенсионера «с мундиром». В столице генерал наносил многочисленные визиты, встречался с коллегами по ремеслу, пытался сделать что-нибудь посильное для остановки крушения армии. Например, 3. Гиппиус 19 июля в своем дневнике записывала, что несколько раз в эти дни видела ген. Н.В. Рузского, который бывал и у нее в гостях: «Маленький, худенький старичок, постукивающий мягкой палкой с резиновым наконечником. Слабенький, вечно у него воспаление в легких. Недавно оправился от последнего. Болтун невероятный, и никак уйти не может, в дверях стоит, а не уходит… Рузский с офицерами держал себя… отечески-генеральски. Щеголял этой “отечественностью”, ведь революция! И все же оставался генералом».

Но и тогда генерал Рузский считался одним из наиболее важных авторитетов в деле ведения войны. Например, 16 июля в Ставке состоялось совещание высшего генералитета с премьер-министром А.Ф. Керенским, посвященное результатам и последствиям провала июньского наступления. На этом Совещании, помимо Керенского и нового Верховного главнокомандующего ген. А.А. Брусилова, присутствовали командующие фронтами (кроме главкоюза Л.Г. Корнилова, наводившего порядок на откатывавшемся к линии государственной границы фронте). Помимо этих лиц в Совещании приняли участие уже отставные, но, как оказалось, все еще необходимые, М.В. Алексеев и Н.В. Рузский.

В начале августа вместе с Брусиловым, вскоре после июльского Совещания потерявшего свой пост и также отправленным в отставку, Н.В. Рузский участвовал в московском Совещании общественных деятелей. Бывший главкосев солидаризировался со своими отставными коллегами — М.В. Алексеевым, А.А. Брусиловым, Н.Н. Юденичем, А.М. Калединым в том, что положение действующей армии безнадежно. В мемуарах Брусилов упоминает, что здесь он последний раз тесно общался с Рузским, так как тот вместе с Калединым обедали у Брусилова. В приятельском кругу генерал Рузский рассказывал об отречении императора и своих действиях в кризисные дни Февраля.

12 октября Н.В. Рузский участвует во «втором совещании общественных деятелей» в Москве. В своей речи он выразил сочувствие арестованному ген. Л.Г. Корнилову и его сторонникам, солидаризировавшись с идеями военной диктатуры и сохранения целостности государства. Также Рузский особенно отметил ген. А.И. Деникина, который до корниловского выступления командовал армиями Западного фронта.

Вскоре после октябрьского переворота, желая поправить здоровье, ген. Н.В. Рузский вместе с покинувшим свой пост в июле месяце командармом–12 ген. Р.Д. Радко-Дмитриевым отправился лечиться в Кисловодск, где неоднократно лечился и до революции. На курорте генералов застала разворачивавшаяся в стране Гражданская война. Распад Кавказского фронта и начало вооруженной фазы Гражданской войны отрезали Рузского от Центральной России. В ожидании порядка генералы переехали в Пятигорск, где, наряду с другими представителями «бывших», были взяты в заложники руководством Кавказской Красной армии. Именно в Пятигорске располагались все советские учреждения на Северном Кавказе.

Широко распространившаяся в Советской России в годы Гражданской войны практика заложничества позволяла на основаниях «революционной законности» уничтожать любого, кого требовалось уничтожить. Прежде всего — представителей старых привилегированных слоев общества. Достаточно только вспомнить, что после покушения Ф. Каплан на жизнь лидера большевиков и председателя Совета народных комиссаров В.И. Ленина в качестве заложников по всей стране были расстреляны тысячи людей, которые не имели никакого отношения ни к теракту, ни к партии эсеров, подобно Каплан. Именно так были расстреляны многие члены императорской фамилии, испытав на себе то, что пришлось на долю оставленного ими императора Николая II и его семьи, расстрелянных в ночь на 17 июля 1918 г. в Екатеринбурге. Такая же судьба ожидала и одного из военачальников, сыгравших выдающуюся роль в крушении российской монархии в феврале — марте 1917 г.

