Глав: 10 | Статей: 46
Оглавление
Новая книга известного российского историка М.В. Оськина рассказывает о главнокомандующих фронтами Русской императорской армии эпохи Первой мировой войны: Н.В. Рузском. А.Н. Куропагкине. А.Е. Эверте. А.А. Брусилове. Н.Н. Юдениче. Автор детально разбирает успехи и промахи каждого полководца, рассматривает взаимоотношения генералов с политической элитой дореволюционной России и их участие в заговоре и революционных событиях 1917 г.

Главком на Дальнем Востоке

Главком на Дальнем Востоке

Надо отметить, что Российская империя в начале XX столетия не могла похвастать особенно талантливыми полководцами внутри высшего генералитета. Военная реформа графа Д.А. Милютина и долгий мирный период царствования императора Александра III не позволили выдвинуться вверх тем людям, что могли бы надлежащим образом командовать войсками. Полководцы эпохи Русско-турецкой войны уже ушли в лучший мир или были слишком стары. Поэтому неудивительно, что наилучшей кандидатурой на пост руководителя русской армией в войне против Японии был признан военный министр. После своего назначения ген. А.Н. Куропаткин с горечью писал царю: «Только бедность в людях заставляет Ваше Величество остановить свой выбор на мне». С другой стороны, еще в 1897 г. французский военный атташе заметил, что Куропаткин был «очень умным, очень амбициозным человеком и с хорошей репутацией, мечтавшим поставить свое имя в один ряд с Суворовым и Скобелевым, и готовым на все, чтобы добиться этого»{127}.

Как только стало ясно, что война неизбежна (это стало понятно всем после удара японского флота по Порт-Артуру 27 января 1904 г.), начались поиски полководца для Дальнего Востока. Через несколько дней после японской атаки на Порт-Артур и начала войны военный министр представил императору доклад, в котором представил собственное видение будущей кампании на Дальнем Востоке. Первая фаза — установление господства на море. Вторая фаза — оборона в Маньчжурии до тех пор, пока не будет достигнуто численное превосходство русской Маньчжурской армии над противником на континенте. Третья фаза — переход в наступление и разгром японских сухопутных сил в Китае и Корее. Четвертая фаза — вторжение в Японию и ее оккупация. Очевидно, ясность плана и величайший оптимизм побудили царя при выборе будущего командующего Маньчжурской армией остановить свой выбор как раз на военном министре.

Однако в России того времени все было не так просто. Дворцовые связи и родственность с императорской фамилией играли свою роль. Главнокомандующим всеми вооруженными силами на Дальнем Востоке являлся наместник адмирал Е.И. Алексеев — внебрачный сын императора Александра II, поэтому военному министру пришлось считаться с этим человеком. Дабы не мешать командованию, А.Н. Куропаткин назначался командующим сухопутными войсками в Маньчжурии с правом самостоятельно сноситься с императором и правительством. Но в любом случае двойное соподчинение в руководстве войсками не могло не иметь многочисленных негативных сторон в управлении армией на театре военных действий. Если же учесть, что Алексеев и Куропаткин терпеть не могли друг друга, так как Куропаткин справедливо полагал Алексеева бездарностью, в то время как Алексеев считал Куропаткина выскочкой, то оба штаба отдавали войскам свои приказы, часто противоположного свойства, и это сказалось на ходе войны.

По выбору А.Н. Куропаткина должность начальника штаба Маньчжурской армии занял ген. В.В. Сахаров, генерал-квартирмейстера — ген. В.И. Харкевич. Выбор начальника штаба обусловливался сложными перипетиями внутри русского генералитета, а именно — военное министерство от Куропаткина принял ген. В.В. Сахаров — брат начальника штаба Маньчжурской армии. Исследователи пишут: «Алексеев на все свои планы получал одобрение царя. Куропаткин шел против штаба главнокомандующего, прикрываясь авторитетом военного министра, который всегда стремился поддержать своего брата — начальника штаба Маньчжурской армии. Трения и взаимное подсиживание отрицательно влияли на деятельность русского командования в Маньчжурии»{128}. Характерно, что А.Н. Куропаткин взял в помощники Сахарова именно поэтому, так как в целом тот доверием главнокомандующего не пользовался. После проигранной Мукденской операции смещенный на должность командующего 1-й Маньчжурской армией Куропаткин взял к себе начальником штаба А.Е. Эверта, а В.В. Сахаров был снят со своего поста.

В свою очередь, генерал Харкевич являлся исследователем и популяризатором опыта Отечественной войны 1812 г. Намереваясь вести войну против Японии по образцу 1812 г., А.Н. Куропаткин и не мог подобрать себе иного помощника. Достижение численного превосходства, чтобы иметь возможность «задавить противника массой», на дальневосточном театре военных действий предусматривалось не ранее, чем через полгода после начала войны и перебросок войск. В первые полгода войны в Маньчжурию возможно было доставить не более 20 тыс. чел. в месяц. Поэтому отступление в глубь Китая, от китайско-корейской границы (Корея оккупировалась японцами) чуть ли не до Харбина, по мысли генерала Куропаткина, должно было измотать японцев. Тот факт, что китайцы являются нейтралами и будут поддерживать скорее ту сторону, которой будет сопутствовать успех, в отличие от 1812 г., где каждый шаг французов в глубь России вызывал новый всплеск народной партизанской войны, почему-то Куропаткиным не учитывался.

