Глав: 10 | Статей: 46
Оглавление
Новая книга известного российского историка М.В. Оськина рассказывает о главнокомандующих фронтами Русской императорской армии эпохи Первой мировой войны: Н.В. Рузском. А.Н. Куропагкине. А.Е. Эверте. А.А. Брусилове. Н.Н. Юдениче. Автор детально разбирает успехи и промахи каждого полководца, рассматривает взаимоотношения генералов с политической элитой дореволюционной России и их участие в заговоре и революционных событиях 1917 г.

Кампания 1916 года. Брусиловский прорыв

Кампания 1916 года. Брусиловский прорыв

По окончании кампании 1915 г. начальник штаба Верховного главнокомандующего ген. М.В. Алексеев составил планирование переноса главного удара на Балканы и в Галицию. Однако же союзникам по Антанте было невыгодно выдвижение русских армий на Балканы, где только-только была разгромлена и оккупирована Сербия, а вслед за ней и Черногория. Французы желали только одного: ослабления германского давления на своем фронте. А потому, согласно межсоюзническим соглашениям, русские обязывались свой главный удар нанести против немцев. Направление русского главного удара было решено и без русских — только в Германию.

Ударные группировки расположенных севернее Полесья Северного (215 тыс. чел.) и Западного (480 тыс. чел.) фронтов должны были по сходящимся направлениям соответственно от Двинска и Молодечно нанести комбинированный удар на Вильно, развалив неприятельский фронт надвое. Таким образом, главный удар должны были наносить армии Северного и Западного фронтов, как того требовали союзники. Кроме того, следуя мнению главкоюза Иванова, Алексеев пришел к выводу, что в кампании 1916 г., раз уж главный удар будет производиться севернее Полесья, Юго-Западный фронт должен получить вспомогательную задачу. При этом армии Юго-Западного фронта должны были перейти в наступление после прочих фронтов, дабы сковать стоявшего против себя противника (преимущественно австрийцев), не допустив перебросок неприятельских резервов вдоль фронта.

Провал Нарочской наступательной операции армий Западного и Северного фронтов в марте — апреле означал, что прорыв германской обороны будет делом тяжелым и кровопролитным. В то же время после неудачи наступления армий Юго-Западного фронта на реке Стрыпа в декабре 1915 г. главкоюз считал, что он наступать не способен и не будет. В связи с этим Алексеев, начинавший войну в качестве начальника штаба Юго-Западного фронта, а до войны служивший под началом Иванова в Киевском военном округе, принял окончательное решение о смене главкоюза. 17 марта 1916 г. генерал Иванов был смещен со своего поста и отправлен в Государственный совет с одновременным назначением состоять «при Особе Его Величества». Новым главкоюзом стал командарм–8 ген. А.А. Брусилов.

Впервые мнение нового главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта относительно будущих действий прозвучало в личной беседе с императором 24 марта, спустя неделю после назначения, где Брусилов твердо высказался за наступление вверенных ему войск в предстоящей кампании. На Совещании 1 апреля, где было составлено оперативно-стратегическое планирование всех фронтов, он еще раз подтвердил свое решение, шедшее вразрез с мнением прочих главкомов.

С самого начала заседания Алексеев доложил, что русские армии Восточного фронта в обязательном порядке будут наступать в предстоящей кампании, а потому необходимо теперь же выработать план согласованных действий. Указав направление главного удара, который должен был производиться войсками Западного фронта (на Вильно), Алексеев добавил, что Северный фронт будет содействовать наступлению Западного фронта, а Юго-Западный фронт перейдет от обороны к наступлению, как только обозначится успех севернее Полесья. Сразу же по окончании доклада главкосев А.Н. Куропаткин и главкозап А.Е. Эверт выступили против наступления, предложив держаться строго оборонительных действий, раз уж войскам по-прежнему не хватает технических средств ведения боя, в особенности тяжелой артиллерии.

Генералу Алексееву требовалась поддержка перед лицом императора, также решительно настроенного, и он ее нашел в лице нового главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта ген. А.А. Брусилова. Главкоюз мало того, что сумел настоять на задаче наступления для своего фронта, но и настаивал на общем одновременном наступлении всех русских фронтов. Таким образом, Брусилов был единственным, кто твердо и бесповоротно поддержал Алексеева в избранной стратегии общего наступления на Восточном фронте в кампании 1916 г. Это делает ему честь и говорит о незаурядном личном мужестве полководца, понимающего, что только обороной война не выигрывается.

Под давлением Брусилова, решительно поддержанного Алексеевым, на 1916 г. намечалось общее наступление всех русских фронтов. Следовательно, решения Совещания 1 апреля пошли еще дальше, нежели то накануне предполагал М.В. Алексеев: не главный и вспомогательный удары севернее и южнее Полесья соответственно, а общий, решительный, комбинированный удар всех трех фронтов (пусть и с различным характером частных задач). И это — лишь благодаря позиции, занятой Брусиловым. М.В. Алексеев получил всяческую поддержку главкоюза: вопреки всему и вся А.А. Брусилов настаивал на одновременном наступлении всеми тремя фронтами, лишь разделив задачи разных фронтов на главные и второстепенные.

Главкосев и главкозап, невзирая на свое недовольство, были вынуждены согласиться с наступлением, с той лишь оговоркой, что невозможно ручаться за успех, причем главный удар все равно получил Западный фронт. Они не отказали себе в удовольствии высказать свои претензии только что назначенному главкоюзу. После совещания Куропаткин откровенно заявил Брусилову: «Вы только что назначены главнокомандующим, и вам притом выпадает счастье в наступление не переходить, а, следовательно, и не рисковать вашей боевой репутацией, которая теперь стоит высоко. Что вам за охота подвергнуться неприятностям, вы можете быть смещены с должности и потерять тот военный ореол, который вам удалось заслужить в настоящее время. Я бы на вашем месте всеми силами открещивался от каких бы то ни было наступательных операций, которые при настоящем положении могут вам лишь сломать шею, а личной пользы вам не принесут». Н.Н. Головин справедливо говорит о Совещании 1 апреля 1916 г.: Куропаткин и Эверт «“потеряли сердце”, они не верят в успех, хотя и не смеют это сказать прямо. Один только главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Брусилов бодро смотрит на предполагаемое в мае общее наступление».

