Главная / Библиотека / Главнокомандующие фронтами и заговор 1917 г. /
/ Глава 3. ГЛАВКОЗАП АЛЕКСЕЙ ЕРМОЛАЕВИЧ ЭВЕРТ / Главнокомандующий армиями Западного фронта: сражение на озере Нарочь (март 1916 года)

Глав: 10 | Статей: 46
Оглавление
Новая книга известного российского историка М.В. Оськина рассказывает о главнокомандующих фронтами Русской императорской армии эпохи Первой мировой войны: Н.В. Рузском. А.Н. Куропагкине. А.Е. Эверте. А.А. Брусилове. Н.Н. Юдениче. Автор детально разбирает успехи и промахи каждого полководца, рассматривает взаимоотношения генералов с политической элитой дореволюционной России и их участие в заговоре и революционных событиях 1917 г.

Главнокомандующий армиями Западного фронта: сражение на озере Нарочь (март 1916 года)

Главнокомандующий армиями Западного фронта: сражение на озере Нарочь (март 1916 года)

Первой широкомасштабной наступательной операцией ген. А.Е. Эверта на посту главнокомандующего армиями Западного фронта стал удар на озере Нарочь весной 1916 г. Второй попыткой будет наступление на Барановичи в июне месяце, после чего Эверт окончательно откажется от ведения активных действий вплоть до 1917 г., а Февральская революция сместит главкозапа в отставку. В связи с тем, что Барановичская наступательная операция будет вестись А.Е. Эвертом против его воли, по требовательному настоянию Ставки Верховного главнокомандования, то можно сказать, что единственной операцией наступления станет Нарочская операция, каковая будет проводиться главкозапом еще в оптимистическом ключе. Отсюда следует уделить именно ей большую часть описания.

Зимняя оперативная пауза, характеризовавшаяся установлением позиционной борьбы на Восточном фронте, дала русской армии долгожданную передышку. В войска потекли резервы, техника, боеприпасы. Между тем немцы ждать не стали. Начальник германского Большого Генерального штаба Э. фон Фалькенгайн, фактически руководивший военными действиями при номинальном главнокомандовании кайзера Вильгельма II, принял решение обескровить французскую армию и тем самым склонить ее к сепаратному миру. Ближе к концу зимы германские армии ударили по крепостному району Вердена, имея целью привлечение в этот пункт, сдача которого грозила непредсказуемыми последствиями, основных сил французов, которые надлежало истребить, пользуясь превосходством в тяжелой артиллерии и качественной подготовке германских солдат.

Первые успехи немцев на верденском направлении побудили англо-французов предположить, что Верден может не устоять. В таком случае для противника открывалась дорога на Париж с запада от французской столицы. Натиск немцев в начале Верденской операции был столь стремителен и неожидан, а опоздание французов с контрмерами столь впечатляющие, что французский главнокомандующий Ж. Жоффр обратился за помощью к русским. Таким образом, повторялась ситуация августа 1914 г., когда не успевшие сосредоточиться русские армии бросились в Восточную Пруссию, чтобы ударом в затылок не позволить немцам овладеть Парижем. Гибель армий Северо-Западного фронта в Восточной Пруссии остановила русский натиск, но побудила немцев ошибиться в стратегии и перебросить на Восток два корпуса из ударной группировки, уже заходившей на Париж. Итогом стали Битва на Марне и переход войны в позиционную фазу.

Характерно, что взгляды в отношении самоотверженной помощи союзникам и теперь господствовали не только в Ставке Верховного главнокомандования, но и вообще внутри высшего генералитета русской армии. Так, главкозап А.Е. Эверт, на войска которого возлагался один из двух основных ударов, в начале 1916 г. писал М.В. Алексееву: «Мы обязаны начать наступление тотчас, как только определится германское наступление на французов, не теряя времени, со всей энергией и стремительностью». И далее, как цитирует Н.Е. Подорожный, Эверт сообщает Алексееву свое видение проблемы: «Агентурные сведения, опросы пленных, отсутствие каких-либо новых германских частей не только на Западном и Северном фронтах, но даже и на Юго-Западном, несмотря на предпринятое нами там недавно наступление, — все это, в связи с уводом значительной части германских войск с Балканского полуострова, указывает на полную вероятность развития германцами в ближайшем будущем наступательных действий на их Западном фронте… Если это случится, то мы даже в чисто узких, эгоистических интересах оставаться пассивными ни в коем случае не можем, дабы не дать германцам возможности разбить наших союзников и нас по частям»{216}.

Таким образом, в начале 1916 г. ген. А.Е. Эверт был полон решимости наступать. Также надо сказать, что предвидение генералом Эвертом грядущих событий, вне сомнения, говорит о его уме и дальновидности. Главкозап, во-первых, верно понял, что немцы будут наступать во Франции. Во-вторых, говорит о необходимости оказания помощи союзникам. Наконец, настаивает на производстве ударов на Востоке именно зимой, пока весенняя распутица не привела к невозможности наступать, после чего ждать придется до лета, а за это время германцы будут иметь шансы на вывод Франции из войны. При этом русское наступление должно быть превентивным, дабы не позволить немцам воспользоваться климатическими условиями весны.

Эверт был полностью уверен в необходимости проведения наступления на Востоке во имя оказания помощи Западу. Это очень важно отметить, так как многие исследователи, изучая проблему ведения русской стороной летней кампании 1916 г., говорят, что русское наступление (вошедшее в историю как Брусиловский прорыв) было решено Ставкой чуть ли не под давлением главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта ген. А.А. Брусилова. В противоположность Брусилову, якобы жаждавшему победных лавров, Эверт представляется дальновидным полководцем, который, прекрасно зная о неравенстве русской армии с неприятелем в техническом отношении, не желал наступать, чтобы не нести напрасных потерь во имя союзников России — Франции и Великобритании. То есть мы говорим здесь о той точке зрения, что была высказана генералом Эвертом на Совещании 1 апреля в Ставке, где было решено летом наступать всеми тремя русскими фронтами — Северным, Западным и Юго-Западным. В наиболее радикальной форме данное мнение было высказано участником войны Е.Э. Месснером. Месснер оценивает участие ген. А.Е. Эверта в планировании летней кампании 1916 г. следующим образом: «Эверт не только согласен был с Куропаткиным в крайне пессимистической оценке наших возможностей в позиционном воевании (про причине нехватки батарей тяжелых мортир и гаубичных), но глянул глубже в дело и высказал мнение, что нам — пока мы не довооружимся артиллерией всех типов и пулеметами и вообще всеми видами военной техники, необходимой для позиционного воевания, не следует вообще наступать. Зачем проливать кровь сотен тысяч солдат ради спасения Вердена, раз эти защитники Вердена не кинулись в 1915 г. спасать Осовец и Новогеоргиевск, Ивангород и наш Перемышль? Главнокомандующий фронтом занимает столь высокий пост в действующей армии и в государстве, что имеет право “свое суждение иметь” не только по вопросам оператики и стратегии, но и по проблемам дипломатической стратегии. А отношение союзников к воюющей России представляло сложнейшую, деликатнейшую и роковую для нашего Отечества проблему»{217}.

Однако, как показывает Н.Е. Подорожный, за три месяца до Совещания 1 апреля, о котором говорит Е.Э. Месснер, и о чем еще будет сказано ниже, Эверт сам настаивал перед Ставкой о наступлении на Восточном фронте. Причем не для интересов самой России, сколько для поддержки французов, которым угрожал новый удар со стороны Германии. Если 1 апреля А.А. Брусилов говорил о наступлении как о выполнении союзнических обязательств, принятых на конференции в Шантильи в ноябре 1915 г., то в январе месяце А.Е. Эверт предлагает превентивный удар во имя выполнения тех же самых обязательств. В чем же различие между Эвертом и Брусиловым, если оба они требовали от Ставки одного и того же — широкомасштабного наступления для помощи союзникам, с той разницей, что к маю 1916 г. русская армия была подготовлена несравненно лучше, нежели в феврале месяце?

Выводы русских полководцев, их соображения стратегического характера, их «дипломатическое» видение проблемы, по сути, являлось одним и тем же. Такой фактор, как ум, коим и Эверт и Брусилов были наделены в высокой степени, не мог подсказать иного решения, как наступление в наиболее благоприятной обстановке, каковая только может сложиться в ближайшее время, ибо ожидать насыщения русской такой техникой, что у австро-германцев, не представлялось возможным. Именно поэтому Эверт предлагает удары зимой, когда еще не раскисли дороги, а Брусилов — сразу же как только он занял высокий пост главнокомандующего фронтом (17 марта). Ведь прежний главкоюз ген. Н.И. Иванов с осени 1915 г. и вплоть до своей отставки твердил, что Юго-Западный фронт наступать не может, за что и был смещен с занимаемого поста. И его преемник показал, что Великое отступление не сломало русской мощи, способной на Брусиловский прорыв.

