41. Во главе четвертой эскадры

Отгоняя от себя скверные мысли о судьбе, уготованной 2-й эскадре (ее состояние и настрой офицеров были известны из получаемых с похода писем), уповая на чудо, столь часто выручавшее Россию из, казалось бы, безвыходных ситуаций, люди на "Славе" жадно ловили известия с Дальнего Востока. Эскадра З.П. Рожественского, сумев 26 апреля соединиться с эскадрой Н.И. Небогатова, этим фактом пробудила во всей России надежды на победу. Что иное могло ждать флот, который против имевшихся у японцев всего лишь четырех броненосцев насчитывал одиннадцать списочных (двенадцатым был зачем-то причисленный к броненосцам крейсер "Адмирал Нахимов") кораблей этого класса. Один лишь четыре новейших типа "Бородино" уравновешивали в силах весь состав японских броненосцев. Соответствующим было и превосходство в вооружении: 26 305-мм и 15 254-мм пушек против 16 305-мм на японских броненосцах. Правда, у японцев была еще одна 254-мм и 30 203-мм пушек на 8 броненосных крейсерах, но ведь ясно было, что прямого боя с броненосцами в упор по-ушаковски (или по-нахимовски) они выдержать не сумеют. Важно было лишь разом двигать в бой на противника все свои броненосцы и смять японские. А уж с зтой задачей З.П. Рожественский, известный всему флоту своим жестким непреклонным характером, без сомнения, должен был справиться.

Сокрушительная атака строем фронта, прикрываемая с флангов новейшими броненосцами, должна была с уверенностью смести (и, наверное, уничтожить) японский флот и открыть дорогу на Владивосток. Можно было, вызвав для проводки и конвоирования крейсера и миноносцы из Владивостока, пройти и не вступая в бой с японцами, в обход их берегов. Именно так рассчитывал поступить Н.И. Небогатов, если бы ему не удалось соединиться с эскадрой З.П. Рожественского. Оптимисты на эскадре, как записывал тогда В.И. Семенов, острили, что если удастся пройти во Владивосток, то "следующий адмирал хоть приедет на третьей эскадре со "Славой", но славы ему не видать, потому что либо соизволением божьим она нам достанется, либо вместо нас будет пустое место, а тогда и ему соваться нечего".

А пока на другом краю России, отправив 2 февраля 3-ю эскадру, исподволь готовили последнее подкрепленее. Как сообщалось, в Кронштадте 15 февраля собирались начать вооружение броненосцев: "Слава", "Император Александр II", крейсеров: "Память Азова", "Адмирал Корнилов", "Азия", "Абрек", "Воевода", "Посадник", миноносцев: "Ретивый", "Подвижный", "Поражающий", транспортов: "Хабаровск", "Красная Горка" и других портовых судов.

Скверным знаком для флота стал прошедший 11 мая 1905 г. подрыв на мине под Владивостоком крейсера "Громовой". Взрыв под первой кочегаркой у левого борта выводил из строя самый сильный корабль Владивостокского отряда. Только закончивший ремонт, значительно усиливший вооружение, обогащенный бесценным боевым опытом, корабль из-за новой неосторожности К.П. Иессена (1852-1918) и слабости тралящих сил порта надолго выбывал из строя.