Таким образом, М.В. Алексеев пытался поставить армиям Юго-Западного фронта оборонительные задачи, подчиняясь мнению императора и генерала Иванова о слабости фронта; Брусилов должен был наступать только после успеха Северного и Западного фронтов. Однако после решительных возражений нового главкоюза было решено, что Юго-Западный фронт будет наступать первым, предваряя главный удар севернее Полесья. Это должно было притянуть все свободные резервы австро-германцев против Юго-Западного фронта, после чего у немцев не хватило бы людей для парирования решающего наступления на Западном фронте. При этом Юго-Западный фронт должен был рассчитывать только на свои собственные силы, так как его удар предполагался вспомогательным. В конечном итоге директива Верховного главнокомандующего о предположениях Главнокомандования относительно предстоящего наступления, от 11 апреля за № 2017, впервые предусматривала одновременное стратегическое наступление всех трех русских фронтов от Балтики до Карпат.

По русским данным, на 16 марта силы противника на Восточном фронте исчислялись в 1 061 000 чел., из коих 620 000 штыков и сабель располагались севернее Полесья. Русские силы насчитывали в своем составе 1 732 000 штыков и шашек, в том числе — 1 220 000 севернее Полесья. Северный фронт (466 000 чел.), Западный фронт (754 000 чел.), Юго-Западный фронт (512 000 чел.) расположились на 1200-км фронте от Рижского залива до русско-румынской границы. Таким образом, в момент принятия решения о стратегическом наступлении русский Юго-Западный фронт имел перевес над противником примерно в 100 тыс. чел. О совещании 1 апреля отечественный исследователь говорит: «При существовавшем соотношении сил Брусилов имел основания рассчитывать на успех, но при этом он не предопределял, что этот успех будет оперативным. Брусилов говорил, что если он не добьется решающего успеха, то все же принесет своим наступлением пользу, сковав резервы противника. Однако из выступления Брусилова никак нельзя делать заключения, что он требовал каких-то широких наступательных действий. Наоборот, все это позволяет сделать вывод, что Брусилов хорошо понимал вспомогательную роль, которая отводилась его фронту в предстоящей операции. И при наличных силах и средствах не мог требовать для себя широких наступательных действий, ставя лишь частную задачу сковывания противника. Брусилов, реально учитывавший наличные силы, шел на наступление, преследуя единственную цель — обеспечить максимальный успех на направлении главного удара»{326}.

Как бы то ни было, решение было принято, а планирование утверждено Верховным главнокомандующим. 5 апреля, всего лишь через четыре дня после получения карт-бланш на прорыв, главкоюз ген. А.А. Брусилов провел в Волочиске совещание с начальниками входящих в состав Юго-Западного фронта армий. Здесь ему пришлось уговаривать, причем с угрозами, командарма–8 А.М. Каледина и командарма–7 Д.Г. Щербачева. Командарм–11 В.В. Сахаров поспешил согласиться с главкоюзом, а представитель болевшего командарма–9 П.А. Лечицкого ген. С.А. Крылов от имени своего начальника выразил полное согласие на наступление с решительными целями.

Согласно принятым планам, главный удар в войсках генерала Брусилова должна была наносить его бывшая собственная 8-я армия, стоявшая на стыке Западного и Юго-Западного фронтов, в общем направлении на Луцк. Войска 7-й и 11-й армии обязывались разгромить противостоявшего им противника, в то время как 9-я армия должна была очистить от австрийцев Южные Карпаты. Дабы проконтролировать подготовку к наступлению, А.А. Брусилов лично осмотрел местность на предполагаемом направлении главного удара в 8-й армии, а на прочие участки выезжали его доверенные лица из штаба фронта.

Самым же главным принципом, выдвинутым штабом Юго-Западного фронта, стал метод атаки. В отличие от общепринятого и проверенного опытом войны метода мощнейшего удара в одном месте, чтобы с гарантированным успехом одержать победу, Брусилов настоял на том, чтобы каждая армия готовила свой прорыв, да еще на нескольких корпусных участках. Дело в том, что уже с конца 1915 г. оборона показала свое преимущество в том, что успех прорыва не мог развиться ранее, нежели обороняющийся успевал перебросить к месту прорыва свои резервы. В итоге купленный большой кровью успех не мог быть развит, ибо противник вновь получал преимущество своей оборонительной линии. Поэтому, дабы не позволить австро-венгерскому командованию маневрировать резервами, Брусилов распорядился атаковать по всему фронту.

Это не позволяло развить прорыв в оперативную победу, но зато обещало тактический успех по всему фронту атаки. Если же помнить, что Юго-Западный фронт получил задачу вспомогательного удара, заключавшегося в нанесении поражения австрийцам и приковывании к себе германских резервов, чтобы облегчить задачу Западного фронта, то такой метод являлся совершенно правильным, что бы ни утверждали впоследствии апологеты одного мощного удара, реализация которого в кампании 1916 г. не удалась ни одной наступательной операции любой армии на любом из фронтов Первой мировой войны. Главное же заключалось в том, что Брусилов, в отличие от Эверта и Куропаткина, был полностью уверен в предстоящей победе. Потому-то он и рисковал, идя на изменение тактики. Советский психолог пишет об этой черте характера настоящего полководца: «Тот особый склад ума, который порождает решительность, предполагает, во-первых, особенно большую проницательность и осмотрительность, вследствие чего для такого ума рискованность операции является меньшей, чем она кажется другим. И, во-вторых, сознательное убеждение в необходимости, неизбежности долга. Иначе говоря, это есть такой склад ума, в котором сочетается величайшая осторожность и критичность мысли с предельной смелостью ее. Это способность к большому риску… Большими полководцами могут быть только те, у которых эти противоположные свойства — осторожность и смелость мысли — образуют единство, создают новое качество, которое наиболее естественно было бы назвать несколько странным звучащим выражением: осторожная смелость… осторожность, высокая критичность мысли дают возможность идти на такую смелость решения, которая вне этого немыслима… Сочетание смелости и осторожности создает у полководца ту уверенность в себе, ту веру в успех дела, которая есть необходимое условие победы»{327}. Отсутствие такой осторожности — план турецкого главнокомандующего Энвер-паши при Сарыкамыше. Присутствие такой осторожности — Брусиловский прорыв.