Все дело здесь в факторе воли. Провал наступления армий Северного и Западного фронтов в районе озера Нарочь приведет к тому, что главкозап станет считать наступление в 1916 г. вообще невозможным. Как раз Нарочская наступательная операция и приведет главкозапа к выводу о невозможности прорыва германской обороны без надлежащей поддержки тяжелой артиллерии, каковой в 1916 г. Россия и союзники не могли дать действующей армии. Но перед Нарочью в воле и уме генерала Эверта пока еще превалировал оптимизм — тот самый оптимизм, что был присущ генералу Брусилову в апреле и был настойчиво проведен главкоюзом в жизнь 22 мая под Луцком.

Здесь следует сразу отметить, что в феврале возможности армий Юго-Западного фронта для предстоящего наступления считались минимальными, ввиду понесенных в 1915 г. потерь. Командарм–8 генерал от кавалерии А. А. Брусилов еще не сменил главкоюза генерала от артиллерии Н.И. Иванова, и до первоапрельского совещания в Ставке, постановившего наступать всеми тремя фронтами с нанесением главного удара на стыке Западного и Юго-Западного фронтов, было еще далеко. Поэтому армии Юго-Западного фронта, в связи с настроениями их главкома, потрясенного поражениями, не принимали участия в зимнем ударе. Наступление должны были предпринять армии Северного и Западного фронтов, тем более, что именно они стояли против немцев, а это и требовалось для исполнения просьб французов.

Прорыв эшелонированной обороны противника, укреплявшейся несколько месяцев кряду, требует как героизма войск, так и надлежащего технического обеспечения для поддержки этого героизма. В войсках не хватало не то что тяжелой артиллерии, необходимой для ведения контрбатарейной борьбы и подавления пулеметных точек, но и легкой артиллерии, и этих самых пулеметов и даже винтовок. К 15 ноября 1915 г. в армиях находилось 3177 пулеметов при минимальной потребности в 4426. За ноябрь 1915 — февраль 1916 г. единственный в России завод, производивший пулеметы — Тульский оружейный — дал Действующей армии еще 2176 пулеметов{218}. Число орудийных стволов также не внушало особенного оптимизма. Количество артиллерии к 1 января 1916 г.: 62 — 42-лин. скорострельных пушки (по 600 снарядов на орудие), 60 — 42-лин пушек образца 1877 г. (140 снарядов), 250 — 6-дм гаубиц (500), 280 горных 3-дм орудий (850), 4300 полевых 3-дм орудий (1000 снарядов на орудие){219}. Тем не менее, наступление для помощи французам было твердо решено.

Как бы то ни было, наступать пришлось. Помимо исполнения союзнического долга русская Ставка, разумеется, преследовала и свои собственные соображения. Наступление признавалось лучшей формой обороны, даже невзирая на то, что такие попытки с очень большой долей вероятности были обречены на неудачу. В качестве ударной группы на Западном фронте, который должен был играть главную роль в предстоящей операции, предназначалась 2-я армия В.В. Смирнова, долженствовавшая наступать на линию Свенцяны — Вилькомир, прорывая неприятельские позиции между рекой Дисенка и озером Вишневское. При этом также предполагалось сковать противника по всему фронту, во имя чего 10-я армия (Е.А. Радкевич) — наступала на Вильно: «Западный фронт, сообразуясь с развитием операции на главном направлении, наносит удар в направлении Вильны». Взаимодействие с армиями Северного фронта ген. А.Н. Куропаткина должно было, по мысли Ставки, упрочить шансы на успех.

Ставка рассчитывала развить прорыв в случае его успеха, чтобы, освободив Литву, отбросить противника в Польшу и к границам Восточной Пруссии, создавая тем самым чрезвычайно благоприятную обстановку к началу летнего наступления. Как гласила директива генерала Алексеева, развитие прорыва возлагалось на кавалерию: «Необходимо широко использовать конницу для внесения возможно большего расстройства в организацию тыла противника после прорыва, хотя бы в течение первых двух-трех дней. Особенно желателен набег в направлении Муравьево — Шавли». Основные военные действия, по выбору Ставки, должны были развернуться в районе озера Нарочь{220}.

Выбор района операции в некоторой степени удивил германское командование. Немцы полагали, что русские будут наступать там, где располагаются хорошие коммуникационные линии — железные дороги — от Двинска, Риги или Сморгони. Тем не менее русские полководцы имели и свои основания. Во-первых, прорыв в бедном в инфраструктурном отношении районе озера Нарочь означал, что не только русская, но и германская сторона не сможет в полной мере оперировать резервами. Следовательно, победа достается тому, кто сосредоточит в исходной группировке максимум сил (превосходство русских армий в численности ударных группировок к началу Нарочской операции было в 4,6 раза). В итоге после предполагаемого прорыва германской оборонительной линии русские пробьются к Вильно и крепости Ковно, куда немцы будут принуждены отступить в случае прорыва их обороны, так как широкомасштабные маневренные действия в данном районе невозможны. Подтягивание резервов у немцев заняло бы слишком много времени, в результате чего численно превосходящая сторона сумела бы оттеснить обороняющихся на запад. Иными словами, отсутствие немецких резервов в тылу германской обороны, в случае русского успеха, вело к крушению всего северного участка фронта. Так как наступали оба русских фронта, расположенные севернее Полесья, то возможность маневра подкреплениями между различными участками резко суживалась. Взять такие силы можно было лишь из ударной группировки, шедшей на Верден. Именно данное русское планирование, по мнению исследователя, и вынудило немцев после начала русского наступления временно остановить свои атаки под Верденом: в случае русского успеха пришлось бы драться на очень широком фронте, что, учитывая число штыков и сабель в русских армиях, было бы весьма нелегким делом{221}.

Климатические условия затрудняли проведение широкомасштабного наступления, однако в Ставке надеялись достичь положительных для себя итогов операции еще до наступления весенней распутицы. Наступление по льду Нарочского озера позволяло задействовать в ходе операции сразу крупные силы и действовать на широком фронте, отвлекая усилия противника от направлений главных ударов. К сожалению, подготовка операции заняла те три недели, что потребовались погоде, чтобы превратиться из зимней в весеннюю распутицу. Это обстоятельство сводило на нет многие предварительные аспекты подготовки наступления. Офицер-кавалерист впоследствии вспоминал: «Начиналась весенняя распутица, в марте месяце дороги пришли в ужасное состояние, нам было очень трудно дойти до назначенного места, между озерами Нарочь и Вишневское. В лесу, на пригорке, был устроен целый городок землянок, вероятно для пехотных резервов… Через несколько дней дороги раскисли окончательно, транспорты выбивались из сил, чтобы доставлять нам продукты и фураж, и мы часто высылали им навстречу, для подпряжки, своих артиллерийских лошадей. Снарядов было заготовлено много, но невольно возникал вопрос, как их подвозить к батареям, когда будет израсходована наличность? И как мы, конница, “ринемся” в преследование противника при таком состоянии почвы?.. Эти две недели беспрерывных ожесточенных, кровопролитных боев глубоко нас потрясли, мы увидели, какой ценой нужно покупать укрепленную позицию»{222}.

Как уже говорилось выше, главнокомандующий армиями Северного фронта ген. А.Н. Куропаткин был назначен на свой пост за неделю до приказа на удар, и потому мало что успел сделать уже только поэтому. В свою очередь, главнокомандующий армиями Западного фронта ген. А.Е. Эверт не сумел собрать необходимо мощного кулака для удара, разбросав вверенные ему корпуса по всему фронту и довольствуясь предназначением 2-й армии для производства главного удара. Замысел операции был очень неплох, его организационная составляющая — более чем отвратительна.

Тем не менее во 2-ю армию потекли новые войска: 35-й армейский корпус из состава 4-й армии, 27-й армейский корпус из фронтового резерва, а также 3 тяжелых артиллерийских дивизиона, 1 артиллерийская бригада, 20 пулеметных команд Кольта. Также к месту предполагаемого прорыва неприятельской обороны подтягивались и прочие резервы Западного фронта — 24-й армейский и 3-й Кавказский корпуса. Впрочем, большая часть перегруппировки производилась походным порядком (в том числе и тяжелая артиллерия), что изматывало войска и не оставляло достаточного времени для всесторонней подготовки удара в тактико-оперативном отношении. Но такова была плата за помощь французскому союзнику.