Последующие события привели Россию в ужас. В недоумении был весь мир. Грубой японской фальшивкой, очередным плодом воображения европейских телеграфных агентств казались сведения о произошедшей 14 мая Цусимской катастрофе и сдаче остатков эскадры 15 мая. Но уже 16 мая черная весть обратилась в неопровержимый факт. Ее подтвердили пришедший 16 мая во Владивосток крейсер "Алмаз" и на второй день – миноносцы "Грозный"-свидетель сдачи З.П. Рожественского на "Бедовом", а затем и "Бравый". Подробности сдачи 15 мая отряда Н.И. Небогатова стали известны от экипажа, прорвавшегося при этом, но так и не дошедшего до Владивостока крейсера "Изумруд". Злой иронией судьбы над опозорившими Россию стратегами стало то, что первым вестником Цусимы был крейсер "Алмаз". Яхта- предмет вожделенных забот никогда не забывающей о роскоши бюрократии, она, словно в насмешку над погибшей эскадрой, пришла во Владивосток целой и невредимой. Строившиеся же рядом с ней на Балтийском заводе грозные броненосцы, принеся невыразимые мучения своим экипажам, покоились на дне Корейского пролива. Четвертый заводской сверстник "Алмаза" – "Слава" продолжала отстаиваться в Кронштадте! В жестокий приговор истории обратилась шутка офицеров "Князя Суворова" – их корабль, оторванный от "Славы", погиб бесполезно. Явив непревзойденный образец стойкого выполнения воинского долга, мужества и чести, он не продемонстрировал того воинского искусства, которое могло бы принести флоту славу.

Конечно, спорны все предположения, но законы логики, психологии, интуиции и здравого смысла могут предсказать многое. И закон перехода количества в качество мог сыграть свою роль. Построение огромной русской эскадры, должно было позволить движение флота "казачьей лавой". Это было единственное средство смять строй японского флота и задавить его массой одновременно бросившихся в атаку строем фронта броненосцев. И наличие в составе флота пятого броненосца типа "Бородино" могло бы стать переломным. Решительное сближение на пистолетно-торпедный выстрел было реально в первые минуты перед началом боя (роковая японская "петля"). Такие же возможности для русского флота не раз представлялись и в последующие периоды боя.

Неспроста же прапорщик по морской части князь А.П. Чегодаев-Саконский (1875-?), наблюдая на "Алмазе", как непреклонно командующий твердой рукой ведет флот к самоуничтожению, в исходе дневного боя восклицал: "Будь у кого-нибудь из адмиралов голова на месте, не все было бы еще проиграно. У нас оставались "Орел", "Наварин", "Сисой", "Нахимов", "Николай", "Ушаков", "Сенявин", "Апраксин", все крейсера, кроме "Урала", и все 9 миноносцев". Даже эти силы были в состоянии решительной атакой смять или оттеснить японскую эскадру. Неизмеримо больший или даже реальный победный эффект имела бы подобная атака в начале или даже в середине боя.

Участвуй "Слава" в походе эскадры Н.И. Небогатова, пусть даже в роли догоняющего корабля, она, имея личный состав, не отравленный ядом позорной воспитательной "системы" З.П. Рожественского, могла бы по праву линейного корабля взять на себя все те возможные альтернативы исхода боя, которыми располагал флот. К несчастью, прапорщик А.П. Чагодаев-Саконский находился не на имевшей авторитет корабля первой линии "Славе", а на лишенном всякого боевого значения (что могли значить 75-мм пушки) "Алмазе". Никто не стал бы слушать команды или следовать примеру этого корабля, если бы он, повинуясь постигшему командира озарению, предложил бы флоту броситься в решительную атаку всеми силами на сближение. Для "Славы" же это было возможно. Ее примеру могли последовать и те броненосцы, чьи командиры сохранили в себе преимущественные понятия о воинском долге, а не страх перед террористической волей свирепого, но сделавшегося предателем командующего. И тогда мог произойти единственно возможный спасительный для флота исход – переход количества сил в качество атаки.

Возможность такого подвига диктовалась и тем обстоятельством, что присутствие "Славы" заставляло японцев сомневаться в способности уничтожить ядро флота в дневном бою. Жертва – огромный русский баран оказывался слишком велик для малорослого японского питона. И совершенно не исключалось, что он мог попросту лопнуть. При всем объективном предательстве командующего, с готовностью просунувшего свою голову в пасть питона, и огромном уничтожающем действии массированного японского огня, он имел существенный изъян – требовал непривычно большого расхода снарядов. Приготовившись к такому расходу, японцы очень сильно рисковали и в случае неудачи в дневном бою остались бы почти без боезапаса!