Выбор А.Н. Куропаткина на пост командующего Маньчжурской армией приветствовался армией и обществом. В войсках знали, что Куропаткин сделал свою карьеру доблестью и умом, а не прислуживаньем на паркетах столичных учреждений, как то нередко бывало в России. Общество ценило как такт и административный талант военного министра, так и его репутацию наследника Скобелева. Правда, здесь была одна оговорка. В свое время М.Д. Скобелев говорил Куропаткину: «Помни, что ты хорош на вторые роли. Упаси тебя Бог когда-нибудь взять на себя роль главного начальника, тебе не хватает решительности и твердости воли. Какой бы великолепный план ты бы ни разработал, ты никогда его не сумеешь довести до конца». Белый генерал прекрасно разбирался в людях. И здесь он оказался прав: насколько хорош А.Н. Куропаткин был в роли начальника штаба, настолько же отвратителен он оказался в качестве главного военачальника. Уже современники проводили известную параллель с Наполеоном и его многолетним начальником штаба маршалом А. Бертье. Но Бертье не претендовал на то, чтобы получить в командование самостоятельную группировку, хотя он и был маршалом. Зато именно этого человека — надежного исполнителя — не хватило Наполеону под Ватерлоо. Куропаткин же, очевидно, жаждал показать себя и на должности командующего на театре войны. Экзамен был ему предоставлен и не выдержан.

Одной из негативных особенностей руководства войсками со стороны ген. А.Н. Куропаткина был опыт туркестанских походов. В Туркестане командиры обычно командовали небольшими отрядами даже в самых крупных экспедициях. Например, в ходе броска за Балканы зимой 1878 г. М.Д. Скобелев имел под своим началом не менее 15 тыс. штыков и сабель, но тогда он подчинялся вышестоящим командирам. Зато в совершенно самостоятельной Ахалтекинской экспедиции для штурма Геок-Тепе Скобелев сумел сосредоточить не более 7 тыс. чел., больше у него просто не было. Поэтому командующие имели возможность лично вмешиваться в любые вопросы вверенных им войск. Так привык действовать и А.Н. Куропаткин, отличавшийся личной храбростью, но боявшийся брать на себя ответственность за жизни тысяч людей, хотя без этого не может быть полководца: «то мужество, которое лежит в основе решительности, отлично от мужества в отношении личной опасности. Первое — мужество, позволяющее действовать, несмотря на недостоверность данных, мужество в принятии на себя ответственности, моральное мужество, мужество разума. У людей, имеющих такого рода мужество, по меткому замечанию Клаузевица, всякий иной страх побеждается страхом перед колебаниями и медлительностью»{129}.

Но в Маньчжурии под началом генерала Куропаткина оказались десятки, а затем и сотни тысяч людей. В таких условиях личное вмешательство полководца только нервировало низших командиров и приводило к управленческому хаосу — «хаосу компетенций». Тем не менее А.Н. Куропаткин, не осознав, что Русско-японская война имеет иной характер, весь период своего командования вмешивался в полномочия командиров. Например, в сражении 22 марта 1904 г. под Тюренченом начальник Восточного отряда, имевший задачей не допустить переправы через пограничную с занятой японцами Кореей реку Ялу 1-й японской армии ген. А. Куроки, ген. М.И. Засулич был должен консультироваться с Куропаткиным даже по вопросам перемещения артиллерийских батарей. Зачем же тогда был нужен сам генерал Засулич, если каждой пушкой руководил лично командующий? Итог закономерен: задерганный Засулич не решился ввести в бой всех своих сил, исчисляемых в 20 тыс. штыков и сабель при 62 орудиях и 8 пулеметах. В результате не более 6 тыс. русских солдат и офицеров дрались против 35 тыс. японцев при 130 орудиях. Потери русских насчитывали почти 2,8 тыс. чел. и 22 орудия, противник потерял 1 тыс. Первое же сражение закончилось поражением. Теперь ген. А.Н. Куропаткин получил возможность осуществлять свой план отступления в Северную Маньчжурию.