Перед самым началом наступления в ударной группировке сменилось и командование, что не могло негативным образом не сказаться на подготовке и проведении операции. 27 февраля командарм–2 заболел, и его армию временно возглавил командарм–4 А.Ф. Рагоза. Сложилась парадоксальная ситуация: за неделю до решительного наступления ударную армию возглавляет человек, не знавший ни войск, ни штаба армии (то есть своих ближайших помощников), ни их возможностей, ни местной обстановки. При этом этот человек параллельно командует и соседней армией. Ответственность за создание столь ненормальной обстановки целиком лежит на А.Е. Эверте, который не догадался передать командование ударной армией на время проведения операции (или хотя бы самого тактического прорыва) начальнику штаба армии ген. М.А. Соковнину. Максимум негатива — следовало бы назначить нового, но отдельного командарма. В свою очередь, Алексеев удовольствовался оптимистическими заверениями Эверта относительно положительных сторон такой странной кадровой перестановки.

К моменту наступления 2-я армия существенно пополнилась: со 180 тыс. (в начале года) до 370 тыс. штыков и 17 тыс. сабель при 605 легких и 282 тяжелых орудиях. Теперь в нее входили 5-й, 34-й, 27-й, 36-й, 1-й армейские, 1-й, 3-й и 4-й Сибирские, 7-й кавалерийский корпуса, Уральская казачья дивизия, 1-я отдельная кавалерийская бригада. Таким образом, к моменту наступления 2-я армия, по существу, имела двойную, по сравнению с обычной, численность, что неизбежно должно было затруднить управление войсками как при подготовке удара, так и непосредственно в бою. Нормальная численность армии в начале войны исчислялась в 150 тыс. штыков и сабель. Лишь 3-я армия Юго-Западного фронта, возглавляемая тогда ген. Н.В. Рузским, предназначенная для главного удара, выбивалась из этих цифр, имея в своих рядах более 200 тыс. солдат и офицеров, но и то лишь потому, что перед наступлением в Галицию в армейские корпуса штабом 3-й армии были влиты второочередные дивизии. В 1915 г. обескровленные русские армии хорошо если насчитывали до ста тысяч штыков и сабель.

То есть под Нарочью для прорыва предназначались, по сути, сразу две армии, объединенные под руководством одного штаба. А если вспомнить, что теперь армией командовал человек, в чьем подчинении одновременно находилась и другая армия (4-я), то проблема управления приобретала просто-напросто грандиозные масштабы. По сути, один армейский штаб руководил тремя армиями нормального состава. Ввиду этого главкозап старался лично контролировать обстановку, что приводило к неизбежным трениям между штабами Эверта и Рагозы. Но и здесь нерешительность А.Е. Эверта к решительной атаке, долженствующей, хотя бы и большой кровью, но добиться поставленной цели, передавалась в подчиненные инстанции. Участники войны сообщают, что «ни на одном из фронтов телеграф не работал так много, как у Эверта. Он самым старательным образом подготовлял все операции, вмешивался во все детали работы командующих армиями и корпусных командиров, но не решался атаковать. Очевидно, наполеоновская равнодействующая у этого военачальника сильно уклонилась в сторону ума и в ущерб характера»{223}.

На атакуемом участке, помимо численного превосходства, русской стороне удалось создать превосходство и в артиллерийском отношении, что еще более увеличивало шансы русских на успех. Другое дело, что количество боеприпасов сводило это преимущество почти на нет. Развертывание 2-й армии на 60-километровом участке фронта позволило иметь по 15 орудий на 1 км фронта, при удельном весе тяжелой артиллерии в 30%. Общее превосходство русской стороны в численности над 10-й германской армией Г. фон Эйхгорна было в 4,6 раза. Такой перевес побуждал высшее командование надеяться на успех даже при техническом отставании и силе немецкой оборонительной фортификации.

Главкозап делал все, чтобы исключить даже намек на элемент риска и действовать непременно наверняка: «Никогда ни один военачальник не работал столько, сколько работал генерал Эверт. Заваленный отчетами, таблицами, ведомостями, он в свою очередь засыпал войска бесчисленным количеством приказов, указаний, наставлений, стремясь обязательно все предусмотреть до последней мелочи. Генерал Эверт и начальник его штаба генерал Квецинский не умели мыслить иначе, чем по трафарету Французского фронта, стремясь с совершенно негодными средствами воспроизвести и так невысокие образцы Шампанской битвы сентября 1915 года… Создать же свое, новое, найти выход из стратегического тупика, куда завела русские войска чужая мысль, они были не в состоянии. За суетливой работой штаба Западного фронта чувствовалась большая нервность, неуверенность в себе и в войсках»{224}. Следовательно, в канцеляристском отношении атака была подготовлена очень хорошо — данный перевес в силах и средствах, несомненно, дает массу шансов на победу.

И вот здесь-то и сказалась отвратительная организация управления. Командарм–4 не имел возможности руководить такой численной группировкой, раздробленной на две армии, из которых одна имела двойной численный состав. Перенасыщенность 2-й армии людским контингентом и личное незнание войск и их командиров вынудили Рагозу разделить армию на три группы и резерв:

— правофланговая группа: 1-й Сибирский корпус (М.М. Плешков), 1-й армейский корпус (А.А. Душкевич), 27-й армейский корпус (Д.В. Баланин) под общим руководством генерала Плешкова;

— центральная группа: 4-й Сибирский корпус (Л.О. Сирелиус) и 34-й армейский корпус (Ф.М. Вебель) под общим руководством генерала Сирелиуса;

— левофланговая группа: 3-й Сибирский корпус (В.О. Трофимов), 5-й армейский корпус (П.С. Балуев) и 35-й армейский корпус (П.А. Парчевский) под общим руководством генерала Балуева;

— резерв: 3-й Кавказский корпус (В.А. Ирманов), 15-й армейский корпус (Ф.И. фон Торклус) и 36-й армейский корпус (Н.Н. Короткевич). В резерве фронта стояла вся конница — более полутора корпусов{225}.

По сути, каждая из этих групп представляла собой армию несколько ослабленного состава, но по меркам кампании 1915 г. вполне нормальную. Даже в начале войны сам же Эверт имел под началом 4-ю армию, насчитывавшую в своих рядах те же самые три армейских корпуса (Гренадерский, 14-й и 16-й). Только наличие 4 кавалерийских дивизий, не нужных для проведения прорыва в 1916 г., тогда позволило 4-й армии иметь на 10 тыс. людей больше, нежели теперь имели под своим началом М.М. Плешков и П.С. Балуев. Неужели А.Е. Эверт не мог заранее создать специальную ударную армию (или пусть даже войсковую группу), параллельно оставив 2-ю армию под руководством ее уже существовавшего штаба? На деле же получилось раздробление сил и средств на отряды с импровизированными и потому неизбежно слабыми штабами. Наиболее яркий пример — группа генерала Сирелиуса из двух корпусов, где один комкор возглавляет всю группу. Та самая «отрядомания», что стала причиной поражений русских армий под Мукденом в 1905 г., продолжалась и десять лет спустя. Благо, что во главе Северного и Западного фронтов стояли те самые полководцы, что в 1905 г. руководили действиями Маньчжурских армий. И именно у А.Н. Куропаткина А.Е. Эверт перенял пагубную привычку вмешиваться в дела подчиненных штабов, что на деле вместо контроля вело к дезорганизации и неразберихе системы руководства войсками.

Зато на бумаге все выглядело достаточно гладко. Сосредоточение сил и средств по атакуемому фронту представало теперь следующим образом: группа Плешкова (фронт атаки в 20 км) — 92 000 штыков, 1700 сабель, 144 легких и 116 тяжелых орудий; группа Сирелиуса (фронт атаки в 15 км без учета озерного пространства) — 65 000 штыков, 1100 сабель, 101 легкое и 12 тяжелых орудий; группа Балуева (фронт атаки в 22 км) — 94 000 штыков, 1500 сабель, 153 легких и 66 тяжелых орудий. Как видно из этих цифр, высшим штабам так и не удалось создать на каком-либо из направлений решающего кулака, ограничившись лишь сосредоточением на направлении главного удара (группа Плешкова) массы тяжелой артиллерии. Второстепенный и ненужный для атаки участок, занимаемый группой Сирелиуса, оттянул на себя 65 тыс. чел., в то время как здесь достаточно было бы и одной бригады, ибо местность не позволяла сделать ничего больше, нежели огневая демонстрация. И такое распределение сил получилось, невзирая на то, что во 2-й армии, вместе с резервами главкозапа, фактически насчитывалось 13,5 корпусов, плюс 5 корпусов (20-й, 26-й, 38-й, 44-й армейские корпуса и 2-й Кавказский корпус) в соседней 10-й армии, которая также должна была участвовать в развитии прорыва неприятельской оборонительной полосы.