Первый приказ о правилах проведения предстоящего прорыва А.А. Брусилов отдал уже на следующий день после совещания со своими командармами — 6 апреля. Приказ Брусилова гласил: «атака должна вестись по возможности на всем фронте армии, независимо от сил, расположенных для сего. Только настойчивая атака всеми силами, на возможно более широком фронте, способна должно сковать противника, не дать ему возможности перебрасывать свои резервы». Задачи артиллерии в первый период атаки: «а), уничтожение проволочных заграждений противника». Так как тяжелых орудий не хватает, то это придется делать легкой артиллерии. Расчет по опыту войны: «В трехполосной проволочной сети, но с дистанции не более двух верст, 350 фугасными гранатами можно проделать сквозной проход в две сажени ширины». А надо — несколько проходов, потому что одно дефиле противника легко пристреляет, «б), разрушение неприятельских укреплений первой и второй линии. Особое внимание должно быть обращено на уничтожение пулеметов и гнезд для них и укреплений и пулеметов, фланкирующих атакуемый участок. Задача эта выполняется огнем тяжелой, мортирной и полевой артиллерии. Опыт указывает, что лучшие результаты достигаются тогда, когда пристрелка произведена отдельно для каждого орудия. После этого 15–20-минутный частый огонь всего назначенного для атаки количества орудий, давая гораздо лучшие результаты, чем ураганный огонь в течение 1–2 часов при пристрелке побатарейно. Особенно это касается тяжелой артиллерии. Вообще приказываю совершенно забыть об ураганном огне тяжелой артиллерии». Артиллерии, конечно, отводилась главная роль: «Приказываю принять за правило, что батареи занимают позиции уже после получения определенных задач и в зависимости от условий их выполнения, а не обратно»{328}.

Тщательность и скрупулезность подготовки наступления обеспечили победу прорыва, получившего наименование Брусиловского. Штабом Юго-Западного фронта проводилась большая подготовительная работа как по учебе войск, так и по фортификационному строительству специально оборудованных наступательных плацдармов, сберегавших кровь войск в период сближения с неприятельскими траншеями. Главной тактической «новинкой» стало образование при пехотных полках артиллерии сопровождения, что сразу же повысило самостоятельность пехоты в наступлении.

Предварительные сроки наступления намечались на первую декаду июня. Между тем положение дел неожиданно изменилось. 11 мая Алексеев сообщил Брусилову о поражении итальянцев под Трентино и запросил готовность войск Юго-Западного фронта для начала наступления. А уже 18 мая наштаверх отдал директиву за № 2703, где подводились окончательные итоги в отношении предстоящего наступления русской армии на Восточном фронте в весенне-летней кампании 1916 г. Наступление армий Юго-Западного фронта назначалось на 22 мая, в связи с просьбами итальянского союзника. Интересно, что в тылу в это время активно циркулировали слухи о предстоящем наступлении противника по всей линии Восточного фронта, как будто бы не было Вердена. Письмо из Москвы от 16 мая, за неделю до Брусиловского прорыва, говорит своему адресату: «Общественное настроение в Москве не очень бодрое. Все понимают, что очень скоро начнется наступление немцев с колоссальными силами… То, что произойдет в июне и июле, будет иметь огромное влияние на события ближайшего будущего»{329}. Автор письма не ошибся, «огромное влияние» состоялось, но с точностью до наоборот: оглушительным успехом русского наступления.

Штаб фронта, поставив ограниченные задачи своим армиям, фактически вынудил каждую армию действовать самостоятельно. Атаки армий Юго-Западного фронта не были увязаны между собой, да и сам главкоюз не имел общего оперативного плана предстоящей операции, поставив развитие наступления своих войск в зависимость от действий Западного фронта. Такой подход был неизбежен в силу выполнения армиями тех задач, что были поставлены перед ними директивой Ставки. Поэтому и в дальнейшем, когда явственно обозначился крупный успех, армии фронта продолжали наступать в разных направлениях. Поэтому уже в ходе прорыва А.А. Брусилов будет пытаться импровизировать на ходу, объединяя направления, что в итоге выльется в простое фронтальное отталкивание войск неприятеля уже всего через каких-то две недели после начала наступления. В результате наиболее сильные армии — 8-я и 9-я — будут действовать на флангах фронта в одиночку, а объединение усилий центральных и более слабых 7-й и 11-й армий не сможет дать действенного результата. Именно отсутствие планирования развития прорыва на оперативную глубину и стало роковым для Юго-Западного фронта.

Прорыв осуществлялся на 4 армейских и 9 корпусных участках в 450-км полосе (в дальнейшем полоса наступления армий Юго-Западного фронта расширилась до 550 км, достигнув глубины в 8–120 км). Каждый армейский корпус, если он не использовался для участия в главном ударе, должен был производить частную вспомогательную атаку, дабы принцип сковывания сил противника по всему фронту был использован в наибольшей степени. Общее соотношение сил и средств в полосе наступления армий Юго-Западного фронта исчислялось примерно в 573 300 штыков и 60 000 сабель у русских против 448 150 штыков и 27 300 сабель у австрийцев. Против 1770 полевых и 168 тяжелых орудий у русских австрийцы могли выставить 1300 полевых и 545 тяжелых орудий. Есть и другие данные. Но по всем цифрам очевидно, что русские не имели решающего преимущества в пехоте, уступали австрийцам в технических средствах ведения боя и должны были штурмовать укреплявшуюся более полугода оборону противника.

