Глав: 9 | Статей: 56
Оглавление
28 июня 1914 года в центре боснийского города Сараево были убиты наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц-Фердинанд и его жена. Покушение повлекло за собой цепь событий, которые через месяц ввергли все ведущие государства мира в затяжную войну, похоронившую старую патриархальную Европу. Несмотря на то что детали убийства Франца-Фердинанда досконально известны исследователям, с ним связано огромное количество «белых пятен». До сих пор непонятно, кто все-таки подталкивал «Черную руку», по какой причине в Сараеве не были предприняты минимальные меры безопасности и, наконец, кому было выгодно нарушить покой «старушки-Европы».

Выводы относительно позиции Германии 5 и 6 июля

Выводы относительно позиции Германии 5 и 6 июля

Если сопоставить оба сообщения относительно позиции Германии, то есть сообщения Бетман-Гольвега и Сегени, то мы увидим, что они несколько отличаются друг от друга как по содержанию, так и по характеру изложения. Бетман уделяет четыре пятых своего внимания тому новому, что вносит в германскую политику австрийский проект, – привлечению Болгарии в Тройственный союз. Он лишь вкратце в конце своей телеграммы затрагивает вопрос об австро-сербских отношениях, и только для того, чтобы повторить тот принцип, который он вместе с Кидерленом установил во время одного из кризисов, сопровождавших Балканские войны: Германия будет и впредь действовать как лояльный союзник, но должна предоставить Австрии решать, чего требуют ее жизненные интересы.

С другой стороны, Сегени чрезвычайно заинтересован проектом Берхтольда о военном выступлении против Сербии, с которым его познакомил граф Гойос. По его телеграммам выходит, что кайзер и Бетман считали, что «немедленное выступление Австрии против Сербия является наиболее радикальным и самым лучшим решением и что сейчас момент более благоприятный, чем потом»; и он сообщает, что Бетман «вполне согласен», что Италии и Румынии не следует ничего сообщать заранее.

Чем объясняется это расхождение в сообщениях Бетмана и Сегени? По всей вероятности, как полагает Гойос, отчасти тем, что Сегени был уже дряхл и не всегда правильно понимал и передавал то, что ему говорили. Из-за этого во время Балканской войны несколько раз возникали дипломатические трения между Берлином и Веной. Сегени пользовался личными симпатиями Вильгельма, но вместе с тем вращался в берлинских милитаристских кругах, идеи которых не всегда совпадали с более умной и осторожной политикой Бетмана.

Ввиду преклонного возраста Сегени, а может быть, и ввиду его воинственных стремлений и мадьярских симпатий Франц-Фердинанд за несколько недель до сараевской трагедии поднял вопрос о замене его более спокойным представителем. Его преемник был уже намечен в лице князя Готфрида Гогенлоэ, и Берлин дал 12 июня свое согласие на назначение последнего. Но, к несчастью, внезапно разразившийся июльский кризис помешал смене послов до 19 августа 1914 года. В потсдамских беседах Сегени, по-видимому, слишком переоценил одобрение Берлином неопределенно формулированной второй части записки Берхтольда.

Вероятно, расхождение отчасти отражает также некоторое различие в позициях Бетмана, кайзера и Циммермана. Бетман, по натуре настроенный более оптимистически и идеалистически, стремившийся улучшить отношения с Англией и Тройственным согласием и ободряемый договорами о Багдадской железной дороге и португальских колониях (договоры эти уже были готовы для подписи), надеялся, что австро-сербский кризис может быть удовлетворительно разрешен при помощи мирного дипломатического плана – привлечения Болгарии на сторону Тройственного союза. Смерть эрцгерцога произвела на него менее сильное впечатление. Незадолго перед этим он был встревожен невоздержанностью, с которой Берхтольд создал конфликт с Италией из-за Черногории, поставив тем самым под угрозу все более шатавшийся Тройственный союз. «Вена начинает чересчур решительно (etwas stark) эмансипироваться от нас, и, по моему мнению, нужно ее обуздать, пока не поздно», – писал он за несколько недель до этого и послал тогда строгое предостережение Берхтольду. Поэтому теперь, после сараевского убийства, он не желал поощрять Берхтольда на безрассудные приключения. Хотя он и вынужден был согласиться с императором, что Германия должна обещать Австрии свою поддержку, но из текста телеграммы, составленной Циммерманом, он вычеркнул слова «при всех обстоятельствах».