Усложнение управления войсками как раз накануне наступления (сверху вниз для дивизий: незнакомый и связанный еще одной армией командарм, начальник группы, свой собственный комкор) отнюдь не способствовало успеху решения поставленных перед войсками задач. Помимо самого ген. А.Ф. Рагозы (избравшего, кстати говоря, в качестве своего штаба местечко Будслав, что в 40 км от линии фронта; интересно, как генерал Рагоза намеревался руководить прорывом?), выходило, что один из командиров корпусов должен был руководить еще и группой (всех же групп — три единицы). И все это — в ударной армии, предназначенной для решительного пролома фронта противника. В 1915 г., когда русские оборонялись, отходя под ударами противника в глубь страны, практика временного соподчинения еще могла оправдывать себя, так как нехватка резервов и боеприпасов позволяла более вышестоящему начальнику маневрировать людьми и техникой между участками обороняемого фронта. Но теперь, когда надо было наступать крупными и превосходящими силами, такое положение являлось нетерпимым. Тем не менее А.Е. Эверт санкционировал подобную нелепицу, а штаб Ставки полностью положился на компетенцию штаба фронта.

Главкозап санкционировал потому, что это было привычно ему по личному опыту 1905 и 1915 гг. Только необходимо заметить, что как Мукден, так и сражения 1915 г. были оборонительными, а операция на озере Нарочь — наступательной. Для одного случая потребуется одно средство, для другого — иное. Вот этого не учел генерал Эверт. Блестящий противоположный пример — тактика прорыва австро-венгерской обороны в ходе Брусиловского прорыва, так как А.А. Брусилов учел, что прорыв громадными силами в одном месте, скорее всего, успеха не принесет, ибо и противник подтянет резервы. Брусилов был вынужден искать иное решение и нашел его. Эверт же после Нарочи так падет духом, что вообще откажется от поиска, будет тянуть с наступлением и в конечном итоге проведет его по показавшему свою несостоятельность шаблону, результатом чего станет поражение и безрезультатные потери.

Основные усилия намеченного прорыва возлагались на фланговые группы, в то время как центральная должна была сковывать противника по фронту. Резервы, подтянутые к флангам, должны были закрепить прорыв. Следовательно, как генерал Рагоза, так и штаб фронта еще больше затруднили самим себе управление войсками. Ведь более логично было бы передать всю ответственность в созданные армейские группы (три корпуса — это не менее чем армейская группа). Однако каждая группа была обязана отчитываться перед командармом–4, затевая никому не нужную переписку и ослабляя контроль за ходом собственно самой операции. А.А. Керсновский говорит, что в ходе наступления в штаб 2-й армии ежедневно поступало до 3 тыс. входящих телеграмм, сообщений и прочих документов. К чему все это было нужно, если ген. А.Ф. Рагоза мог бы перенести свой штаб в район удара и лично контролировать ситуацию в ударной группировке, не отсиживаясь в 40 километрах в тылу у телефона.

Не лучшим образом обстояло дело и с организацией артиллерийских средств. Управление артиллерией прорыва было возложено на ответственность начальников групп. Естественно, что все они каждый по-своему распорядились артиллерийскими средствами. В группе Плешкова были образованы дивизионные, корпусные и групповые артиллерийские группы. В группе Сирелиуса попыток централизации действий артиллерии вообще не было предпринято: оба вверенных Сирелиусу корпуса действовали на свой страх и риск. В группе Балуева все батареи объединялись под номинальным руководством инспектора артиллерии 35-го армейского корпуса. Однако вследствие того, что войска 35-го и 5-го корпусов наступали в разных направлениях, это объединение свелось к простой фикции.

Более того: даже и артиллерийские начальники не всегда оказывались на высоте своего положения. Так, на участке наступления частей 1-го Сибирского корпуса, который, собственно говоря, должен был наносить главный удар, половина артиллерии вообще не могла действовать. Причина тому — неправильная расстановка батарей на позициях: «При выполнении Нарочской операции 2-й армии в марте 1916 года в 1-м армейском корпусе расстановка артиллерии встретила большие затруднения вследствие лесисто-болотистой местности. Батареи пришлось ставить на случайных лесных полянках, устраивая для орудий помосты из бревен; наблюдательные пункты приходилось избирать на опушке леса, в линии нашего сторожевого охранения и непосредственной близости к противнику; окопов нельзя было возвести ни для артиллерии, ни для пехоты»{226}. То есть артиллерия не только не могла маневрировать в бою, помогая огнем своей пехоте, но даже само ее развертывание столкнулось с объективными трудностями местности.

Нельзя не отметить, что общевойсковое командование всячески мешало артиллеристам. Например, в той же группе генерала Плешкова поставленные перед артиллерией задачи после первой неудачи были изменены 12 марта. Теперь атака, по замыслу ген. М.М. Плешкова, должна была производиться на два километра южнее того участка, что намечался ранее, и перед которым сосредоточивались артиллерийские батареи. Часть батарей (прежде всего, тяжелых) в условиях ужасной распутицы переменить свои позиции не успела, а потому и не смогла надлежащим образом поддерживать действия своих войск после взятия первой линии неприятельской обороны. А ведь именно от качества организации артиллерийского огня зависит успех прорыва сильно укрепленной неприятельской оборонительной полосы.

Таким образом, можно констатировать совершенно недостаточную подготовку предстоящей наступательной операции, которая, тем не менее, носила широкие масштабы, так как предпринималась усилиями сразу двух фронтов. С одной стороны, безусловно, войска еще набирались опыта, и какие-то недочеты были неизбежны. Но ведь командиры прошли большую военную школу, начиная с 1914 г., а высшие начальники — и со времен Русско-японской войны 1904–1905 гг. Им ли было не знать, как именно следует наступать? Тем не менее, высшие руководители, отделываясь бюрократическими указаниями, сваливали организацию удара оперативного масштаба на низшие инстанции, которые зачастую не имели даже соответствующих полномочий. Соответственно, скверно организованное наступление не могло увенчаться успехом.

Нарочская операция началась 5(18) марта. Накануне наступления генерал Эверт, желая поднять дух личного состава, обратился к войскам 2-й армии с воззванием, в котором, в частности, говорилось: «Государь император и родина ждут от вас ныне нового подвига — изгнания противника из пределов империи. Приступая завтра к началу выполнения этой высокой задачи, веря в ваше мужество, глубокую преданность государю и горячую любовь к родине, я убежден, что вы свято исполните свой долг перед царем и родиной и освободите ваших братий, страдающих под гнетом врага. Да поможет нам Бог в нашем святом деле». К сожалению, в ходе операции сам ген. А.Е. Эверт не сумеет проявить доблесть духа, чтобы исправить ошибки подготовки и развертывания для удара.

После непродолжительной артиллерийской подготовки (снаряды следовало экономить) русские войска бросились в прорыв. Атаки продолжались 10 дней, с каждым новым шагом увеличивая число жертв. Жертв, тем более бессмысленных, что организация наступления всячески препятствовала его успеху. Как говорит об этом «десятидневном побоище» А.А. Керсновский, «пришлось атаковать за три месяца до срока, бросить в бой еще не обученные, не готовые войска, расстреливать еще не накопившийся запас снарядов, наступать в озерно-болотистом районе, в весеннюю распутицу, когда пехота проваливалась выше колен в воду, а артиллерия при выстреле осаживала по ступицу колес!»

Характерно, что основной удар наносился в узкой теснине между озерами Нарочь и Вишневское в направлении на занятый германцами холм под условным наименованием «Фердинандов нос», названный так по широко разыгрываемой карикатуристами внешности болгарского царя Фердинанда I. Прорыв в этом районе должен был бы разметать неприятельские резервы и тем самым опрокинуть врага. Однако возможность использования успеха русской стороной была невелика: местность являлась бездорожной. Следовательно, основные бои должны были развернуться в тактической зоне обороны. Для этого в резерве Западного фронта располагались три армейских корпуса и сильная кавалерия. И именно поэтому немцам следовало держаться на своих позициях во что бы то ни стало. В случае выхода русских войск в оперативную зону неприятельской обороны немцы были бы просто раздавлены: соответствующей железнодорожной сети в немецком тылу не было. Даже лихорадочно строившаяся немцами фронтовая узкоколейка к марту 1916 г. еще не была доведена до линии оборонительной полосы.