Около трех часов утра 22 мая во всех армиях Юго-Западного фронта началась мощнейшая артиллерийская подготовка. Русские армии должны были наступать разновременно, пользуясь результатами артиллерийской подготовки. Так, от начала ударов русской артиллерии до первой пехотной атаки прошло времени: в 8-й армии — 29 часов, в 11-й армии — 6 часов, в 7-й армии — 45 часов, в 9-й армии — 8 часов. Главная роль в предстоящей операции отводилась войскам 8-й армии ген. А.М. Каледина, которая должна была сыграть в наступлении решающую роль. В 8-ю армию была передана треть пехоты фронта (13 дивизий) и половина тяжелой артиллерии (19 батарей).

Начало Брусиловского прорыва возвестило славу победоносного русского оружия, которое, как казалось врагам и друзьям, после Великого отступления 1915 г. уже не обретет былого престижа. Прошлые успехи померкли перед величием той грандиозной операции, что смяла армии Австро-Венгерской монархии: «25 мая армии Юго-Западного фронта подарили России победу, какой в Мировую войну мы еще не одерживали»{330}. Успех был ошеломляющ. В первые 10 дней наступления 4-я и 7-я австрийские армии были фактически уничтожены (кто не был убит или ранен, тот попал в плен), а прочие потерпели тяжелейшее поражение. Трофеи русских армий с 22 мая по 10 июня включительно составили около 200 тыс. пленных, 219 орудий и 644 пулемета. За следующие 20 дней было взято еще 65 тыс. пленных, 110 орудий и почти 300 пулеметов{331}.

Главной же русской победой стали не столько трофеи, сколько моральный дух: столь блестящая победа после почти года поражений. Располагая перед началом операции несущественным превосходством в 150 тыс. штыков и сабель на 480-км фронте, за три недели прорыва русские вывели из строя более половины неприятельских солдат и офицеров противостоящей им австро-венгерской группировки. Со всех концов страны в войска Юго-Западного фронта летели поздравления. Штаб Юго-Западного фронта захлебнулся от приветственных телеграмм. Но наиболее дорогой и ценной для самого А. А. Брусилова телеграммой, как он сам вспоминал, была весточка от наместника на Кавказе великого князя Николая Николаевича — покровителя генерала Брусилова и первого русского Верховного главнокомандующего: «Поздравляю, целую, обнимаю. Благословляю». Император Николай II телеграфировал главкоюзу: «Передайте моим горячо любимым войскам вверенного Вам фронта, что я слежу за их молодецкими действиями с чувством гордости и удовлетворения, ценю их порыв и выражаю им самую сердечную благодарность». А 29 мая ген. А.А. Брусилов получил новую телеграмму от императора Николая II, который дал свою оценку начавшейся операции Юго-Западного фронта: «Приветствую Вас, Алексей Алексеевич, с поражением врага и благодарю Вас, командующих армиями и всех начальствующих лиц до младших офицеров включительно за умелое руководство нашими доблестными войсками и за достижение весьма крупного успеха. Николай». Непосредственной же наградой (20 июля) за успешный прорыв стало Георгиевское оружие с бриллиантами.

Здесь надо сказать, что сам А.А. Брусилов рассчитывал на орден Св. Георгия 2-й степени. А потому, так как орден так и не был им получен, обиделся на царя. И действительно, этот шаг императора Николая II непонятен: за вступление в стены беззащитного Львова в 1914 г. Н.В. Рузский получил данный орден, а за 200 тыс. в месяц наступления А.А. Брусилов — нет. Вполне возможно, что на такое отношение повлияло какое-то негативное личное мнение к главкоюзу со стороны Николая II. Биограф полководца считает этот инцидент важнейшим во взаимоотношениях императора и военачальника — на ухудшение отношения Брусилова к царю повлиял Брусиловский прорыв, незавершенность которого «восстановила Брусилова именно против государя, которого он считал главным виновником провала победоносного наступления всего Восточного фронта. В Николае II генерал видел человека, отнявшего у него победу»{332}.

Прорыв требовал своего немедленного развития, так как обеспокоенные крушением фронта южнее Полесья немцы уже бросали в Ковель — точку преткновения и узел железнодорожных коммуникаций — свои резервы, наскребаемые со всех фронтов: «Модель Брусилова была гениально проста. Она основывалась, во-первых, на факторе неожиданности, достигавшейся прежде всего тем, что он сумел избежать массового скопления войск и военной техники. Этого, кстати, и не требовалось, потому что он, во-вторых, не рассчитывал на численное превосходство на отдельных участках фронта — как при наступлении Эверта в марте, а вместо этого атаковал целый ряд пунктов по всей южной линии фронта. А это уже означало, в-третьих, что немецкие и австро-венгерские генералы не знали, куда направлять свои резервы»{333}. Однако главкоюз не сумел использовать многочисленную кавалерию фронта. Этот факт стал одной из главных ошибок командования Юго-Западного фронта в развитии операции. Атаки 4-го кавалерийского корпуса на Ковель были отбиты противником.

И вскоре понесшие большие потери при штурме неприятельских позиций русские армии остановились. Главнокомандование Юго-Западного фронта не сумело превратить тактический успех в оперативный. Не имея сильных резервов, главкоюз не имел и возможности для развития прорыва хотя бы даже на одном лишь Луцком направлении, не говоря уже о том, чтобы развить все четыре армейских прорыва неприятельской обороны на Юго-Западном фронте.

Ограниченность задач, поставленных штабом фронта перед армиями, в свою очередь, вытекавшая из ограниченности сил, предоставленных Юго-Западному фронту Ставкой, не позволили настигнуть и разгромить неприятеля в оперативной глубине. Впоследствии Юго-Западный фронт получит массу войск, но главкоюз прибегнет к практике лобовых ударов, что обескровит русские армии прежде, нежели будет обескровлен противник. Таким образом, постепенно в ходе развития наступления все дело свелось к фронтальным боям, ибо маневренных средств действия по флангам и тылу врага — кавалерии — в передовых войсках не было. Противник откатывался с рубежа на рубеж, постепенно изматывая не имевшие смены русские подразделения, замедляя темпы русского наступления и, наконец, совершенно остановив русских.