"Слава" и предшествующие ей другие новые броненосцы к середине боя должны были сохранить боеспособность, а значит, и жизненную энергию, и готовность к активным действиям. Сознание своего превосходства в силах – следом шли еще семь броненосцев – должно было диктовать и более смелую тактику, чем избранное З.П. Рожественским построение эскадры в виде безропотно тянувшегося в одной колонне "каравана смерти". Был, надо заметить, и другой, вполне реализуемый способ заставить лопнуть или иссякнуть японского огнедышащего дракона – перевести новые броненосцы в охват второго отряда и выдвинуть вперед старые корабли. Выдерживая ту же 9-узловую эскадренную скорость и противостоя не пробивающим брони японским фугасным снарядам, они могли подготовить разгром противника, который до конца дня могли бы довершить справившиеся с повреждениями новые броненосцы.

Многое, очень многое могло бы произойти в том бою от мало значившего на первый взгляд простого правила арифметики – прибавления одного – пятого броненосца к дивизии новейших однотипных кораблей. Присутствие "Славы" могло придать смелость и командиру "Осляби", который под контр-адмиральским флагом возглавлял второй броненосный отряд и имел все возможности возглавить начало победы флота. "Слава" сделала бы ее гарантированной. Все здесь сказанное – не фантастика. Все это могло быть реально осуществимо. И возможное участие в бою "Славы", наверное, на 50 процентов увеличило бы эти шансы. Но "Слава" оказалась недосягаемо далеко. Выдернутая из органического соединения одновременно с ней строившейся серии она, вместо работы на победу в Тихом океане, бесцельно пребывала на Балтике.

И в день 16 мая 1905 г., когда тысячи владивостокцев, не веря распространявшемуся страшному известию, затаив дыхание, предчувствуя беду, жадно наблюдали за тем, как входил на рейд крейсер "Алмаз", другое, оставшееся никем не отмеченным событие произошло на Кронштадтском рейде. Здесь на "Славе" контр-адмирал Н.А. Беклемишев (1851-1913, в 1899-1902 гг. командовал броненосцем "Наварин") поднял флаг командующего четвертой Тихоокеанской эскадрой. Строго говоря, новое соединение кораблей, подчистую собравшее все оставшиеся на Балтике большие корабли, называлось вторым эшелоном 3-й Тихоокеанской эскадры, по существу же являясь совершенно самостоятельным и независимым от нее, должно было носить порядковый номер, продолжавший отсчет посылавшихся на Восток подкреплений. Корабли собирались отправить еще 15 апреля (они и тогда уже не успевали догнать 2-ю эскадру), но разные недоделки задерживали выход уже более, чем на месяц. Трудно, конечно, найти внятное объяснение тем мотивам, которые привели к формированию "второго эшелона". "Слава", наверное, могла бы за время похода" приобрести начальный опыт боевой подготовки, но была еще далеко не сформировавшимся боевым кораблем. Новые семь или девять минных крейсеров класса "Доброволец" с их непостижимо избранной великим князем Александром Михайловичем 25-узловой скоростью сильно уступали ранее построенным 30-узловым японским "истребителям".

И совсем уже для счета значились в эшелоне безнадежно устарелый эскадренный броненосец "Император Александр II" (две 30-калиберных 305-мм пушки в барбетной установке и еще 35-калиберные 229 и 152-мм пушки) и отслужившие свой срок ветераны Тихоокеанской эскадры крейсера "Адмирал Корнилов" п "Память Азова". Пора их молодости и боевой мощи (притом в специфических условиях крейсерских операций, а не эскадренных сражений) давно прошла.