Таким образом, в принципе главной задачей русских войск являлся сам тактический прорыв и выход на оперативный простор хотя бы на одном-единственном участке прорыва. Успешное развитие прорыва решалось как русским численным превосходством, так и состоянием коммуникаций. Следовательно, главные усилия в первой фазе операции должны были лечь на плечи артиллерии: пробить пехоте коридор сквозь германскую оборону. К началу года Ставке удалось накопить небольшой резерв боеприпасов, однако их все еще по-прежнему не хватало, и опять-таки по преимуществу в тяжелой артиллерии. Так что неудивительно, что заграждения неприятеля были уничтожены далеко не везде, а пулеметные огневые точки подавлены в самой небольшой степени. Вследствие этого успех первоначально обозначился только на левом фланге, южнее озера Нарочь, где корпуса группы Балуева вклинились в оборону противника на глубину в два километра.

К этому времени германская организация обороны на Восточном фронте впитала в себя весь опыт оборонительных боев Западного фронта, где система позиционного фронта как данность уже претерпела все необходимые для максимального совершенствования характеристики. Так, каждый батальон германской армии должен был оборонять перекрестным огнем не столько свой собственный участок фронта, сколько участок соседа. Получалось, что разрушение определенного участка фронта неприятельской артиллерией в процессе артиллерийской подготовки не приносило должных результатов, так как подступы к каждой позиции прикрывались огнем соседних частей. В результате, чтобы прорвать систему оборонительных полос немцев, русским армиям требовалось предпринимать штурм на относительно широком фронте. Прежде всего, этим достигался тот фактор, что наступающие части избегали попадания в огневые «клещи» обороны противника, заключающейся в образовании артиллерийского и пулеметного «мешков» огня, выстроенного на системе косоприцельного и перекрестного огневых ударов по наступающему неприятелю. Получалось, что русские вынуждались к наступлению на широком фронте, причем — одновременным ударом как по флангам, так и по фронту атакуемого участка обороны противника. Фронт атаки, как правило, должен был составлять ширину, примерно равную дальности стрельбы легкой артиллерии, то есть около девяти километров. Это — фронт атаки как минимум двух армейских корпусов. А ведь требовалось еще выделить и резервы, необходимые для развития успеха и закрепления на захваченных неприятельских позициях. Таким образом, любой прорыв не мог быть произведен менее, чем армейской группой из 5–6 пехотных дивизий, не считая соединений для развития прорыва.

Широкий участок удара избавляет атакующие части от огневых «клещей», а развитие прорыва маневренной группой, по теории, должно избавить и от «клещей» маневренных. По идее, все это было известно русским военачальникам. Тем не менее командиры не сумели организовать наступления на достаточно широком фронте, чтобы избежать чрезмерных потерь при атаке. В группе Плешкова вся тяжелая артиллерия была сосредоточена на узком участке в 2,5 км, якобы для массирования удара. Но все это привело к тому, что часть орудий просто-напросто не смогла стрелять вообще. Также не был организован подвоз снарядов, а потому, расстреляв имевшийся в наличии боекомплект, тяжелые пушки замолчали в самый разгар боя. Не существовало даже и запасов снарядов легкой 3-дм артиллерии, за исключением 1-го армейского корпуса. Участник войны пишет: «В остальных корпусах группы Плешкова пополнение боеприпасами… происходило с большими задержками, вследствие того, что они не были выданы батареям заблаговременно, а промежуточные склады отсутствовали. Тыловой склад боеприпасов находился на станции Воропаево. Артиллерийским паркам, получавшим снаряды для батарей, приходилось преодолевать ежедневно до 80 км по скверным дорогам в условиях весенней распутицы. В результате питание боеприпасами, особенно гаубиц и 107-мм пушек, оказалось настолько неудовлетворительным, что на батареях в отдельные периоды боя не было снарядов»{227}. Коммуникационная линия в 80 км в два конца — это что-то невероятное. Но факт: русские наступали именно на таком удалении от головных баз тылового обеспечения.

В результате артиллерия не имела возможности поддерживать пехоту так, как то требовалось ситуацией, а пехота, следовательно, оказалась бессильной перед второй линией германской обороны, остававшейся неразбитой. Австро-венгры выстраивали свою оборону на силе первой линии — и это помогло армиям Юго-Западного фронта в мае месяце свершить Луцкий (Брусиловский) прорыв, так как наиболее мощная линия неприятельской обороны была разгромлена в ходе артиллерийской подготовки, а две прочих брались уже отвагой пехоты. Германцы же строили мощь оборонительного рубежа на второй линии, то есть той, что оставалась не уничтоженной до атаки. В итоге немцы, сосредоточивая большую часть технических средств ведения боя (артиллерия, пулеметы, минометы) во второй линии, имели их сохранившимися для отражения русской атаки после падения первой линии. То есть — той атаки, что велась уже пехотой практически без артиллерийской поддержки. Хотя в Нарочской операции, как уже сказано, артиллерийские удары в силу различных причин и без того оказались слабы.

Действительно, организация взаимодействия пехоты и артиллерии была выстроена самым безобразным способом. Дело дошло до того, как указывалось выше, что на участке главного удара в группе генерала Плешкова — в 1-м Сибирском корпусе — вследствие неправильной группировки артиллерийских батарей уже в артиллерийской подготовке не смогло принять участия более половины тяжелой артиллерии этой группы. Более того — 42-линейные орудия на участке 1-го Сибирского корпуса с 7 по 14 марта «выключились» из борьбы, так как в артиллерийских парках армии не оказалось снарядов такого калибра. То есть М.М. Плешков при молчаливом бездействии А.Ф. Рагозы не сумел ни сосредоточить артиллерию, ни организовать артиллерийскую поддержку на участке фронта необходимой ширины.

Все это сказалось с самого же начала наступления. Группа ген. М.М. Плешкова, не поддержанная артиллерией, дважды (5-го и в ночь на 7-е) врывалась в окопы противника, и оба раза откатывалась, расстреливаемая неподавленной артиллерией немцев. Как итог — громадные потери. Преодолеть штурмом вторую линию русские так и не смогли. К 10-му числу в 1-м армейском корпусе 22-я пехотная дивизия потеряла около 9 тыс. чел.; в 1-м Сибирском корпусе 1-я Сибирская стрелковая дивизия — 7,5 тыс., 2-я Сибирская стрелковая дивизия — более 5 тыс. То есть за два практически безрезультатных штурма из строя выбыла половина исходного состава атакующей группировки. За пять дней русская пехота была уже обескровлена, а прорвать неприятельскую оборону, чтобы позволить вступить в дело резервам, все равно не удалось.

Головной болью русской армии продолжало оставаться и взаимодействие родов войск, а также деятельность средств связи. Например, 22-я пехотная дивизия М.И. Шишкина (1-й армейский корпус) бросилась в атаку без приказа, основываясь на ошибочном телефонном звонке о том, что соседний 1-й Сибирский корпус уже наступает. Начдив–22 не предупредил об этом ни самого М.М. Плешкова, ни даже артиллеристов своего участка. Видя, что 22-я дивизия уже наступает, вслед за ней бросился весь 1-й Сибирский корпус и 59-я пехотная дивизия (А.С. Оглоблев) 1-го армейского корпуса. Русские одним махом взяли первую полосу неприятельской обороны, после чего германская артиллерия огневой завесой отрезала от них резервы, бесцельно скучившиеся в окопах. Ввиду отсутствия предварительно подготовленных наступательных плацдармов резервы не могли подойти на помощь, а русская артиллерия не смогла помочь, вследствие отсутствия на участке 1-го армейского корпуса тяжелых орудий. В результате вечером русские откатились на исходные рубежи: 22-я пехотная дивизия потеряла в один день 5,5 тыс. чел. — треть всего личного состава дивизии и половину ее боевого состава.