Поражения под Вафангоу (1–2 июня) и Дашичао (11 июля) показали, что русские намереваются не столько сражаться, сколько отступать даже при меньших потерях и еще не исчерпанном потенциале. Это отступление проводилось по прямым приказам Куропаткина, имея задачей исполнение заранее принятого пассивного оперативно-стратегического планирования на первом этапе военных действий. Начавшаяся осада Порт-Артура, отрезанного 3-й японской армией ген. М. Ноги от главных сил Маньчжурской армии, лишь подтвердила данное предположение. Оставление Южной Маньчжурии после боев на Янзелинском перевале и Хайчене позволило японцам укрепить свой растягивавшийся тыл. Несмотря на то, что уже в июне Куропаткин вполне мог сосредоточить против японцев равные силы, он продолжал отступать. Успешные оборонительные бои заканчивались приказом на отход, после чего очередное сражение заканчивалось поражением. К счастью, после каждого следующего успеха японцы не преследовали отступавших русских, что позволяло сохранять силы.

Наконец отступление должно было завершиться. Командующий Маньчжурской армией с самого начала войны рассчитывал дать японцам генеральное сражение в районе Ляояна, разгромить противника и, перейдя в контрнаступление, деблокировать Порт-Артур и сбросить врага в Желтое море. В частности, генерал Куропаткин заявил: «От Ляояна я не уйду, Ляоян — моя могила». В связи с тем, что первоначально предполагалось измотать противника оборонительными боями, А.Н. Куропаткин распорядился создать мощные рубежи обороны на подступах к Ляояну. К этому времени русские уже получили существенный перевес в Маньчжурии. К августу русские силы насчитывали до 160 тыс. штыков и сабель при почти 600 орудиях. Японские войска маршала И. Ойямы — около 130 тыс. при почти 500 орудиях. Казалось, что час реванша пробил.

В завязавшемся 11–20 августа гигантском по тем меркам Ляоянском сражении атаки японцев были отражены по всему фронту с громадным для наступавшей стороны уроном. Войска ожидали приказа о переходе в контрнаступление. Однако командующий ген.

A. Н. Куропаткин, воспользовавшись тем, что 1-я японская армия обошла русский фланг, приказал отходить. В ночь на 21 августа русская Маньчжурская армия, одержав ряд успехов в оборонительной фазе операции, отказалась от продолжения борьбы и отступила. Единственная тому причина — воля командующего, так как объективных поводов к отступлению не было. Ведь и против 1-й японской армии русские сосредоточили двойные силы.

Под Ляояном японцы потеряли свыше 24 тыс. чел. — около 20% общего состава японской армии. Русские потеряли 17 тыс. — 9%. То есть русские должны были продолжать сражение и побеждать. Ведь теперь численное превосходство русских еще более увеличилось. Однако проигравшей генеральное сражение стороной оказались именно русские. Как отмечает современник, А.Н. Куропаткин «под влиянием рапортов баронов Бильдерлинга и Штакельберга, а также ген. Зарубаева, отошел от Ляояна как раз в тот момент, когда даже при самом малом с его стороны усилии воли решительная победа русских не подлежала никакому сомнению». Сражение было проиграно исключительно потому, что «командир одной из сторон признал себя побежденным»{130}. Вот он — личностный фактор в истории. Жаль, что перед войной в своих рапортах и докладах императору военный министр не указывал, какое именно численное преимущество он должен иметь над врагом. Полуторное, которое сложилось к исходу Ляоянской оборонительной операции, уже признавалось недостаточным.

Командующий, проигравший сражение только по собственной прихоти, тем не менее пытался сделать «хорошую мину при плохой игре». В отчетах императору Николаю II генерал Куропаткин пытался представить Ляоян как чуть ли не Бородино, после которого следует еще немного отступить, а затем победить. Но даже военный министр

B. В. Сахаров назвал Ляоян поражением, что было правдой. Правда, это еще не предел; впоследствии и такое «объяснение» будет превзойдено. Так, что касается Мукденского сражения, которое участники войны единодушно почитают за разгром, не закончившийся катастрофой лишь потому, что японцы не стали преследовать расстроенные и подчас бегущие на север русские войска, то Куропаткин ставил себе в заслугу, что он продержался под Мукденом один лишний день. Куропаткин полагал, что отступление должно было бы начаться на день раньше, и тогда, мол, не было бы разгрома. О том, что война ведется на победу, генерал уже вообще не упоминал. А именно он писал: «Относительно Мукденского боя будущие историки, вероятно, будут ставить мне в упрек не малое упорство в ведении дела, а слишком большое при сложившейся обстановке… Отступи мы 24 февраля, вероятно, армии отошли бы в полном порядке, не только не оставив в руках японцев трофеев (кроме раненых), но мы могли бы увезти с собой довольно значительное число пленных японцев, два орудия и несколько пулеметов». Что тут сказать? При данной логике можно было бы и без боя отступать к Москве и Санкт-Петербургу и, естественно, что на этом пути вынужденные закрепляться японцы доведут до Европейской России максимум десять тысяч штыков, с которыми тогда можно будет легко расправиться. И главное — никаких трофеев врагу!