41. Во главе четвертой эскадры

Свои настояния на включение этих кораблей в состав 3-й эскадры еще в октябре 1904 г. вице-адмирал А. А. Бирилев мотивировал опытом действия старых кораблей в составе японского флота. Но разница была в том, что японцы могли себе это позволить в условиях владения морем. Русские же корабли должны были это господство еще завоевать. И старые корабли могли, действительно, как опасался З.П. Рожественский, оказаться лишь помехой. Поразительно, что предлагая обширный перечень кораблей для 3-й эскадры, А. А. Бирилев никак не выделял роль "Славы", ускоренная готовность которой и немедленная отправка вдогонку за 2-й эскадрой могла бы сполна решить проблему ее усиления. На экстраординарных мерах по скорейшему, во что бы то ни стало, присоединению "Славы" (за счет всех других кораблей) адмирал не настаивал. Мысль об исключительной роли в эскадре добавочного ударного корабля в сравнении с несколькими второстепенными и устарелыми, адмиралом и не владела. Все оставались в плену примитивных расчетов о численном превосходстве. О тактическим искусстве и новых методах стрельбы, которыми, опрокинув все арифметические подсчеты числа пушек, японцы готовились ошеломить русских, никто не додумался.

И если с известными оговорками можно признать полезным присоединение кораблей Н.И. Небогатова к эскадре З.П. Рожественского (никто не мог и подозревать, каким образом командующий намеревался распорядиться их судьбой), то безнадежно запоздалая посылка "Славы" и ее отряда была по всей очевидности, как это и предвидели офицеры "Князя Суворова", предприятием совершенно бесцельным. Удручающе призрачной оказалась и не сдвинувшаяся с места четвертая эскадра. Не состоялась и много обещавшая адмиральская карьера ее командующего. Судьбе не было угодно, чтобы он, приведя на Балтику свой отслуживший тихоокеанскую вахту "Наварин", совершил новый поход в Тихий океан. О непоправимости свершившегося напомнила и передача 25 июня на "Славу" запасных коленчатого вала и шатуна "Князя Суворова". Предполагавшуюся их отправку во Владивосток теперь в ГУКиС с легким сердцем отменили.

В ноябре 1905 г. "Слава" могла пополнить свои запасные детали за счет вернувшихся на транспорте "Анадырь". Чудом уцелевший транспорт, совершив двойное героическое плавание по маршруту 2-й эскадры, возвращал флоту детали, которые для ее покоившихся на дне моря броненосцев теперь уже пригодиться не могли. Уже пережив леденящие душу известия о катастрофе 2-й эскадры 14 мая 1905 г., "Слава" должна была в то же лето вторично почувствовать весь ужас и позор этой катастрофы. Опыт стрельб "Славы" в кампанию 1905 г. с применением оптических прицелов оказался столь ошеломляющим и не поддающимся пониманию, что в МТК предпочли предать его трехлетнему строгому забвению. Рассмотрение этого опыта состоялось только в 1908 г. журналом по артиллерии № 6 от 11 марта 1908 г. С великой мудростью составлен был этот бюрократический документ. Каждая его строка взывала к гневу и негодованию, но все в нем было спокойно и размеренно.

Без малейших оценок и объяснений своего бездействия МТК констатировал тот факт, что прицелы образца 1903 г. были введены на флоте журналом по артиллерии от 20 октября 1904 г. № 28 "на основе вполне благоприятных результатов испытаний такого прицела в Черном море". О том, что испытания эти были проведены лишь на миноносце в продолжение одного дня и стрельбой только из 75-мм пушки, в МТК теперь благоразумно умалчивали. Признавалось впрочем, что "вследствие спешности" снабжения флота прицелами их образец комиссия морских артиллерийских опытов (КМАО) тогда не получила и собственно испытания смогла провести только в 1905 г. С достойным уважения простодушием отмечалось, что испытания эти, "хотя и запоздалые", были необходимы, так как "с судов стали доходить сведения о разных недостатках", обнаруживающихся в прицелах, о роли этих недостатков в Цусиме, конечно, вовсе не упоминалось. Да и недостатки эти, как надо было понять, происходили не от конструкции, а от "недочетов, свойственных спешной выделке прицелов и торопливой их установке на суда". Этим признанием своего преступного легкомыслия бюрократия вписывала убийственную строку в последующее судебное разбирательство причин поражения в войне.