К сожалению, на успехе атаки продолжала сказываться проблема ведения контрбатарейной борьбы. С одной стороны, русским не хватало снарядов, с другой — русские еще не научились организации артиллерийского боя большими артиллерийскими массами: превосходя неприятеля в качестве стрельбы отдельными орудиями и батареями, русские существенно уступали германцам в управлении артиллерийской стрельбы целым рядом батарей, имеющих перед собой выполнение одной задачи. После окончания операции расследование действий артиллерии, проведенное генерал-инспектором этого рода войск великим князем Сергеем Михайловичем, показало, что высший командный состав, даже и через полтора года после начала войны, не умеет правильно использовать артиллерию. Известно, что великий князь Сергей Михайлович обычно командировал в войска своих подчиненных, а сам лично только однажды побывал на фронте, именно выясняя причины неудачи наступления в Нарочской операции. Выводы его инспекции гласили, что «многие старшие общевойсковые и пехотные начальники, и даже некоторые старшие артиллерийские начальники не умели целесообразно использовать могущество огня артиллерии при наименьшей затрате снарядов»{228}.

Помимо прочего, германцы чрезвычайно умело строили свою огневую оборону. По свидетельству участника войны, «немцы не только располагали свои батареи так, что они могли обстреливать в случае надобности свои собственные окопы, но даже заранее на всякий случай производили по ним пристрелку». Поэтому германские артиллерийские командиры всегда имели все необходимые данные для немедленного открытия огня по собственным передовым окопам в случае перехода их в руки наступающего противника. При этом высокой степени достигла система сигнализации: когда неприятель врывался в немецкие окопы, то на флангах занятого участка специально заранее назначенными унтер-офицерами пускались красные ракеты, четко обозначая занятый противником участок. Германская артиллерия, получив немедленный приказ об огне на поражение, била поэтому как раз туда, куда и надлежало. Когда же подтягивались для производства контратаки германские резервы, пехотные начальники давали в воздух зеленую ракету, чтобы артиллерия не расстреляла своих же людей{229}. Этот опыт был перенят русскими только осенью 1916 г.

Сам генерал Плешков находился в 30 км от места боя и руководить операцией своей группы был явно не в состоянии. Итак: командарм за 40 км, комкор — за 30. Отсутствие командира на поле боя резко понизило успех действий войск: приказы значительно запаздывали, проходя путь в 60 км в оба конца. А посему немцы, отражая русский порыв, при проведении контрударов и артиллерийского боя всегда играли на опережение. Ничего удивительного в этом нет, если знать характеристики личности. Известный белогвардейский военный деятель ген. А.П. фон Будберг, участник Первой мировой войны, впоследствии давал генералу Плешкову весьма нелицеприятную оценку: «Плешков — это типичная фигура старого командования. Добродушный, обходительный барин, ничем остро не интересующийся, любящий спокойную и без волнений, ровнотекущую жизнь высокого военного начальника довоенного времени»{230}.

Центральная группа вообще не сделала ничего. Не сумев прорвать оборону противника одним ударом, здесь просто остановились. Как будто бы забыв о своей непосредственной задаче — сковывании неприятеля по фронту и привлечении на себя вражеских резервов, — Л.О. Сирелиус фактически ограничился лишь маневрами и артиллерийским обстрелом неприятельских позиций. Вследствие этого германцы преспокойно перекидывали свои войска и резервы с одного фланга на другой. Группа генерала Сирелиуса, «имея фактически пассивную задачу, не делала даже попытки наступать. Только однажды выслана была разведка, которая проникла за проволочные заграждения, но вскоре была отогнана пулеметным огнем противника с фланга. Но артиллерийская подготовка велась в предположении активных действий ежедневно с 18 марта [нового стиля], причем, по распоряжению общевойскового начальства, делались, чтобы беспокоить противника, “ураганные вспышки” артиллерийского огня два раза днем и раз ночью, а для атаки войска так и не посылались до конца операции. Два корпуса группы Сирелиуса, в сущности, нельзя принимать во внимание при расчете сил 2-й армии, назначенной для удара в мартовской операции»{231}. 65 тыс. штыков канули напрасно. А ведь местность, предназначенная для атаки группы Сирелиуса, сразу же давала понять, что успеха на данном участке ожидать невозможно.

Возможность маневрирования резервами позволила германскому командованию успешно отразить русские атаки на всех участках фронта, сведя первоначальные успехи русских, достигнутые большой кровью, на нет. Н.Е. Подорожный говорит: «В результате немцы маневрировали резервами как хотели. Они быстро раскусили буйволову тактику Плешкова и Балуева — бить строго в определенном месте — и подбрасывали резервы к этим местам; они также прекрасно уразумели намерение Сирелиуса твердо стоять на одном месте, и спокойно снимали свои войска с этого участка и посылали их на фронт Плешкова и Балуева». Чем дольше продолжалась операция, тем больше русское численное превосходство над противником теряло свое значение, столь могущественное на бумаге перед началом наступления. Таким образом, немцы умело применили метод преднамеренного оставления наиболее опасных участков первой оборонительной линии, отходя на вторую линию, откуда и следовали контрудары по занявшим первую полосу окопов обескровленным русским частям. Наступившая распутица мешала маневру русской артиллерии, оставляя войска без огневой поддержки. Тяжелые же батареи вообще не могли двинуться с места, оставаясь на своих заранее подготовленных позициях, занятых перед самым началом операции.

Качество подготовки русских пехотинцев к этому времени также еще не стояло на должной высоте: относительное восстановление кадров, погибших в 1915 г., произойдет только к началу летнего наступления. Войска еще многого не умели делать, только еще привыкая к позиционной борьбе. Нехватка опыта, присущая обескровленной армии, пополненной ранее вообще никогда не служившими в армии резервистами (новобранцы и ратники ополчения 2-го разряда), требовала тщательного обучения в тылу. За зиму дать этого еще, к сожалению, не успели. Отмечая недостатки в тактической подготовке пехоты и ее качество, Рагоза требовал искоренять присущие неопытным войскам «скверные привычки» неустанным трудом офицерского корпуса. Генерал заметил, что перед атакой не всегда даже высылаются разведчики для определения сделанных проходов в проволочных заграждениях, что при атаке не только передние, но и последующие цепи залегают. Причем солдаты, начиная бежать во весь рост со слишком далекого расстояния, останавливаются для стрельбы, «так как не хватает духа сойтись на штык»{232}. Опять-таки, даже признавая справедливость мнения командарма–4, нельзя не спросить, почему сам генерал Рагоза не сумел должным образом подготовить прорыв неприятельских оборонительных линий артиллерийскими ударами?

Наиболее кровопролитным стал первый день операции, когда русские потеряли свыше 15 тыс. солдат и офицеров; в том числе группа Сирелиуса потеряла шестьдесят два (62!) человека. Сражение продолжалось до 17 марта. При этом командование так и не смогло организовать ни взаимодействие атакующих групп, ни совместное и одновременное введение в бой корпусных и армейских резервов. Впоследствии ген. В.Н. Клембовский, летом 1916 г. занимавший должность начальника штаба Юго-Западного фронта, считал, что именно фактор дробления войск на группы явился главной причиной провала Нарочской операции. В.Н. Клембовский писал: «Отметим лишь два крупных недочета, имеющих отношение к стратегии и притом повторявшихся чуть ли не в каждой нашей операции: 1) войска вводятся в бой по частям, соседи бездействуют; в результате последовательное поражение корпусов; 2) опаздывание резервов. К этому надо присоединить и слабое руководство действиями войск со стороны начальствующих лиц. Попытка Эверта добиться большего единства в действиях путем создания групп оказалась более вредной, чем полезной: во вновь сформированной группе высший начальник не знает подчиненных ему войск, а те не знают его. Кроме того, групповые начальники не имеют при себе соответствующих штабов и столь существенно важных в современных боях средств связи (телеграфа и телефонов)»{233}.

Таким образом, успех Нарочского наступления был самым минимальным. Лишь корпуса группы П.С. Балуева смогли потеснить противника, выбив врага из Постав, но, ввиду неумения генерала Рагозы своевременно ввести в бой резервы, и здесь успехи также были сведены на нет. Части группы М.М. Плешкова, неоднократно занимавшие первую оборонительную линию германцев, быстро выбивались оттуда противником, так как артиллерия не спешила двигаться вслед за наступавшей пехотой, а потому в наиболее ответственный момент боя — при отражении неприятельского контрудара — русская пехота оказывалась лишенной артиллерийской поддержки. Даже немецкие авторы говорят, что недостаток артиллерии (прежде всего, вследствие неумения организовать взаимодействие родов войск при прорыве неприятельской укрепленной полосы) помешал русским добиться успеха. «Используя слабость артиллерии противника, немецкая 10-я армия успешно отразила отчаянный натиск массы русских войск. Из-за непроходимой грязи ранней весной царское командование в середине апреля (нового стиля. — Авт.) было вынуждено прекратить это с самого начала обреченное на неудачу наступление»{234}.