Следующей и главной ошибкой штаба Юго-Западного фронта, которая фактически сведет на нет майско-июньские успехи, стал перенос направления главного удара в 8-ю армии против ковельского укрепленного района. Уже с 27 мая войска 8-й армии стали здесь брать германских пленных, что предполагало оборону неприятелем Ковеля до последнего солдата, по типу французской обороны Вердена. Сознавая выгоду ковельского направления, которое выводило 8-ю армию на Брест-Литовск, в тыл всей германской обороны севернее Полесья, Брусилов сосредоточил свои усилия на штурме Ковеля. Эти штурмы проходили с конца мая по октябрь 1916 г., но взять Ковель так и не удалось. Как только Ковель закрыли немцы, русское наступление забуксовало. Поэтому не лишена истины точка зрения о том, что главная причина успеха войск Брусилова в прорыве — в малой боевой устойчивости австрийцев: «Когда вторая половина летней кампании 1916 г., выполняемая армиями генерала Брусилова по тому же методу, но с явным пренебрежением к требованиям более тщательной подготовки, столкнулась с германцами, она уперлась в тупик, из которого не могла выбиться до поздней осени, израсходовав все, что было лучшего в русской армии, и даже не создав выгодного исходного положения для операции 1917 г.»{334}. Между тем полученные здесь потери превысили потери противника, понесенные австрийцами на первом этапе Брусиловского прорыва — неоспоримая тактическая победа в июне 1916 г. и высокая ее цена, возраставшая с продолжением наступления в июле — октябре{335}.

Что касается упорства ген. А. А. Брусилова на ковельском направлении, то в отечественной историографии высказано обоснованное мнение, что главкоюз должен был бы изменить направление главного удара 8-й армии ген. А.М. Каледина от Луцка на Рава-Русскую, в глубь Галиции. По этому поводу С.Н. Базанов пишет: «Однако оппоненты Брусилова не учитывают очень важного обстоятельства: все задачи Юго-Западного фронта на кампанию 1916 г. вытекали из решения военного совета, состоявшегося 1 апреля того же года в Могилеве, и, разумеется, изменить их могла лишь Ставка Верховного главнокомандующего»{336}. Тем не менее Ставка все-таки предоставляла главкоюзу шанс.

В тот день, когда войска 8-й армии впервые с начала Луцкого прорыва взяли германских пленных, что предполагало переброску германских соединений в Ковель, 27 мая М.В. Алексеев был готов признать за Юго-Западным фронтом самостоятельность фронтовой операции. Когда в Ставке стало ясно, что путь на Львов открыт, Алексеев предложил Брусилову перенести наступление на линию Луцк — Сокаль — Рава-Русская. Директива Алексеева от 27 мая разрешала Западному фронту отложить начало наступления до 4 июня. Одновременно, уже разгадав тайное намерение главкозапа А.Е. Эверта всячески затягивать с атакой, вплоть до ее отмены Ставкой, наштаверх давал Юго-Западному фронту действовать самостоятельно, наступая на Рава-Русскую и далее — на Львов. Директива от 27 мая, ставившая задачи перед всеми фронтами, в отношении армий Брусилова говорила, что Юго-Западный фронт должен «все силы и усилия свои сосредоточить на своем правом фланге, поставив главной задачей завершить поражение левого крыла австрийцев, отрезать их армию от Сана, путей сообщения на запад. Для сего надлежит правый фланг фронта выдвинуть первоначально на высоту Луцка и развивать дальнейший удар в общем направлении Луцк, Рава-Русская. Сильным конным отрядом, деятельным и предприимчивым, прикрыться в стороне Кобрина, Бреста, откуда вероятно появление германских войск. Вообще обстановка требует смелых, настойчивых предприятий конницы всего фронта».

Безусловно, именно Ковель был поставлен в качестве приоритетной задачи Юго-Западному фронту еще до начала прорыва. Такое наступление предполагало взаимодействие с армиями Западного фронта, наносившего главный удар. Соответственно, перенося направление главного удара, генерал Брусилов мог опасаться, что Западный фронт вообще добьется отмены наступления, и Юго-Западный фронт будет действовать в одиночку, что означало разрушение оперативно-стратегического планирования Ставки на кампанию 1916 г. Контрудары германцев от Ковеля, нараставшие с каждым днем, хотя пока еще и не могли нести в себе серьезной угрозы, в совокупности с отсутствием резервов на Юго-Западном фронте и бездействием Западного фронта также заставляли Брусилова опасаться за судьбу перегруппировки на рава-русское направление.

По каким бы то ни было соображениям, но главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта отказался от переноса направления главного удара, хотя предварительные распоряжения по перегруппировке уже были отданы, но вскоре вслед за тем отменены. Таким образом, А.А. Брусилов, как и на совещании 1 апреля в Ставке, продолжал гнуть линию стратегического наступления, возможного лишь при условии объединения усилий группы фронтов, а не удара армий отдельно взятого фронта. Тем более, что 27 мая еще никак нельзя было предугадать, что Эверт сорвет оперативно-стратегическое планирование на кампанию 1916 г., с которым он сам же и соглашался тогда же, 1 апреля.