В этом разбирательстве должны были бы фигурировать принятые в 1892 г. по инициативе С.О. Макарова облегченные снаряды, согласие на снабжение флота снарядами с недопустимо малым (2,5% против 10%, в Англии и Японии) содержанием взрывчатого вещества, принятие без должных испытаний французских пушек системы Канэ со слабыми подъемными механизмами, непонимание роли оптических прицелов, принятых в Японии еще в 1898 г., сохранение архаичной конструкции боевой рубки и отсутствие должной настойчивости в снабжении флота базисными дальномерами.

Свою принципиальность и настойчивость по артиллерии МТК проявил лишь однажды, когда в 1899-1904 гг. добивался от Управляющего равной прочности рубок командира башни и комендора. В остальных случаях артиллерийский отдел оставался покорным исполнителем воли стоящих над ним "их превосходительств". По этим причинам отстававшими от требований современности оставались конструкции башен, а скорострельные патронные пушки Капэ из-за введения в их устройства тормозов Беккера (вынужденная мера против "сдачи" подъемных механизмов) перестали быть скорострельными. Сам факт этой массовой "сдачи", обнаружившейся за год до войны, не вызвал тревоги МТК и не побудил его к настояниям о полной замене конструкции подъемных механизмов 152-мм пушек. Всем этим просчетам могли быть найдены хотя бы какие-то пусть и вполне несостоятельные оправдания. Но фантастически неторопливая возня с прицелами, которые Япония уже в 1898 г. заказывала в США большими партиями, не поддается никаким объяснениям. Объяснение напрашивается единственное – в свете "экономии" и безмерного бюрократического равнодушия к нуждам флота.

Проблема несообразных, невесть откуда взявшихся прицелов рассматривалась, видимо, в той же категории значимости, в какой состоял выбор, например, образца офицерского умывальника и других бытовых приборов, столь же неповторимо и обстоятельно проектировавшихся в разное время формировавшимися учеными комиссиями. Кроме дальномера образца лейтенанта А.К. Мякишева (1864-1904), спроектированного в 1899 г., был еще прицел системы лейтенанта Я.Н. Перепелкина (1893 г.), но он не был всесторонне испытан стрельбой из больших орудий, благодаря чему 2-я эскадра ушла в поход с торопливо изготовленными и наспех установленными прицелами. Ни в МТК, ни на эскадре в походе и при стоянке в Африке испытания также не проводили. Не успели их до Цусимы испытать и на "Славе". И вот теперь, выдержав срок ожидания и уяснив, что суда над виновниками Цусимы не будет, МТК с ученым видом приступил к разбору сути проблемы. Без содрогания и трепета за совершенное преступление, журналом № 6 по артиллерии от 11 марта 1908 г. МТК признавал, что "запоздалыми" (теперь и в этом признаться было не страшно) испытаниями прицелов, попутно с их усовершенствованиями, занимались с июля 1905 г. до 2 января 1906 г.

Как тут не вспомнить, что даже на Владивостокском отряде крейсеров, продолжавшем оставаться в готовности к бою, испытания эффективности русских снарядов были проведены все же раньше, 6 нюня 1905 г. Акт об этих испытаниях командующий отрядом контр- адмирал К.П. Иессен назвал "прямо обвинительным и развертывающим ужасающую картину причин последовательных наших неудач и поражений на море в продолжение всей этой войны". Но бывалые "зубры" из МТК таких выражений умели по-умному избежать. Вместо слов раскаяния и обличения, журналом № 6 от 11 марта 1908 г. спокойно и по-деловому объяснялось, что на основе испытаний выяснились и "конструктивные недостатки", вызванные "частью новизной всего этого дела для завода (Обуховского – Авт.), а частью торопливою по необходимости выделкой прицелов" (РГА ВМФ, ф. 421, оп. 8, д. 120, л. 33).