Главнокомандующий Кубанской Советской республикой А.И. Автономов, сам бывший царский офицер, стремясь спасти русскую территорию Кавказа от турецкой оккупации, искал командный состав для своих красноармейских отрядов. Для придания авторитета своему начинанию и привлечения колеблющихся, особенно бывших офицеров, Автономов вел переговоры и с генералами Рузским и Радко-Дмитриевым{102}. Однако вскоре Автономова вызвали в Москву для объяснений, так как Совнарком вел иную политику в отношении оккупации русских регионов войсками Центральных держав, а заложники оказались во власти местного ревкома. Конфликт между советскими командирами стал последним для ген. Н.В. Рузского со товарищи. После мятежа И.Л. Сорокина против большевистской власти на Кавказе находившиеся в Пятигорске заложники, никакого отношения к фельдшеру Сорокину не имевшие, 18 октября 1918 г. были расстреляны. В их числе был и генерал от инфантерии Николай Владимирович Рузский{103}.

В ходе Второго Кубанского похода Добровольческой армии А.И. Деникина красные войска, расположенные на Кавказе, терпели от белых поражение за поражением. В этой обстановке проводились массовые показательные казни. Ставрополь, Минеральные Воды, Пятигорск — все эти курорты стали местами репрессий. Конфликт между командующим Северо-Кавказской Красной армией И.Л. Сорокиным и руководством Кавказского ЦИК, закончившийся 7 октября 1918 г. расстрелом членов последнего, равно как и командира Таманской армии И.И. Матвеева, стал формальным предлогом для уничтожения представителей «бывших». Расстрелам предшествовали предложения генералам возглавить соединения красных войск на Кавказе. После отказа Н.В. Рузский, Р.Д. Радко-Дмитриев и другие в количестве 106 человек были расстреляны на склоне Машука.

Современники в большинстве своем относительно невысоко оценивали ген. Н.В. Рузского как военачальника высшего ранга. Квинтэссенцией характеристики можно привести слова А.А. Керсновского, в своей работе опиравшегося на данные русской эмиграции и личное мнение многих участников Первой мировой войны, в том числе и достаточно высокого уровня, многие из которых воевали под началом генерала Рузского. Керсновский пишет: «Стоит ли упоминать о Польской кампании генерала Рузского в сентябре — ноябре 1914 года? О срыве им Варшавского маневра Ставки и Юго-Западного фронта? О лодзинском позоре? О бессмысленном нагромождении войск где-то в Литве, в 10-й армии, когда судьба кампании решалась на левом берегу Вислы, где на счету был каждый батальон? И, наконец, о непостижимых стратегическому — и просто человеческому — уму бессмысленных зимних бойнях на Бзуре, Равке, у Болимова, Боржимова и Воли Шидловской?»{104} Советские военные ученые, как уже говорилось, также не ставили высоко генерала Рузского.

С другой стороны, существует и резко противоположное мнение, где ген. Н.В. Рузский предстает не просто талантливым полководцем, но едва ли не лучшим из русских главнокомандующих фронтами. Например, тот же великий князь Андрей Владимирович писал о Рузском восторженным образом: «Это было всё… человек с гением. Талант у него, несомненно, был большой. Лодзинская и Праснышская операции будут со временем рассматриваться как великие бои, где гений главнокомандующего проявился вовсю. Не оценили его, не поняли гений и скромность Рузского. Это большая потеря и для фронта, и для России»{105}. Итак, с одной стороны — «лодзинский позор». С другой — «великие бои» под Лодзью. Бесспорно, что если великий князь выражал лишь свое мнение, а также мнение ряда бывших сотрудников Н.В. Рузского, остававшихся в штабе Северо-Западного фронта и при М.В. Алексееве в 1915 г., то А.А. Керсновский в своем мнении имел базу в лице многочисленных участников Первой мировой войны.