Действительно, в то время как армии Юго-Западного фронта продолжали наступление, главкозап отказался наступать в указанный срок — 28 или 29 мая. Эверту удалось выпросить у Ставки отсрочку до 4 июня. Но 3 июня Эверт сообщил Алексееву, что необходимо перенести главный удар армий Западного фронта на барановичское направление, для чего требуется подготовка не менее чем в 3–4 недели. Пока же будет происходить перегруппировка, Юго-Западному фронту следует действовать против Ковеля, чтобы сковать противостоящие силы противника и притянуть германские резервы. То есть главнокомандующий армиями Западного фронта отказался выполнить оперативно-стратегическое планирование Ставки, с которым он сам же соглашался 1 апреля, и, в надежде пролонгировать само наступление, прибегнул к тактике обоснования переноса удара в тот район, что находится вблизи от действия 8-й армии Юго-Западного фронта. Не решившись заставить главкозапа наступать на Вильно, да и не имея к тому иных средств, разве как угроза отставки перед императором, Алексеев согласился с Эвертом. В этот же день 3 июня М.В. Алексеев телеграфирует генералу Брусилову: «Ближайшей задачей фронта является сосредоточение сил и нанесение удара теперь же на Ковель»{337}. Таким образом, главный удар Юго-Западного фронта продолжал развиваться против Ковеля.

Следовательно, главкоюз не осознал, что теперь объектом действий армий Юго-Западного фронта становится вся наличная австрийская вооруженная сила, которую и следовало добить, а не географические объекты. Брусилов предпочел Ковель и остановил войска, в ожидании наступления армий Западного фронта. К сожалению, Брусилов предпочел действовать в русле решений Совещания 1 апреля, хотя и сам Алексеев соглашался на их изменения уже в ходе начавшегося наступления. Шанс был минимален и кратковременен, но он был предоставлен генералу Брусилову. Поэтому можно сказать, что спорный момент о переносе направления главного удара Юго-Западного фронта заключается в том, что ген. А.А. Брусилов не воспользовался разрешением Ставки в период между 27 мая и 3 июня. Другое дело, что объективные условия для благоприятствования перемене наступления были невелики. Сам же полководец в интервью газете «Таймс» 12 июня отметил причину победы: «Стремительный успех русских войск является отнюдь не результатом простой удачи или австрийской слабости. Этот успех — прямой результат уроков, полученных нами за два года жестокой войны с германцами»{338}.

Наступление армий Западного фронта под Барановичами в конце июня было отбито немцами, после чего Северный и Западный фронты стали передавать свои резервы на Юго-Западный фронт. То же самое делали и австро-германцы, которым вдобавок пришлось совершенно отказаться от намерений вывести из войны Италию (австрийцы) и ослабить натиск на Верден (немцы). В свою очередь, Юго-Западный фронт продолжил штурм ковельского укрепленного района. В разное время главкоюз получал для усиления своих атак 3-ю армию Западного фронта, Гвардию, специально образованную для этого штурма Особую армию. Но все атаки русских были отбиты. И перенести главный удар на другое направление ген. А.А. Брусилов за пять месяцев боев так и не пожелал. Психологическая причина упорного штурма Ковеля — многомесячного штурма: «Брусилов не мог допустить, что 8-я армия — его армия, топчется на месте, терпит неудачи, в то время как другие армии, Щербачева и Лечицкого, продолжают победное движение. Я уверен, что именно этот психологический мотив заслонял собою все стратегические соображения. Брусилов считал, что причина неудачи кроется в недостаточной настойчивости его преемника, и несколько раз письменно и по аппарату посылал ему резкие, обидные и несправедливые упреки»{339}.

Избрав в качестве приоритетного ковельское направление, ген. А.А. Брусилов поставил развитие успеха на Юго-Западном фронте в зависимость от готовящегося главного удара на Западном фронте, где производство наступления откладывалось от каждого старого предварительно назначенного срока к новому. Но и затем, уже после Барановичей, отказа от ковельского направления не последовало. Напротив, самый кровопролитный штурм Ковеля был предпринят 8-й армией и Гвардией во второй половине июля, спустя месяц после неудачи под Барановичами. Последний же штурм состоялся уже в октябре месяце. Исследователь верно пишет: «Тактика одновременного наступления всеми армиями Юго-Западного фронта оправдала себя только в отношении проведения заранее детально разработанных операций с ограниченной целью, но к полному разгрому не могла привести: требовалось или подавляющее превосходство атакующего, или моральное разложение обороняющегося. Практика же постоянных одновременных лобовых штурмов без осознания их цели подрывала спайку между личным составом, офицерством и командованием… Наступление превратилось в самоистребление, хотя такой же характер имели и другие стратегические наступательные операции 1916 г., в которых и Германия, и страны Антанты несли весьма ощутимый урон и в обороне и в наступлении. Но урон России после тяжелейшей кампании 1915 г. был особенно ощутим, и в силу этого жертвы 1916 г. становились невосполнимыми»{340}.

Потери Юго-Западного фронта за май — декабрь составили до 1,5 млн. чел. Потери врага — по разным подсчетам, от почти 1 млн. до 1,5 млн. Другое дело, что для раздираемой клеветнической оппозиционной пропагандой Российской империи эти потери оказались последней каплей в броске буржуазии к власти. Русские войска Юго-Западного фронта в 1916 г. потеряли очень много людей, так много, что это обстоятельство поставило под сомнение возможность достижения окончательной победы в войне под эгидой режима Николая II. Согласно ген. Н.Н. Головину, в 1916 г. процент кровавых потерь держался на уровне 85%, в то время как в 1914–1915 гг. он составлял лишь 60%. То есть, вне сомнения, дело не столько в потерях вообще, сколько в соотношении платы за поманившую было победу. Смена ошеломительных успехов тупой и донельзя кровопролитной лобовой «мясорубкой» не могла не понизить морального состояния солдат и офицеров, которые, в отличие от вышестоящих штабов, все прекрасно понимали. Войскам, но не штабам, было ясно, что лобовое наступление на ковельском направлении обречено на провал. Но дела союзников были ничуть не лучше. Вкупе с Верденом и Соммой (только за месяц боев Битвы на Сомме англо-французы потеряли свыше 200 тыс. чел., и при этом едва продвинулись на 5 км) потери союзников в 1,5 раза превысили потери немцев. Потери итальянцев в Трентонской операции — 147 тыс. чел., австрийцев — 81 тыс. Примерно то же самое соотношение потерь — 1: 1,5, 1: 1,8 — было и на русском Юго-Западном фронте. Так что И.И. Ростунов справедливо говорит: «Несмотря на незавершенность, наступательная операция Юго-Западного фронта 1916 г. представляет собой выдающееся достижение военного искусства. Она открыла новую форму прорыва укрепленного фронта, которая для того времени была одной из наилучших. Эта операция является высшим достижением Брусилова как полководца, венцом его военного творчества»{341}. Даже если такой прорыв фронта и не был «новой формой», то в масштабах целого фронта до А.А. Брусилова его никто еще не применял.