"Искалеченные броненосцы", изувеченные пушки, изуродованные прицелы – безмерно было преступление, коллективно совершенное бюрократией всех степеней – от МТК, не добившегося всестороннего предвоенного испытания прицелов до З.П. Рожественского, который сумел на эту проблему не обратить внимание ни до войны, ни в походе ведомой им эскадры. Теперь же, в 1908 г., при утрате остроты общественного мнения можно было отчасти безбоязненно, как в наши дни после гибели "Курска", приоткрыть завесу над прежде охранявшейся тайной. Огромную, но умело нейтрализованную силу несли в себе эти замечания, полученные от начальника Учебио-артиллерийского отряда и от командующего Практической эскадрой Черноморского флота (рапорт Главному командиру 12 августа 1906 г.) контр-адмирала Н.Д. Матусевича (1852-1912). Старший артиллерийский офицер "Славы" в отчете за кампанию 1904 г. приводил восемь замечаний, из которых последнее было, наверное, самым уничтожающим. Оказывалось, что "все полезные свойства прицелов утрачивались вследствие того, что прицельная линия всегда оказывалась сбитой после стрельбы". Получалось, что во время стрельбы стреляющий целился по совершенно неверной линии.

Для исправления же прицельной линии требовалось снять прицел с орудия и по существу наугад, "до бесконечности" повторяя манипуляции с каждым из четырех установочных болтов, то и дело снимать и устанавливать прицел, чтобы добиться взаимного согласования вертикальной и горизонтальной прицельной линии. Это был почти что мартышкин труд, заставлявший комендоров в башенной темноте постоянно уродовать руки срывающимися гаечными ключами и бороться с не обещавшей быстроты и надежности регулировкой прицела. В отчете броненосца "Император Александр II" предлагалось семь усовершенствований прицела. В отчете командира крейсера "Минин" приводились 15 замечаний о существенных конструктивных недостатках, каждое из которых было признано обоснованным. Безоговорочно установленным был главнейший изъян прицелов: "Быстрое расстройство согласования прицела с осью орудия, "наступающее иногда уже после двух-трех боевых выстрелов". Понятно, что при стрельбе из орудий большего калибра, чем на "Минине", где стреляли из его 152- и 75-мм пушек, эффект расстройства мог быть еще более замегным.

Отчет с этими 15 замечаниями подписали также остальные специалисты Учебно-Артиллерийского отряда- лейтенант М.Г. Барков 2-й (1876-?), преподаватель офицерского класса отряда капитан 2 ранга B.Е. Дмитриев 1-й (1860-1937, Ревель) и полковник З.И. Петров (1864-?). Такого же рода удручающие подробности приводил и капитан 2 ранга С.К. Кульстрем (1859-?). Его опыт флагманского артиллериста штаба Командующего Практической эскадры в 1893-1898 гг., а затем службы в Учебно-артиллерийском отряде, где он, командуя в 1891-1905 гг. минным крейсером "Воевода", одновременно заведывая обучением офицеров, позволил дать ответ самый исчерпывающий: "Наши оптические прицелы (Перепелкина) стоят много ниже прицелов Виккерса". Одно из громадных неудобств первых отечественных прицелов С.К. Кульстрем видел в гом, что в момент выстрела, как показал опыт полигона, прицел "отдает назад на один дюйм, ударяя тем самым с большой силой по глазу наводчика". Выяснили также, что после нескольких боевых выстрелов согласование прицела с осью орудия нарушается, и это ведет к сплошному непопаданию снарядов в цель".

Большие неудобства вызывала перегруженность стреляющего номера возложенными на него обязанностями. На него, кроме наводки и выстрела, возлагалась также установка прицела и целика, тогда как в прицелах Виккерса эти операции "с большими удобствами" для обоих прицелов – как правого, так и левого – выполнял особый номер орудийного расчета". Имея такие отвратительные прицелы Перепелкина, – писал C.К. Кульстрем, – нельзя удивляться тому, что мы в бою 14 мая, по словам японцев, стреляли в четыре раза хуже их". Лейтенант С.В. Зарубаев (1877-1921, расстрелян) на основе послевоенного опыта ("Варяг", где он был старшим артиллеристом, оптических прицелов, как и вся эскадра, не имел) писал: "Единственным недостатком оптического прицела Обуховского завода считаю слишком грубые нити, они совершенно закрывают цель". Лейтенант Н.Л. Кржижановский (1878-?), состоявший старшим флаг-офицером в штабе командующего 2-й эскадрой и чудом снятый с погибавшего броненосца "Князь Суворов", на вопрос ГМШ ответил: "много оптических прицелов стронулось с места во время боя".