Парадоксальным образом, оба мнения по-своему верны. Современный исследователь справедливо считает, что Рузский «обладал высоким стратегическим чутьем и психологическим пониманием ситуации… Ценя в людях их профессионализм, Рузский всегда организовывал работу, которая требовала полной самоотдачи от подчиненных, но не стеснял их в инициативе»{106}. Действительно, в России можно было бы найти полководцев гораздо лучше Н.В. Рузского. Однако в России начала XX века продвижение по служебной лестнице во многом зависело от личных связей внутри высшего генералитета. П.А. Лечицкий, П.А. Плеве, В.Е. Флуг не имели вверху «сильной руки». В то же время Н.В. Рузский являлся выдвиженцем военного министра В.А. Сухомлинова. Представляется, что из креатур генерала Сухомлинова Рузский был еще не худшим вариантом. Поэтому при той системе выдвижения, что существовала в Российской империи, Рузский являлся одним из неплохих экземпляров. Так, выгодное свидетельство о генерале Рузском оставил протопресвитер о. Георгий Шавельский, вспоминая о главкосевзапе периода первой Ставки: «Выше среднего роста, болезненный, сухой, сутуловатый, со сморщенным продолговатым лицом, с жидкими усами и коротко остриженными, прекрасно сохранившимися волосами, в очках. Он, в общем, производил очень приятное впечатление. От него веяло спокойствием и уверенностью. Говорил он сравнительно немного, но всегда ясно и коротко, умно и оригинально; держал себя с большим достоинством, без тени подлаживания и раболепства. Очень часто спокойно и с достоинством возражал великому князю»{107}.

Привычка действовать числом против смелого и инициативного врага, пристрастие к лобовым «мясорубкам», где шел размен крови на металл, предпочтение собственных честолюбивых интересов общему делу — все эти негативные явления были свойственны русскому генералитету в целом. Как представляется, большинство русских военачальников, хорошо зарекомендовав себя на низших постах, впоследствии терялись на более высоких должностях. Кроме того, несомненная образованность и ум, свойственные русским полководцам периода Первой мировой войны, превалировали над волевой частью деятельности военачальника. В итоге такой противник как немцы, имевшие лучшую в мире армию и наиболее подготовленный к современной войне офицерский корпус, могли на равных действовать против любых прочих войск, превосходящих их в количестве. Русская армия не была исключением: австро-венгры и турки в целом выглядели слабее русских, но немцы, бесспорно, превосходили.

Генерал Рузский на протяжении почти всей войны был вынужден драться против немцев (единственное исключение — первый месяц войны на Юго-Западном фронте, выдвинувшем Н.В. Рузского). Поэтому, не отличаясь особенно сильной волей и, как показано выше, находясь под влиянием своего окружения, он не мог не уступать лучшему немецкому полководцу Первой мировой войны — ген. Э. Людендорфу: «Оценка генерала Рузского как полководца неоднозначна. Однако за три года войны он назначался главнокомандующим фронтами, которые воевали против немцев (наиболее сильного противника), и успешно удерживал их. Генерал достиг военных успехов за счет единства ума, таланта, воли и нравственной основы мотивов ратного труда»{108}. Отсюда и неудачи, и большие потери даже при успехах. Были ли бы на его месте лучше другие генералы, бог весть! Второго Скобелева в России, к сожалению, не нашлось. Ведь и тот же А. А. Брусилов дрался, прежде всего, против австрийцев, а Н.Н. Юденич провел всю войну на Кавказском фронте, где немцы были представлены разве что в качестве советников. Это — волевые полководцы. Опять-таки как раз немцы остановили порыв Брусиловского прорыва под Ковелем, когда, казалось, еще немного, и Австро-Венгрия будет выведена из борьбы. Достаточно вспомнить, что все главнокомандующие фронтами после первого месяца войны выдвинулись именно на Юго-Западном фронте. Немудрено, что в такой обстановке Ю.Н. Данилов был прав, когда писал, что Н.В. Рузского уважали и ценили не только в Действующей армии, но и во всей России. Соответственно, генерал Рузский был военным, «несомненно, заслужившим право на звание одного из лучших генералов дореволюционной русской армии»{109}.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.235. Запросов К БД/Cache: 2 / 0