Уже с конца июля месяца русские перестали уступать противнику в численности. К началу августа 1904 г., еще перед Ляояном, русские имели 150 000 штыков и сабель при 673 орудиях против 110 000 штыков и сабель при 484 орудиях у японцев. Спрашивается: куда же еще больше превосходства? На какой же недостаток сил постоянно жаловался А.Н. Куропаткин, отсылая в Санкт-Петербург свои депеши? С его точки зрения, такого превосходства было недостаточно. Например, после войны он писал: «Если бы мы располагали с начала военных действий хотя бы одним воинским поездом более, мы ко времени боев под Ляояном успели бы сосредоточить к этому пункту 1-й армейский и 6-й Сибирский корпуса, а располагая лишними шестьюдесятью батальонами, разбили бы японцев»{131}.

60 батальонов — это примерно 50 тыс. штыков. Иными словами, полуторного превосходства в силах ген. А.Н. Куропаткину было мало; требовалось не менее чем двойное превосходство. Так, конечно, воевать можно. Но вот японцы почему-то не смущались своей численностью и смело шли вперед. И одерживали победы над отчаянно дравшимися русскими войсками, руководимыми нерешительным и всего опасавшимся полководцем. Неудивительно, что если против учеников-японцев А.Н. Куропаткин считал необходимым иметь двукратное превосходство в числе войск, то против учителей-немцев спустя десять лет он будет требовать уже не менее как трехкратного превосходства. Летом 1916 г. ген. А.Н. Куропаткин в должности главнокомандующего армиями Северного фронта будет иметь двукратное превосходство в силах над противостоявшими немцами, однако на наступление так и не отважится. Эпоха «колониальных генералов» дала России не только Скобелева, призывавшего, по примеру генералиссимуса А.В. Суворова, воевать не числом, а умением, но и требовавшего 2–3–4-кратного превосходства в силах над противником Куропаткина.

Одним из признаков того, что Ляоян якобы не стал проигранным сражением, по словам командующего русской армией, стала четкая и стройная организация отхода. Опять-таки цель войны — поражение противника — подменялась тем, что главное — это не потерпеть сильного поражения. Такая позиция в период Первой мировой войны станет присуща многим русским военачальникам, «научившимся» этому у Куропаткина в Маньчжурии. Теттау пишет: «То обстоятельство, что русская Маньчжурская армия после поражения, нанесенного ей под Ляояном, отступила не расстроенной, сохранив внешний порядок, послужило к тому, что ген. Куропаткину стали приписывать какой-то особый талант “мастера отступательных походов”. Такое признание за ген. Куропаткиным, не сумевшим проявить талантливость в боях с противником, и не пользовавшимся особым счастьем войны, какого-то особенного таланта предохранения своих войск от расстройства после полученных поражений, кроется главным образом в превратном понимании обстановки»{132}.

Здесь проблема сложнее, чем кажется. У Куропаткина отсутствовала та воля, что дает полководцу решение на перелом хода сражения, если не всей войны. Взять тот же Ляоян. В ходе операции русские войска успешно отразили все атаки противника, а против обходящей группы генерала Куроки сосредоточили превосходящие силы, тем самым закрыв японцам перспективу развития обходящего маневра. Но как только встал вопрос об атаке, Куропаткин спасовал и приказал отступать. Личная смелость Куропаткина была налицо, что отмечается всеми участниками войны и ее исследователями. Время от времени А.Н. Куропаткин вместе со штабом появлялся где-либо вблизи от частей, ведших бой, и непременно на белом коне, пытаясь подражать М.Д. Скобелеву. В боях Куропаткин всегда держался уверенно и бесстрашно, что придавало сил колебавшимся военачальникам. Кроме того, «в Маньчжурии всякий офицер знал, где ночует Куропаткин»{133}. Это также придавало уверенности офицерскому корпусу.

Во время войны наблюдательный пункт Куропаткина всегда находился по крайней мере в зоне артиллерийского огня противника. В последние дни операции на Шахэ, когда русский центр прогибался от японских ударов, командующий лично возглавил контратаку одного из пехотных полков. Но вот смелости полководца не было, о чем прекрасно сказал А.А. Керсновский: «Генерал Куропаткин обладал лишь низшей из воинских добродетелей — личной храбростью. Храбрость может считаться достоинством лишь применительно к нижнему чину. От офицера, тем более от старшего начальника, требуется уже нечто гораздо большее. Офицер так же не смеет не быть храбрым, как не может не быть грамотным: это качество в нем подразумевается. Суворов формулировал это ясно, кратко и исчерпывающе: “Рядовому — храбрость, офицеру — неустрашимость, генералу — мужество”… Куропаткину (и больше, чем другим) не хватало “мужества” в суворовском понятии этого слова. Отличный администратор, генерал Куропаткин совершенно не был полководцем и сознавал это. Отсюда его неуверенность в себе»{134}.