Воспринятые на эскадре как невесть откуда взявшийся дополнительный инвентарь, не получившие статуса особо ценных и точных приборов, требовавших постоянного контроля и проверки, оптические прицелы жесточайшим образом отомстили за небрежение ими. Но никто из тех, перед кем в 1905 г. открылась бездна небрежения и ужасающие его последствия, не решился сделать страшивший всех вывод. Подобно тайнам расчищенных кирпичом ружей Крымской войны, трещин на торпедах и комингс-площадке "Курска" и другим неприятиым для российской бюрократии обстоятельствам, тайна оптических прицелов образца 1903 г. была обречена на умолчание. Ее не касались в своих вопросах ни члены следственной комиссии, расследовавшей обстоятельства Цусимского боя, ни лейтенант Н.И. Игнатьев (1880- 1935), пытавшийся в 1906 г. в своих лекциях по артиллерии учесть уроки Цусимы, ни яростно разоблачающий непорядки морского ведомства неистовый "Брут". Не получив доступа к этой тайне, он лишь мимоходом объявил, что прицелы на крейсере "Громовой" (полученные уже после войны) "оказались совершенно негодными" (…письма Брута о Морском министерстве, С.-Пб, 1908, с. 112-113).

Сто лет минуло со времени тех событий, но только сегодня оказывается возможным с полно ii определенностью сказать, сколь безмерным было преступление бюрократии и ее верных слуг – членов МТК, всего семейства населяющих Адмиралтейство "их превосходительств" и самого однозначного из них – З.П. Рожественского. В меру своих сил в двух заключениях следственной комиссии царизм обозначил лежащие на поверхности причины неудач двух решивших войну сражений на морс – 28 июля 1904 г. и 15 мая 1905 г. Многие другие, не обозначенные в этих заключениях причины открылись только за истекшие сто лет. Обширная, уже не раз называвшаяся образовалась по этому поводу литература. Но только теперь явился этот последний факт, который позволяет поставить точку в истории Цусимы. И этот факт – негодные по существу оптические прицелы, которые исключительно по вине З.П. Рожественского, не принимавшего мер по их всестороннему испытанию, стали едва ли не главным роковым ориентиром, который привел к катастрофическому разгрому флота в Японском море.

Опыт "Славы", а за ней и остальные свидетельствования приводили к выводу о том, что из-за несовершенных прицелов, русские комендоры почти все время стреляли мимо цели, а попадать могли лишь благодаря счастливым отклонениям в наводке. Грубо говоря, вся эскадра по вине бюрократии в продолжение Цусимского боя стреляла "в белый свет как в копеечку". И не в этом ли состоял секрет того необъяснимого отсутствия на японских кораблях каких-либо видимых повреждений, как это стало видно после сдачи отряда Небогатова 15 мая 1905 г.? Многие даже предполагали, что весь прошлый день эскадра сражалась с английским флотом, а японские корабли появились лишь на следующий, чтобы принудить русских к сдаче. Невыразимо горько, стыдно да, наверное, и небезопасно перед лицом следственной комиссии было сделать признание в том, что в продолжение большей части боя русские корабли стреляли "в белый свет, как в копеечку". Потому, наверное, вывод этот, сделавшись самым страшным секретом Цусимы, ни в документах, ни в литературе не упоминается.

Непросто, конечно,согласиться с этим признанием, которое, как кажется, за истекшие сто лет ни разу еще на высказывалось. С фактами, однако, не поспоришь, и все они, как в отчетах "Славы", гак и остальных кораблей еще несостоявшейся четвертой эскадры, создают неподдающуюся никакой патриотической демагогии концентрацию истины. В свете этой непреложной истины становятся несостоятельными все цифровые показатели, которыми в последние годы оперировали в своих околонаучных исследованиях "новые русские историки". Подтверждается та мысль, которую впервые высказал капитан 2 ранга М.И. Смирнов (1888-1940, Лондон), что единственным и вернейшим шансом 2-й эскадры на успех и спасение были именно те 15-20 минут, в начале боя, когда эскадра, имея еще исправные прицелы, могла избежать их губительной роли и в ближнем бою, на предельно малой дистанции, не боясь вреда от прицелов, нанести японцам поражение.