В один голос участники войны свидетельствуют, что ген. А.А. Брусилов являлся счастливчиком, любимчиком военной фортуны. Вероятно, так оно и есть, если помнить, что везет сильнейшему и лучшему. Е.Э. Месснер пишет: «Обладать счастьем — необходимое условие, чтобы стать полководцем-победителем. Брусилов стал им… Трудно провести границу между оперативной энергией полководца и оперативным авантюризмом, но не будет, вероятно, ошибкой сказать, что в воевании Брусилова часто преобладал авантюризм…. Как человек — неуживчив, обидчив, мнителен к интригам, не объективен. Как офицер был карьеристом, позером, плохим товарищем (заслуги — себе, промахи — другим), обладал твердой волей для отстаивания своего мнения и для жертвования в бою солдатами. Как полководец он, не имея под собой основательной базы военного знания, не был разборчив в выборе оперативной идеи и не жалел на походе пота солдат, а в бою — их крови. Но он был любимцем военного счастья, а потому был победителем… Брусилов часто посылал своих солдат не в бой, а на убой. Этот упрек был бы убийственным, если бы только один Брусилов его заслужил, но этот упрек в каждой войне делали многим полководцам, потому что в сложной обстановке сражения бывает трудно определить, где проходит граница между боем и убоем. Брусилов, при всех своих непривлекательных особенностях, имел ценнейшее для полководца дарование: он верил в свое полководческое счастье, и военное счастье было к нему благосклонно, более благосклонно, чем к иным генералам, более умным, более знающим, более вдумывающимся в свои боевые планы. Не родись богатым, а родись счастливым — говорит пословица. Не родись мудрым, как, скажем, Куропаткин, а родись счастливым. Брусилов родился счастливым. Велика его заслуга, что он на военном совете добился разрешения атаковать Юго-Западным фронтом. Останься главнокомандующим генерал Иванов, не было бы Луцк-Черновицкой битвы, не было бы Луцк-Черновицкой победы»{342}.

Характерно, что значение счастья для победы прекрасно сознавал и сам Брусилов. Он неоднократно упоминает об этой составляющей (по мнению Брусилова — одной из важнейших составляющих) в своих мемуарах. Приказы и распоряжения командарма–8, главкоюза, главковерха, также несут в себе ссылки на военное счастье. Пример из мемуаров относительно смены комкора–8 А.А. Орлова: «Орлов имел неоспоримые достоинства военачальника, но, как и в прежних войнах, в которых он участвовал, помимо разных других серьезных недочетов, его постоянно преследовал какой-то злой рок. И большинство его распоряжений и действий, невзирая на видимую их целесообразность, выходили неудачными и вызывали всевозможные нарекания и недоразумения. Он был, что называется, неудачником, и с этим приходится на войне также считаться». Помета Брусилова на рапорте командарма–9 П.А. Лечицкого от 14 апреля 1916 г., посвященного подготовке прорыва: «Заранее предрешать, будет ли удар серьезным или нет — нежелательно. Лишь бы удар был правильно подготовлен, правильно нанесен и успех от сердца использован кавалерией. Не всегда численное превосходство решает дело, умение и счастье — элементы серьезные»{343}.

Ясно, что после первых успехов главкоюз уже не решился на риск, подобный подготовке Брусиловского прорыва, где он стал готовить вместо одного фронтового удара четыре армейских, что шло вразрез с устоявшимися на тот момент представлениями. Штурмовать Ковель было удобнее и проще, нежели планировать и осуществлять маневренные операции по образцу кампании 1914 г., в Галиции. Это обстоятельство говорит о том, что и Брусилов не смог в 1916 г. преодолеть «кризиса позиционности» в собственном мышлении. Все прочие еще даже и не пытались. Брусилов сделал попытку, но потом вновь свернул на наезженную колею, что могло привести лишь к неудачам. А объективная неизбежность неудач только увеличивала число потерь, которые после 1915 г. становились невосполнимыми. «Кризис позиционности», как свойство полководчества периода Первой мировой войны, был делом обычным и обыденным: «В 1917 г., после 2,5 лет позиционной войны, все разучились маневрировать. Сознание этого недостатка вызвало в высшем французском командовании боязнь маневренной войны, единственного способа быстрого окончания тяжелой борьбы, к которому стремилось само командование в предыдущие годы, делая неоднократные попытки прорвать неприятельский фронт»{344}. Но тем более обидно, что инерции не смог преодолеть полководец, который все-таки сделал попытку ее преодолеть.

Одним из результатов Брусиловского прорыва стало вступление в войну на стороне Антанты Румынии. Войска 9-й армии Юго-Западного фронта достаточно успешно дрались в Карпатах, на стыке с Румынией. Однако выступление румын (14 августа) стало запоздалым. Вдобавок нежелание румын взаимодействовать с русскими армиями привело Румынию к катастрофе. В очередной раз немцы в лице назначенных на высшие должности Гинденбурга и Людендорфа продемонстрировали свой организационный гений. В кратчайшие сроки, с сентября по ноябрь 1916 г., румынские армии и поддерживавшие их немногочисленные русские войска были разбиты, взят Бухарест, и почти вся Румыния — оккупирована. Для Брусилова лично Румынский поход выразился в том, что в декабре 1916 г. ему пришлось передать в Румынию 8-ю и 9-ю армии, а также отправить туда командарма–11 ген. В.В. Сахарова, по выбору Ставки назначенного помощником главнокомандующего армиями Румынского фронта. До образования же этого фронта с конца ноября, в течение примерно месяца, эти армии подчинялись Брусилову, так что он мог оказывать свое влияние на развитие операций в Румынии, хотя помочь это румынам уже не могло. Румынская спесь и кичливость, выразившаяся в характере оперативного планирования и отказе от русских советов, стали причиной крушения Румынии всего за четыре месяца борьбы.