В ходе Ляоянского сражения вновь проявилась та особенность стиля командования, о которой уже говорилось выше. Это — вмешательство командующего в самые мелкие приказания подчиненных командиров. При этом мелочные распоряжения А.Н. Куропаткина, впрочем, не носили твердого и категорического характера. Тем самым, несмотря на то, что фактически всем он распоряжался лично, ответственность всегда могла быть возложена на того или иного подчиненного командира. Поэтому, уже вскоре командармы и комкоры даже ничего и не предпринимали без санкции ген. А.Н. Куропаткина, а тот жаловался на недостаток инициативы у своих подчиненных. Но кто же начисто отбивал эту инициативу?

Поражение под Ляояном вызвало недовольство в России. Исходя из этого, в сентябре 1904 г. ген. А.Н. Куропаткин издал приказ, где утверждал: «Пришло для нас время заставить японцев повиноваться нашей воле, ибо силы Маньчжурской армии ныне стали достаточны для перехода в наступление». Началась подготовка к наступлению, организовать которое командующий вновь не сумел. Наступательная операция на реке Шахэ 23 сентября — 4 октября не закончилась ничем, кроме больших потерь. Русские потеряли почти 45 тыс. чел., японцы — 27 тыс.

Что касается подготовки наступления, то перед его началом штабом командующего был издан документ под названием «Указания начальникам частей Маньчжурской армии от ротного до сотенного командиров и всем начальникам штабов». Здесь в очередной раз проявилась величайшая осторожность Куропаткина, стремившегося не столько победить, сколько не допустить поражения. «Наставления» говорили: «Сблизившись с противником, надо не спешить, кроме особо простых случаев, атакою его, пока разведкой конницей, охотниками и даже боем передовых частей не будет выяснена позиция, занятая противником, ее фланги, и примерно определены силы противника. Надо при этом помнить, что японцы весьма смело удлиняют свои фланги даже при небольших силах, занимая иногда на большом протяжении командующие сопки…»{135} Что могли сделать при таких указаниях даже и те командиры, что все-таки пытались рисковать, лишь бы выиграть бой?

При всем том командующий продолжал импонировать войскам. Во-первых, это зависело от простого обращения командующего с людьми. Военный врач вспоминал: «Однажды в наш госпиталь неожиданно приехал Куропаткин. Черные с сединою волосы, умный и твердый взгляд на серьезном, сумрачном лице, простой в обращении, без тени бурбонства и генеральства. Единственный из всех здешних генералов, он безусловно импонировал. Замечания его были дельны и лишены самодурства»{136}. Во-вторых, в уме ему никто не мог отказать — не хватало именно воли полководца. Что же касается второй главной составляющей полководческого дара — ума, то генералу Куропаткину не хватало гибкости ума. Между тем современная война требует немедленного и порой рискованного реагирования командира на изменение обстановки. В-третьих, подавляющее большинство высших русских генералов ничуть не были лучше.

Главным же «козырем» А.Н. Куропаткина, в какой-то степени (по крайней мере в глазах войск) оправдывавшим неудачи, являлось его формальное подчинение наместнику. Хотя командующий Маньчжурской армией фактически руководил войсками без указаний штаба адмирала Алексеева, но ссылаться на его вмешательство всегда было возможно. В октябре 1904 г. Алексеев отправился в Россию, а пост номинального главнокомандующего был упразднен. В связи с разрастанием числа войск, которые все прибывали и прибывали на Дальний Восток, Маньчжурская армия была разделена на две. А.Н. Куропаткин, получив статус главнокомандующего, продолжал непосредственно возглавлять 1-ю Маньчжурскую армию. Во главе 2-й Маньчжурской армии, еще только формировавшейся, был поставлен ген. О.К. Гриппенберг, до того командовавший Виленским военным округом.

Таким образом, с начала 1905 г. генерал Куропаткин уже не мог ни на что пожаловаться. В силах и средствах он не уступал врагу. Алексеева уже не было, и никто не стеснял его действий. Наступило единоначалие. А итог — новые поражения под Сандепу и Мукденом, оказавшиеся тяжелее предыдущих. Оказалось, что ссылки на какие-то объективные провалы в управлении войсками несостоятельны. Первым виновником поражений выступал сам генерал Куропаткин. Чем дальше, тем больше его популярность падала не только в России, но и в войсках: «Разочарование было особенно сильно потому, что до тех пор вся Россия верила в Куропаткина как в главного сподвижника легендарного “белого генерала”. Русская же армия сверх того видела в нем своего человека, вышедшего из трудовой армейской среды, сделавшего карьеру под пулями, а не в петербургской канцелярии или дворцовой прихожей»{137}.

В отношении способа ведения боя надо сказать, что А.Н. Куропаткин имел такую особенность стиля управления, как образование сборных импровизированных штабов. Например, во время обхода Мукдена с правого фланга 3-й японской армией для противодействия Куропаткин сформировал сводный отряд генерала Лауница. В этот отряд вошли 51 батальон, 21,5 сотни, 132 орудия, принадлежавшие составу различных 3 армий, 11 корпусов, 16 дивизий и 43 полков. В итоге «штабу отряда приходилось сноситься с таким количеством частей, что это было физически невозможно. Части не были спаяны воедино совместной подготовкой, службой; начальники не знали своих подчиненных, подчиненные — своих начальников. Начальник отряда не знал боевой характеристики своих случайных подчиненных, чтобы распределять между ними задачи, соответственно их качествам. Чужие друг другу части не чувствовали потребности стремиться к взаимной выручке и жертвовать частными интересами во имя общей цели»{138}.