Более того — высшие командиры вообще не имели никакого представления об организации взаимосвязи между пехотой и артиллерией. Неудивительно, что рода войск сражались как бы каждый сам по себе. На Западный фронт накануне операции был командирован представитель полевого генерал-инспектора артиллерии при штабе Верховного главнокомандующего, должность которого занимал бывший шеф Главного артиллерийского управления великий князь Сергей Михайлович. В своем отчете он указывал: «Неудачная атака объяснялась недостатком артиллерийской подготовки, но для высшего командования было, по-видимому, не ясно, в чем состоит задача такой подготовки. Ясно было только то, что артиллерия должна разбить проволочные заграждения и разрушить первую линию окопов противника. Но что такое тыл противника, который задавался для обстрела артиллерии, где он начинается и чем заключается, где его важнейшие места — все это не было выяснено. А потому такие задачи, которые ставились артиллерии, как: разрушить ночью многочисленные опорные пункты в тылу и по сторонам атакованного участка, и многие другие, им подобные — выполнить она не могла. Не могла также артиллерия разрушить леса, прикрывающие во многих местах с флангов оборонительную линию противника. Не могла артиллерия заставить молчать артиллерию противника, которую она не видела… Меньше всех были виноваты войска»{235}.

После провала первой атаки 5–7 марта командующий армиями прорыва А.Ф. Рагоза запросил у штаба фронта разрешения перенести удар на участок группы Сирелиуса, который прежде считался неудобным для наступления. Кроме того, Рагоза просил немедленно ввести в дело резервы фронта — 15-й армейский и 3-й Кавказский корпуса. Разумеется, видя такое шатание мысли и намерений со стороны армейского командования, главнокомандующий армиями фронта А.Е. Эверт отказал. Здесь осторожность генерала Эверта, пожалуй, оказалась даже полезной. Во-первых, удар на узком участке четырех, а не двух корпусов только увеличил бы количество потерь, ибо усилить артиллерийскую поддержку все равно не было никакой возможности. Во-вторых, атака на заведомо неудобном участке фронта не могла дать успех и миллионной массе. Любое число атакующих расстреливалось бы неподавленными германскими пулеметами.

Итак, германцы сумели отразить русское наступление, нанеся атакующим громадные потери. Тем не менее положение в районе озера Нарочь для германской стороны вызвало большие опасения. Русский успех предполагал бы крушение всего северного участка австро-германского Восточного фронта. Допустить это было бы, что называется, «смерти подобно», так как напрочь срывало натиск на Верден. Численное превосходство русских войск по всему фронту атаки создало кризис для 10-й германской армии. Людендорф в своих воспоминаниях говорит: «Район атаки был обширен и хорошо выбран. Наши резервы оказались бы недостаточными, чтобы позади сомкнуть наш фронт. К тому же, ввиду плохих железнодорожных сообщений с озером Нарочь (железная дорога туда еще только строилась), наши резервы лишь с трудом могли добраться до поля сражения. Если бы прорыв удался, то дальнейшее последовало бы само собой, и дорога на Ковно оказалась бы открытой»{236}. Это признание говорит о том, что М.В. Алексеев верно оценивал избранный для наступления участок. Следовало лишь прорвать германскую оборону. Вот здесь русские, вследствие нехватки артиллерии и неумения командования, оказались бессильны.

Немцам пришлось перебросить из Франции две пехотные дивизии, которые контрударом и выбили закрепившиеся было на занятых германских позициях русские части на ранее занимаемые рубежи. Помимо того, немцы приостановили атаки на Верден, дав французам возможность перебросить на этот участок оборонительного фронта все наличные резервы. По сути, это и стало главным результатом Нарочской наступательной операции, ибо для самого Восточного фронта никаких позитивных результатов провала наступления найти нельзя.

Опасаясь русского прорыва, германское командование придержало часть своих сил в резерве, чтобы своевременно закрыть рушащийся фронт. Крушения не произошло, но придержанные германские соединения не оказались под Верденом в тот момент, когда крепость могла быть взята. Всего во время Нарочской операции немцы дополнительно подтянули на атакуемый участок до 30 тыс. штыков, 150 легких и 80 тяжелых орудий, свыше 200 пулеметов. Но конечный результат для русских был плачевен: войска 10-й германской армии, которыми командовал Г. фон Эйхгорн, уступая русским не только в численности войск, но и в количестве артиллерии, сумели удержать свои позиции, потеряв при этом в десять раз меньше людей.

Только через десять дней, 15 марта, операция была прекращена, а мелкие стычки продолжались еще два дня. Русский Западный фронт потерял до 90 тыс. чел., в том числе не менее 20 тыс. — убитыми. С окончанием операции бои по всему фронту продолжались еще несколько дней. Как писал впоследствии начальник германского Генерального штаба ген. Э. фон Фалькенгайн: «Атаки продолжались с исключительным упорством до начала апреля (разница в датировках объясняется разными стилями календарного исчисления. — Авт.), но их можно было скорее назвать кровавыми жертвоприношениями, чем атаками. Колонны плохо обученных людей, наступавших в неповоротливых густых строях и предводимых столь же необученными офицерами, терпели страшный урон». Генералу Фалькенгайну вторит и Э. Людендорф: «Потери русских были чрезвычайны. Тонкие линии наших храбрых войск, хорошо обученных и имевших большое количество офицеров, устояли перед массовой тактикой плохо обученной русской армии. Напряжение войск, принимавших участие в этом сражении на растаявшей земле, в холодную и сырую погоду, было очень велико».

Уже впоследствии, в конце апреля месяца, подводя итоги мартовским боям у озера Нарочь, в Ставку была представлена «Записка» по поводу выполнения операций на Юго-Западном фронте в декабре 1915 г. и Северном и Западном в марте 1916 г. Этот документ стал одним из первых указаний по обобщению опыта ведения боев на Восточном (Русском) фронте. В этом можно видеть несомненную заслугу штаба обновленной Ставки, где генерал Алексеев осознал, что подобные исследования станут несомненным подспорьем при организации и планировании нового наступления. Данная «Записка», во многом еще опираясь на французский опыт, указывала, что «успешному выполнению атаки должно предшествовать сближение с противником примерно на сто саженей окопами и устройство исходного положения в виде укрепленных плацдармов по определенно выработанному плану». Этот документ был тщательно использован впоследствии ген. А.А. Брусиловым при подготовке прорыва австрийского фронта в рамках фронтовой операции армий Юго-Западного фронта в мае 1916 г.

В «Записке» указывались основные недостатки и недочеты русского командования при планировании, производстве и ведении наступательного боя. Отдельным пунктом прошло указание на тщательность организации взаимодействия пехоты и артиллерии: говоря о том, что допустим лишь сосредоточенный беглый огонь отдельных батарей, авторы «Записки» ставили длительность артиллерийской атаки в зависимость от «действительно достигнутых результатов», а не от изначально отведенного «по часам» времени. Особое внимание документ уделил неудачным боям ударной группировки под командованием генерала Плешкова. Указывая, что «пренебрежение, выказанное здесь к артиллерийской подготовке… погубило всю операцию и подорвало доверие в людях», «Записка» обращала внимание, что в результате ни одна из дальнейших атак группы не удалась. Документ решительно осуждал бессознательную храбрость, пассивное упорство под огнем пулеметов и определял фронт атаки для армии не менее, чем в двадцать верст, а в идеале — до тридцати. Для успеха наступления документ требовал «обратить больше внимания на выучку, тренировку и особенно на воспитание нижних чинов»{237}.