Кайзер был хитрее, чем Бетман, и лучше знаком с балканским вопросом, к тому же он был связан узами личной дружбы с Францем-Фердинандом и Францем-Иосифом, но он хуже владел собой и меньше считался с политическими последствиями своих действий. Поэтому он выразил свои чувства пометкой на полях «теперь или никогда», которую мы уже привели выше. Он готов был поддержать австрийский план привлечения Болгарии, хотя это и не согласовалось с его прежней политикой и его личным недоверием к королю Фердинанду. На него большое впечатление произвели последняя часть меморандума Берхтольда и письмо Франца-Иосифа, где они настаивали на необходимости каких-нибудь энергичных действий, способных положить конец великосербской опасности. Ввиду нерешительности и колебаний, проявленных Австрией в прошлом, он советовал ей действовать быстро, пока симпатии Европы еще на ее стороне. Но, как видно из письма Фалькенгайна к Мольтке, существовало сомнение, действительно ли Берхтольд предпримет немедленные и решительные шаги.

Циммерман исполнял обязанности статс-секретаря (то есть министра иностранных дел) до возвращения в Берлин Ягова, который вернулся уже после бесед 5 и 6 июля. Сначала Циммерман держался осторожной политики Бетмана. Сейчас же после сараевского убийства он рекомендовал Сегени величайшую «осторожность», советовал Сербии призвать к ответу «виновных» и настаивал, чтобы послы Антанты поддерживали этот вполне уместный совет, для того чтобы предотвратить опасные последствия. Но 4 июля в Министерство иностранных дел вернулась депеша Чиршки с пометкой кайзера «теперь или никогда» и т. д., и Циммерман в дальнейшем руководствовался ею. Он, по-видимому, ничего не возразил, когда Гойос по секрету сообщил ему, что «Австрия собирается произвести полный раздел Сербии». Берхтольд тщательно избегал говорить об этом в посланиях, которые Сегени должен был передать императору. Когда Гойос вернулся в Вену и сообщил, что он сказал Циммерману относительно раздела Сербии, его слова были немедленно дезавуированы: «Берхтольд и в особенности Тисса настоятельно подчеркивают, что Гойос высказал свое личное мнение»[71].

Таковы были мнения трех руководящих берлинских деятелей в момент, когда Германия должна была принять свое решение 5 и 6 июля. Было бы ошибкой преувеличивать расхождения в этих мнениях, но они помогают нам объяснить, каким образом Берлин выдал «бланковый чек» и как это было понято и использовано в Вене. В следующие дни император находился в северных водах, Бетман – в своем имении в Гогенфинове, так что они оказывали мало влияния на ход событий. Министерство иностранных дел оставалось на попечении Циммермана, а потом Ягова, который вернулся в Берлин и вступил в исполнение своих обязанностей вскоре после отъезда Гойоса, 6 июля. Хотя Ягов, в общем, был солидарен с Циммерманом, но вскоре он стал проводить более осторожную линию. Он дал Вене несколько хороших советов, на которые Берхтольд не обратил внимания. Для того чтобы выяснить, куда ведет путь, намеченный Австрией, он начал задавать вопросы, на которые Берхтольд не дал исчерпывающих и откровенных ответов.

Таким образом, кайзер и его советники приняли свое решение под влиянием сараевского убийства и призыва Берхтольда о помощи. По отношению к Болгарии они согласились усвоить новую политику, в отношении же Сербии они, по словам Сегени, заявили: «Австрия должна сама решить, что надлежит сделать для того, чтобы привести в ясность свои отношения с Сербией. Каково бы ни было решение Австрии, она может с уверенностью рассчитывать, что Германия поддержит ее как союзника и друга». Они развязали Австрии руки и совершили огромную ошибку тем, что отказались контролировать Австрию и предоставили это делать такому необузданному и беззастенчивому человеку, как Берхтольд.

Это был прыжок в темное пространство. Они вскоре, как мы увидим, оказались вовлеченными в действия, которых не одобряли, и были связаны решениями, принятыми вопреки их совету. Но они не могли серьезно возражать и протестовать, по крайней мере когда еще не было поздно, ведь они наперед обещали Австрии свою поддержку и всякое колебание с их стороны только ослабило бы Тройственный союз в критический момент, когда ему нужно было быть особенно сильным.

Император и его советники не были 5 и 6 июля преступниками, затеявшими мировую войну, они действовали, как глупцы, «обвязав себя веревкой вокруг шеи» и передав другой конец глупому и беззастенчивому авантюристу, который теперь мог делать, что ему угодно. Тем самым они возложили на себя тяжелую ответственность за дальнейшие события.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.179. Запросов К БД/Cache: 3 / 1