Пагубная «отрядность» не будет изжита и впоследствии. Еще в начале 1916 г., по истечении полутора лет Первой мировой войны, не только А.Н. Куропаткин, но и его верный сподвижник и ученик А.Е. Эверт не будут стесняться создавать сводные отряды, предназначавшиеся для решительной атаки. Дело дойдет до того, что Ставке придется официально запрещать создавать импровизированные отряды. Спрашивается: почему же не был осмыслен опыт Русско-японской войны, где негатив таких отрядов уже проявил себя в полной мере? Это явление стало одной из существенных причин потери управления: все командиры командовали сводными частями и часто разыскивали вверенные им войска, вместо того, чтобы командовать своими сражавшимися подразделениями. В ходе отступления управление еще более усугублялось, так как части вдобавок еще и перемешивались в кашу. Например, ген. Л. Соболев сообщал военному министру, что «за все время войны я одни сутки, и то не полные, имел в своих руках корпус в полном составе».

Штаб главнокомандующего стремился контролировать все войска без исключения, устанавливая мелочную опеку над каждым соединением. Прежде всего, каждый генерал должен был постоянно отсылать командующему телеграммы о своем положении, а тот своеобразно отвечал помощью, раздергивая резервы, которых, например, под Мукденом и так фактически не было. Перетасовка же войск только ухудшала положение, так как оставляла без резервов сначала командиров корпусов, а потом и самого главкома. Во-вторых, устанавливая такой контроль, Куропаткин старался проверять и перепроверять информацию посредством получения ее из нескольких источников. Причина тому — недоверие к высшим генералам и неверие в их силы и возможности. Один из таких начальников, командир кавалерийского отряда, вспоминал: «Во многом здесь надо считаться с обычаем, принятым у нас, когда командующий сносился непосредственно с младшими начальниками, помимо старших». В итоге создавалось двойное и тройное соподчинение как «результат вмешательства командующего армией в такие мелочи, как распределение и указание батальонов, рот и сотен…»{139} Жаль, что некому было контролировать деятельность самого Куропаткина. Ведь в ходе того или иного сражения многие начальники стремились продолжить бой, в том числе и наступательными действиями. Наиболее ярко это проявилось под Ляояном, когда войска еще верили в своего командующего, а моральный дух людей находился на недосягаемой для той войны высоте. Однако же генерал Куропаткин отступал от рубежа к рубежу. Постоянные приказы на отход, в том числе и после успешных боев, наряду с вмешательством А.Н. Куропаткина в распоряжения генералитета привели к пассивности командиров, а значит, и всей армии. Зато после войны Куропаткин пытался оправдаться ссылками на недостаток инициативы у своих подчиненных.

После отставки адмирала Е.И. Алексеева было решено разделить Маньчжурскую армию на три армии. А.Н. Куропаткин занял должность главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами, действующими против Японии на Дальнем Востоке, а пост командарма–1 принял ген. Н.П. Линевич — ветеран войны против Китая в 1900 г. Эта реорганизация побудила военное ведомство выслать на Дальний Восток массу офицеров Генерального штаба всех уровней. В итоге на театр военных действий прибыли все те офицеры, что станут главнокомандующими фронтами в период Первой мировой войны. В составе 5-й стрелковой бригады на фронт прибывает будущий главнокомандующий Кавказским фронтом, а ныне командир 18-го стрелкового полка Н.Н. Юденич. Начальником штаба 2-й Маньчжурской армии становится начальник штаба Виленского военного округа Н.В. Рузский. Должность генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии занял заслуженный ординарный профессор Николаевской академии Генерального штаба М.В. Алексеев. Наконец, генерал-квартирмейстером полевого штаба главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами, действующими против Японии на Дальнем Востоке (то есть самого А.Н. Куропаткина) стал начальник штаба 5-го армейского корпуса А.Е. Эверт. Из будущих главкомов 1916 г. лишь ген. А.А. Брусилов не участвовал в Русско-японской войне, занимая в это время должность начальника Офицерской кавалерийской школы.