Так или иначе, русские людские потери кампании 1916 г. имели массу важных последствий для дальнейшего развития событий. Во-первых, обескровившие армии Юго-Западного фронта громадные потери не внесли существенного изменения в общее стратегическое положение Восточного фронта. Во-вторых, гибель подготовленных за зиму солдат и офицеров, призванных в вооруженные силы после провальной кампании 1915 г., означала, что продвижение вперед, на запад, будет и впредь, как и в 1914 г., подпитываться наспех подготовленными резервами. Главным следствием исхода кампании 1916 г. стал вышеупомянутый тезис о решительном подрыве престижа и авторитета существующей государственной власти в смысле обеспечения конечной победы в войне. Цена кровью войск за победу была ни с чем не сообразна, да вдобавок победы в ударной армии фактически закончились уже в июне, хотя атаки продолжались еще три месяца.

Но была ли альтернатива? Русская армия в кампании 1916 г. должна была наступать уже только потому, что существовали обязательства перед западными союзниками. Причины политической зависимости Российской империи не зависели от А.А. Брусилова, а потому не могут быть поставлены ему в вину. Представляется, что единственным вариантом мог бы стать принципиальный отказ от наступления на Восточном фронте вообще. Но пойти на это русское военно-политическое руководство не могло. Поэтому вариант Куропаткина и Эверта не проходил ни в коем разе. Будь же на месте Брусилова другой военачальник, то вся кампания 1916 г. могла стать сплошными Барановичами, что лишь увеличило бы потери русских войск. И потому верно, что «волевого военачальника генерала Брусилова следует поставить гораздо выше генерала Алексеева. Он громил неприятельские армии, одерживал блестящие победы, которыми генерал Алексеев совершенно не умел пользоваться. Его одновременный прорыв в четырех местах, отказ от шаблонной подготовки удара “кулаком” в одном направлении, указывает на самостоятельное стратегическое творчество. Единственный из всех старших наших военачальников, он оказался способным на него. Алексеев не умел мыслить иначе, чем по раз навсегда с академии еще усвоенному шаблону. О других и говорить нечего»{345}.

В качестве характеристики личности А.А. Брусилова как полководца и человека можно сослаться на строки участника войны, чрезвычайно неприязненно относившегося к Брусилову за его позицию в годы Гражданской войны. Тем более объективной будет такая характеристика, что дается отнюдь не апологетом творчества генерала Брусилова как военачальника, и его идейным врагом. Уже цитировавшийся нами эмигрантский военный мыслитель Е.Э. Месснер так характеризует личность А.А. Брусилова, после каждого тезиса приводя соответствующие случаю примеры из истории Первой мировой войны. Здесь в очередной раз можно видеть, что любой талантливый человек весьма и весьма неоднозначен:

— «умел быть благодарным за сделанное ему добро…» [в своих мемуарах А.А. Брусилов старается отмечать положительные качества своих подчиненных и начальников, хотя это и не всегда у него получается]

— «умел ценить заслугу людей, с которыми соприкасался…» [характеристики А.И. Деникина, А.М. Каледина, М.В. Алексеева — руководителей Белого движения — скорее положительны, нежели отрицательны, и в неотредактированных мемуарах это видно еще более отчетливо]

— «под влиянием личных симпатий и антипатий бывал несправедлив, не объективен до безобразия…» [борьба за соперничество не проходит даром; а как Рузский и Иванов были его соперниками при царе, так Алексеев и Корнилов — при Временном правительстве]

— «умел и люто ненавидеть…» [на таких постах всегда много врагов, которых трудно оценивать объективно даже в мемуарах]

— «всюду видит интриги против него…» [в предшествовавших главах неоднократно упоминалось об интриганстве в среде высшего генералитета вообще, в том числе и против Брусилова]

— «чрезвычайно обидчив, обидчиво и его честолюбие…» [неудивительно: ниже Брусилова, согласно реальным заслугам, императором Николаем II был оценен разве только Алексеев; Иванов, Рузский, Эверт — эти военачальники, по своему таланту и успехам стоявшие гораздо ниже Брусилова и Алексеева, были оценены царем выше своих заслуг]

— «силой воли обладал. Он, не колеблясь, отчислял от командования генералов, провалившихся на боевом экзамене… [наверное, это правильно, так как от результатов деятельности подчиненных зависел конечный итог деятельности самого Брусилова]

— «в воевании Брусилова часто преобладал авантюризм… [нет хорошего полководца без элемента риска, что подтверждают действия Эверта в Первой мировой войне; а относительно «авантюризма» существует прекрасный пример А.В. Суворова в сражении на реке Треббия: бросать войска в бой «пакетами» военное искусство запрещает, но умевший рисковать Суворов рискнул и выиграл Италию]

— «будучи офицером волевым и энергичным, Брусилов умел заражать своей энергией подчиненных — свойство очень ценное в полководце — и умел сам, так сказать, впрягаться в оперативную идею, которая его одушевляла… [порой эта «энергичность» вела к негативу — например, действия на ковельском направлении осенью 1916 г., когда атаки здесь стали уже бессмысленны, но десятки тысяч людей продолжали выбывать из строя в новых «мясорубках»]

— «не всегда умерял свое честолюбие… [каков лесок, такова и сосенка: многие другие полководцы, не имея такого таланта, как Брусилов, были еще более честолюбивы и в силу этого неизбежно беспринципны]»{346}.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.655. Запросов К БД/Cache: 3 / 1