На самом же Западном фронте считали, что одной из существенных причин поражения стало невнимание низших штабов и строевых командиров к указаниям штаба фронта. В Приложении к приказу главкозапа за № 723, посвященном недочетам в организации мартовских боев 2-й армии, указывалось, что «значительная часть их может быть объяснена недостаточно внимательным отношением к своевременно разосланному проекту “общих указаний для борьбы за укрепленные полосы”. Также в качестве предпосылки к итоговой неудаче выделялось неумелое обращение с новейшими техническими средствами ведения боевых действий или пренебрежением общими правилами управления в бою». Сам главкозап ген. А.Е. Эверт выделил такие основные моменты неудачи наступления армий Западного фронта, как:

1) отсутствие надлежащей точности в разведке неприятельских позиций для выработки твердого плана атаки и успеха артиллерийской подготовки;

2) поверхностность и нецелесообразность подготовки исходного положения для атаки;

3) недостатки в устроении позиционных дорог и колонных путей;

4) непродуманность расположения телефонных линий;

5) невнимание к обучению войск атаке укрепленной позиции, в частности — к умению держать правильное направление и быстрому закреплению в занятых окопах;

6) неумение использовать корректировку артиллерийской стрельбы посредством авиации;

7) возложение необоснованных надежд на тяжелую артиллерию со стороны ряда пехотных и артиллерийских начальников, ввиду малого знакомства с ее свойствами{238}.

Выходит, что штаб фронта сделал все для успеха, а уже на местах все это было утрачено. При этом главкозап ген. А.Е. Эверт не потрудился понять, что войскам надо не только указывать: их еще надо непосредственно учить. При подготовке операции можно и нужно осторожничать, дабы с максимальным эффектом рассчитать предпосылки победы. Но вот с началом операции осторожность, что была так присуща А.Е. Эверту, должна быть отринута. В свое время К. фон Клаузевиц говорил: «Умножать осторожность за счет достигаемого результата — это ложная осторожность, противоречащая природе войны; ради крупных целей надо и отваживаться на многое. Истинная осторожность заключается в том, чтобы, отваживаясь на что-нибудь на войне, тщательно выбирать и применять средства к достижению результата, не упуская ни одного из них по лености или легкомыслию. Такого рода была осторожность императора Наполеона, который никогда не преследовал крупных целей боязливо и половинными шагами ради осторожности». А ведь в задачу генерала Эверта входило ни много ни мало, как прорвать германский фронт, отбросить врага в Польшу и приступить к слому всего неприятельского фронта.

Итак, неудача мартовского наступления на озере Нарочь, выявившая массу недостатков в подготовке войск и боевой технике, тяжело повлияла на сознание солдат и офицеров, лишний раз давая доказательства того, сколь трудно бороться с немцами. Борьба с могучим противником — только для сильных духом, привыкших умирать, но не покоряться неизбежности. Единственным действенным выходом из создавшейся ситуации объективной невозможности осуществить прорыв неприятельского укрепленного фронта и затем развить успех мог стать перенос главного удара на Восточном фронте в кампании 1916 г. против австрийцев. Брусиловский прорыв доказал, что удар должен наноситься южнее Полесья, но русская Ставка, скованная диктатом союзников, не могла решиться на перенос главного удара в пользу Юго-Западного фронта.

По качеству своей боевой подготовки, силе духа солдат и офицеров, вооружению русские не уступали, а то и превосходили австрийскую сторону. И главное, ни русские военачальники, ни русские солдаты не боялись австрийцев вообще: здесь психология также оказывалась на стороне русских. Например, Юго-Западный фронт так успешно сопротивлялся неприятельскому наступлению даже летом 1915 г., потому что, по словам участников войны, «австрийцев мы привыкли считать ниже себя; и солдаты, и начальники в боях с австрийцами чувствовали себя иначе. И армии Юго-Западного фронта не только держали перед собою большие силы [неприятеля]. Но в частичных наступлениях почти неизменно имели успех»{239}. А один из русских солдат так объяснил разницу между германцами и австро-венграми: «Нам казалось, что мы в отпуске, когда наш полк перебросили на австрийский фронт. Большинство австрийцев воевать не хотят. Немцы другие! Но мы могли бы их научить кое-чему, если бы имели вполовину больше пулеметов и снаряды к пушкам»{240}.

Главным результатом Нарочской наступательной операции лично для Эверта, как и для Куропаткина, стал психологический надлом.

Выражался он в том, что эти полководцы пришли к твердому убеждению, что прорвать германскую оборону имеющимися техническими средствами невозможно, невзирая ни на какой героизм войск. Громадные и вместе с тем безрезультатные потери ужаснули главкосева и главкозапа. Это обстоятельство и побудило их отказаться от самой идеи атак неприятельской обороны, впредь до получения необходимого количества батарей тяжелой артиллерии, способной взломать германские долговременные укрепления. Как говорит современный западный автор, «успешными генералами Первой мировой войны были те, кто не сломался и не впал в пессимизм, когда им выпала тяжкая участь иметь дело с цифрами потерь»{241}. Таковы были объективные проблемы наступательных усилий в позиционной борьбе. Генерал Эверт не оказался в данном смысле «успешным генералом». Следовательно, был сделан вывод о том, что русская армия должна отказаться от прорывов впредь до насыщения ее техникой. Но произойти это насыщение могло разве что в 1917 г.

Таким образом, Куропаткин и Эверт полагали, что кампания 1916 г. на Восточном фронте должна быть пассивной. Соответственно, противник получал шанс на победу как в Италии, так и во Франции. Легче ли было бы после этого России? Но главное, что ни Куропаткин, ни Эверт не собирались отказываться от своих постов, получая приказы Ставки, прямо противоположные их собственному мнению и убеждению — о необходимости наступления. Отсюда брал свое начало тот скрытый саботаж русского оперативно-стратегического планирования, что разрабатывался ген. М.В. Алексеевым.

Тем не менее в кампании 1915 г., как и в 1914 г., ген. А.Е. Эверт неплохо руководил своими войсками, не вызывая особенных нареканий со стороны Верховного главнокомандования и штабов фронтов. В качестве командарма от обороны генерал Эверт был превосходен. Его усилия по ликвидации Свенцянского прорыва немцев в сентябре 1915 г. это отчетливо показывают. Но вот для наступления, да еще на посту главкозапа, он себя не оправдал. Представляется, что как раз пост главнокомандующего фронтом был для ген. А.Е. Эверта слишком высоким, не соответствующим ни его способностям, ни волевому настрою. А.И. Деникин верно характеризовал: «Если легче разбираться в способностях и продвигать людей во время войны, то предназначения на высокие командные посты сопряжены с большими трудностями и часто ошибками. Тем более, что характер и способности, проявляемые человеком в мирное время, зачастую совершенно не соответствуют таковым в обстановке боевой. Достаточно вспомнить блестящую и вполне заслуженную мирную репутацию генерала Эверта, далеко не оправдавшуюся на посту главнокомандующего Западным фронтом…»{242}

Ген. А.Е. Эверт не выдержал испытания высоким назначением. Это позволило западным исследователям, и во многом справедливо, отнести русских главнокомандующих Северным и Западным фронтами к представителям армии старого образца, образца Русско-японской войны 1904–1905 гг. Прежде всего — по сравнению с А.А. Брусиловым в период Луцкого (Брусиловского) прорыва: «Типичным примером неумелых действий “старой” русской армии (в отличие от “новой армии” во главе со “здравомыслящими специалистами”, появившейся летом 1916 г.) было наступление у озера Нарочь в 1916 году»{243}. Конечно, дело здесь не в «старой армии». Как думается, пост главнокомандующего фронтом оказался не по плечу неплохому командарму. Нужно помнить, что именно А.Е. Эверт был выбран на высокий пост в августе 1915 г., благодаря предшествовавшему производству. Еще больше это обстоятельство (лестница чинопроизводства) относится к ген. А.Н. Куропаткину.

В 1914–1915 гг. 4-я армия ген. А.Е. Эверта больше оборонялась, нежели наступала. В преддверии готовившегося на 1916 год наступления можно было сделать и лучший выбор. Однако же в августе 1915 г. выбор был оправдан — раз Западный фронт, несмотря на массу трудностей, сумел сдержать натиск немцев под Вильно и Свенцянами. Но вот в наступательных операциях выбор не оправдался. Прежде всего — в области психологии и воли как квадрата качеств полководца: «В расшатанных уже морально войсках позиции, занятые германской пехотой, начали расцениваться как неприступные. Отдых, обучение, соответственная подготовка могут преодолеть такой предрассудок среди солдат и младшего командного состава. Но такой же боязливостью и почтением к противнику проникся и высший командный состав во главе с ген. Эвертом»{244}. Летом 1916 г. Психологический фактор проявится в еще большей степени, ибо если относительно Нарочи можно говорить об объективных недостатках командования, то о Барановичах — уже как о саботаже. Разумеется, из лучших побуждений — сбережение крови людей) и срыве планов Ставки штабом Западного фронта и, следовательно, лично ген. А.Е. Эвертом.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.557. Запросов К БД/Cache: 3 / 1