23 декабря 1904 г. после многомесячной геройской обороны пал Порт-Артур. Это означало, что в ближайшем времени против русских Маньчжурских армий будет переброшена 3-я японская армия М. Ноги, осаждавшая русскую крепость-порт. Желая воспользоваться пока еще существующим перевесом в силах, А.Н. Куропаткин предпринимает попытку наступления, получившего наименование сражения под Сандепу. В ходе боев 12–16 января русские атаки были успешно японцами отражены. Немалую роль в неуспехе опять сыграли распоряжения главнокомандующего. Что касается сражения под Сандепу, то советский исследователь пишет: «Особенно замечательны три распоряжения главнокомандующего: 1) запрещение 2-й армии переходить линию Хегоутай — Датай — Ханьмантай — Саньцяцза; 2) оповещение всех офицеров, что предстоит не общая атака неприятеля, а лишь овладение его передовыми позициями; 3) запрещение командующему 2-й армией пользоваться его же собственным резервом: Сводно-Стрелковым и 10-м армейским корпусами»{140}. Иными словами, атаковала врага одна только 2-я армия Гриппенберга. Вмешательство главкома не позволило Гриппенбергу ввести в бой резервы в тот момент, когда наметился перелом в бою за Сандепу. Также 16 января, когда укрепленная деревня Сандепу была уже охвачена русскими частями, Куропаткин приказал отступать. Командарм–1 ген. Н.П. Линевич 3 февраля записывал в своем дневнике: «Очень удрученным я нашел Куропаткина. Он исхудал, поседел, осунулся, и хотя еще не теряет энергии… Он как-то сжался в себе, утратил распорядительность…»{141}

Отсутствие успеха, деморализация войск и штабов, порочность управления войсками — все это способствовало росту взаимного недоверия в среде высшего генералитета. Не доверяя своим же ближайшим помощникам на постах начальников корпусов и командующих армиями, главнокомандующий создал такую систему отчетности, при которой штаб А.Н. Куропаткина в обязательном порядке получал ту же самую входящую информацию, что получали более низшие начальники от своих подчиненных. Не только в ходе боев, но и в периоды затишья Куропаткин отдавал войска приказания через головы командармов. В то же время штабисты, делая донесение командарму, в обязательном порядке должны были отправлять копию и Куропаткину. Выходило, что штабы и войска порой выполняли противоположные приказания и распоряжения. Еще хуже становилось, когда часть штабных работников, видя бессилие командармов и комкоров, предпочитала иметь дело с главнокомандующим, который, разумеется, чем больше погрязал в текущих малозначительных деталях, тем больше терял управление и реальный контроль над ситуацией.

Большие потери в людях и технических средствах ведения боя привели к постоянному фактору перестраховки в деятельности главнокомандующего. Так, под Мукденом, как известно, тяжелые орудия были еще до боя (19 февраля) сняты со своих позиций и отправлены в Телин. Причина тому проста — боязнь потерять орудия, так как это считалось позором, а гибель пехоты без артиллерийской поддержки — геройской доблестью. Вышло, что пехотные соединения отбивали атаки противника, поддерживаемого артиллерийскими ударами.

Бесспорно, что причины поражения Российской империи в Русско-японской войне лежат гораздо глубже, чем деятельность одного человека, пусть и главнокомандующего. Исследователи говорят, что японское командование было получше русского, но не принципиально. Как представляется, находись во главе русской армии хороший полководец, по примеру М.Д. Скобелева, и война закончилась бы совсем иначе, хотя объективно русская военная машина находилась тогда в застое, в то время как японская — вырастала на глазах. А.Н. Куропаткин же не только не исправил многочисленный негатив русской системы, но и усугубил его своим командованием. Поэтому в какой-то степени верно мнение барона Теттау: «Поворот счастья войны возможен был бы лишь тогда, если бы причинами понесенных поражений ген. Куропаткин признал свои собственные ошибочные меры, свою собственную злосчастную отступательную стратегию, и решился бы вследствие этого положить конец отступлениям, стремясь всеми силами вырвать инициативу из рук противника… Но такого самосознания у ген. Куропаткина не было, и точно так же русский полководец не хотел признавать, что его постоянные отступления подрывают нравственные силы армии»{142}.

Единственное, что удалось сделать русскому командованию, так это сохранить войска, постоянно наращивать армию, и к моменту заключения мира иметь армию, почти вдвое превышавшую японцев по численности. После войны, пытаясь оправдаться, Куропаткин утверждал, что японцы не разбили Россию на суше, так как в борьбе в Маньчжурии приняла участие лишь треть русских вооруженных сил. Но ведь и при этом русские войска почти вдвое превосходили японцев по количеству сил. Сколько же войск хотел бы видеть под своим началом ген. А.Н. Куропаткин, чтобы дать родине победу? Зачем же постоянно ссылаться на моральный фактор, если известно, что победоносный ход войны уже сам по себе дает войскам высочайший моральный подъем. И если заключение о том, что в моральном отношении Россия не была готова к войне против Японии, то почему же командующий не смог обеспечить тот единственно возможный для локального и далекого от жизненных интересов нации конфликта духовный подъем, что могли дать победы?