Под знаком осмысливания всех этих неожиданно явившихся горьких уроков войны, в мрачных раздумьях ушедшей в себя команды и в нескончаемых буднях последних достроечных работ прошла для "Славы" и вся последующая кампания 1905 г. Неповторимой была обстановка того года. Лавина обрушившихся па Россию событий: расстрел 9 января мирного шествия царской стражей у Зимнего дворца в Петербурге, катастрофа флота у о. Цусима, восстание на броненосце "Потемкин" на юге России 14 июня – ввергла страну в грозно разгоревшийся по всей стране пожар первой русской революции.

Перед "Славой" эти события поставили задачи совершенно неожиданные.

Морской бой эскадры адмирала Рожественского в Цусимском проливе (С открытки того времени)

Морской бой эскадры адмирала Рожественского в Цусимском проливе (С открытки того времени)

Похожие книги из библиотеки

Броненосные крейсера типа “Адмирал Макаров”. 1906-1925 гг.

Данная книга является продолжением книги автора “Броненосный крейсер “Баян”” (С-Пб. 2005 г.) и посвящена однотипным кораблям “Адмирал Макаров”, “Баян” и “Паллада”.

Все три корабля участвовали в первой мировой войне, а один из них — “Паллада” погиб от торпеды подводной лодки в октябре 1914 г. В книге описываются строительство, предвоенная служба, операции первой мировой войны, в которых участвовали эти корабли.

Для широкого круга читателей, интересующихся военной историей.

Эскадренные миноносцы класса Доброволец

Безвозвратно ушедшие от нас корабли и их, уже все покинувшие этот мир, люди остаются с нами не только вошедшими в историю судьбами, но и уроками, о которых следует многократно задумываться. Продолжавшаяся ничтожно короткий исторический срок – каких- то 10 с небольшим лет, активная служба “добровольцев” оказалась, как мы могли увидеть, насыщена огромной мудростью уроков прошлого. Тех самых уроков, которые упорно отказывалось видеть 300-летнее российское самодержавие, и, что особенно удивительно, не хотят видеть и современные его перестроечные поклонники и радетели.

Броненосный крейсер "Баян"(1897-1904)

Проектом “Баяна” русский флот совершал явно назревший к концу XIX в. переход от сооружения одиночных океанских рейдеров к крейсеру для тесного взаимодействия с эскадрой линейных кораблей. Это был верный шаг в правильном направлении, и можно было только радоваться удачно совершившемуся переходу флота на новый, более высокий, отвечающий требованиям времени уровень крейсеростроения. Но все оказалось не так просто и оптимистично. Среди построенных перед войной крейсеров “Баян” оказался один, и выбор его характеристик, как вскоре выяснилось, был не самым оптимальным.

Прим. OCR: Имеются текстовые фрагменты в старой орфографии.

Линейный корабль "Андрей Первозванный" (1906-1925)

В январе 1900 г. Главный Корабельный инженер Санкт-Петербургского порта Д.В. Скворцов представил в МТК проект броненосца, во многом опрокидывавший прежние представления об этом классе боевых кораблей. По водоизмещению —14 000 т — новый корабль существенно превосходил строившиеся тогда эскадренные броненосцы типа "Бородино", выше (на 1 узел) была и 19-узловая скорость, и совсем иное (16 203-мм пушек в восьми башнях) предлагалось вооружение. Проект был составлен по заданию великого князя Александра Михайловича. В чине капитана 2 ранга он командовал на Черном море броненосцем "Ростислав" и по своему великокняжескому положению мог позволить себе любую, даже экстравагантную инициативу.