В ходе 2-недельного Мукденского сражения 12–24 февраля 1905 г. русская армия потерпела поражение. При этом это было не поражение по типу предыдущих, когда русские оставляли свои позиции по приказу свыше. Теперь оно обратилось в разгром, близкий к катастрофе. Русские потеряли 90 тыс. чел., в том числе более 30 тыс. пленных. Потери японцев — 70 тыс. Японцы не преследовали, что позволило отступавшим русским отойти без еще больших жертв. Если 1-я Маньчжурская армия отошла, как и раньше, в полном порядке, то 2-я и 3-я армия чуть ли не бежали. Преследуй японцы — и эти две русские армии погибли бы практически полностью. За эти несколько дней Мукденской операции А.Н. Куропаткин совершенно поседел.

Только теперь даже в инертном Санкт-Петербурге стало ясно, что такой полководец, как Куропаткин, не годится. После проигранной Мукденской оборонительной операции император Николай II собрал совещание старейших генералов, на котором присутствовали Драгомиров, Гродеков, Комаров и Рооп. Был поставлен вопрос о смене Куропаткина и назначении нового главнокомандующего. Были выдвинуты две кандидатуры — великого князя Николая Николаевича и командарма–1 ген. Н.П. Линевича. После обсуждения было решено вверить командование Линевичу. В свою очередь, Куропаткин умолял царя оставить его в действующей армии, так как бывший главком вполне обоснованно считал себя не хуже собственных командармов. В результате А.Н. Куропаткин и Н.П. Линевич поменялись местами — Куропаткин перешел на должность командующего 1-й Маньчжурской армией. В случае же, если бы пост главнокомандующего занимал великий князь Николай Николаевич, генерал Куропаткин предполагался на пост его начальника штаба.

По окончании войны император Николай II, не желавший видеть неудачливого полководца, предписал ему возвращаться на родину из Маньчжурии морем через Владивосток, чтобы заодно наблюдать за порядком отправления части демобилизованных солдат по домам (Транссибирская магистраль не могла справиться с потоком перевозок), а затем — отправиться в имение. Через министра двора графа В. Фредерикса ген. А.Н. Куропаткин добился отправки железной дорогой, но вместо столицы он все равно был вынужден уехать в свое имение Шешурино в Псковской губернии.

Поражение России в Русско-японской войне было настолько обидным и неожиданным, что впоследствии многие считали, что победа Японии была объективно неизбежна. А раз так, то приоритет сохранения людей перед необходимостью победы, которая не может не даваться в современной войне иначе как большой кровью, был выбран правильно. Например, великий русский ученый Д.И. Менделеев считал, что главная ошибка в Русско-японской войне — это посылка 2-й Тихоокеанской эскадры вице-адмирала З.П. Рожественского в Цусиму, а вот «осторожно-медлительный образ действий А.Н. Куропаткина был верным, и все дальнейшие события правильность его совершенно подтверждают. До скопления наших сил в надлежащем количестве и до наступления явных следов ослабления противника лучше всего было действовать именно так, как вел дело А.Н. Куропаткин. Его преемник удержал с должным благоразумием ту же систему, и если Портсмутский договор вышел успешным, а главное, своевременным, то первую причину этого должно искать в А.Н. Куропаткине. Если бы задорная спешливость, определившая посылку флота, лишенного опыта и береговой поддержки, не была вызвана состоянием умов, можно было бы ждать еще и не такого мира… надо только Бога благодарить за то, что Линевич придерживался, по существу, начал А.Н. Куропаткина»{143}.

На первый взгляд логика Д.И. Менделеева безупречна, но здесь следует учитывать внутреннее состояние Российской империи в начале XX столетия. Процесс разложения феодальной монархии и борьба окрепшей буржуазии за политическую власть привели к тому, что любой военный конфликт для России должен был бы быть как можно более коротким. Любое затягивание войны неизбежно вело к обострению внутренних противоречий в стране. Именно поэтому Россия, для которой «борьба на измор» является более выгодным делом, должна была воевать решительным ударом, чтобы не допустить внутренних волнений. Недаром Русско-японская война стала тем событием, что позволило свершиться назревшей Первой русской революции. Первая мировая война приведет к Великой русской революции 1917 года. Не сумев обеспечить победу в достаточно сжатые сроки, царизм был обречен на внутреннее противостояние, ввиду неизбежного формационного конфликта.

Как бы то ни было, в Русско-японской войне 1904–1905 гг. могущественная Российская империя, которой опасалась вся Европа, потерпела позорное поражение. Позорное потому, что по всем параметрам и ресурсам Россия не могла не победить. Но победительницей оказалась Япония, и никакая почти миллионная армия конца войны, прочно окопавшаяся на сыпингайских позициях, ничего не могла изменить. Все могла исправить только победа в 1904 г. Командующий Маньчжурской армией ген. А.Н. Куропаткин, невзирая на выгодное для русских соотношение сил и средств сторон, не сумел дать такой победы. Прежде всего, потому что воля его оказалась волей не полководца, но штабного канцеляриста, прекрасного исполнителя чужих решений.

Оглавление книги


Генерация: 0.348. Запросов К БД/Cache: 3 / 1