Главная / Библиотека / Гудериан /
/ Глава 2 ФАКТОРЫ БУДУЩЕГО

Глав: 15 | Статей: 15
Оглавление
Военные историки считают генерал-полковника вермахта Г. Гудериана создателем знаменитой стратегии «блицкрига». Именно ему принадлежит выдающаяся роль в деле создания бронетанковых войск – основной ударной силы нацистской Германии. Предлагаемая вниманию читателей биография известного немецкого военачальника освещает ряд малоизвестных страниц его жизни и содержит множество фактов из истории военных компаний, в которых Гудериан принимал участие.

Глава 2 ФАКТОРЫ БУДУЩЕГО

Глава 2

ФАКТОРЫ БУДУЩЕГО

Чтобы понять, как Гудериан сформулировал аргументы, которые позднее использовал для обоснования своего тезиса о необходимости создания механизированных армий, необходимо проследить его карьеру во время Первой мировой войны, а также период непосредственно после нее, когда он находился на восточной границе Германии. Судьба распорядилась так, что Гудериану пришлось побывать почти на всех фронтах, где происходили решающие сражения. Со свойственным ему острым восприятием он имел возможность в сравнительно спокойной обстановке наблюдать и анализировать факты, которые привели к атрофии маневренной войны и тупику, уничтожившему все надежды на быстрое разрешение конфликта.

В 1914 году германская армия вступила в войну под руководством Гельмута фон Мольтке-младшего, представлявшего собой всего лишь бледную тень своего великого дяди и тезки. Принятый им план компании – упрощенная версия плана его предшественника, графа Альфреда фон Шлиффена, военачальника, чья увлеченность военным искусством доходила до такой степени, что он больше ни о чем не мог думать. Шлиффен модернизировал армию, имевшую два вида оружия, которые, как предполагалось, обеспечат техническое преимущество, достаточное, чтобы противостоять огромной оборонительной огневой мощи противника. Тяжелая мобильная артиллерия должна была разрушить любые укрепления и деморализовать полевые войска противника, а радиосвязь была призвана обеспечить быстрый обмен информацией и приказами между штабами и действующими частями и, таким образом, позволить командующим управлять сражением из глубокого тыла. Всякого рода инициативы, которые Мольтке-старший всячески поощрял, теперь подавлялись.

Целью Шлиффена являлся охват противника и создание современных Канн, по типу того, что сотворил Мольтке у Седана в 1870 году. Мобильности планировалось достичь за счет еще более широкого использования железных дорог, о чем во времена Седана могли только мечтать. Однако метод, который мог значительно повысить мобильность германской армии, Шлиффен и Мольтке-младший почему-то проигнорировали. Имеется в виду использование автомобилей, становившихся все более и более популярными, однако ни качеством, ни количеством не удовлетворявших потребности вооруженных сил. В 1913 году генерал-полковник фон Клук, командующий 1-й армией, наступавшей на Париж, и больше всех пострадавший от плохой организации работы тыла, написал, что эти системы нуждаются в дальнейшей обработке. В нужное время молодой офицер из 3-го радиотехнического взвода позаботится об этом.

Четыре немецких армии через Бельгию и Арденны должны были войти в северную Францию. Пришлось совершать долгие, изнурительные переходы в условиях летней жары, маршируя в облаках пыли. После выгрузки частей из эшелонов на конечных станциях вблизи границы, темп наступления зависел от выносливости пехотинцев и лошадей кавалеристов. 1-й кавалерийский корпус генерал-лейтенанта фон Рихтгофена, в состав которого входила и 5-я кавалерийская дивизия вместе с 3-м радиотехническим взводом Гудериана, имел почти уникальную возможность совершить марш по полям сражений до самой Марны. Этот корпус начал свой путь во Францию в полосе наступления 3-й армии и за первую половину августа продвинулся через Арденны к Динану, а затем, совершив переход по тылам 2-й армии фон Бюлова, вступил в сражение на стыке между войсками фон Бюлова и 1-й армией фон Клука, значительно усилив своей маневренной массой правый фланг, там, где тот пробивался мимо Монса на Ле Като и Париж. Стрелы на картах показывают, что перед тем, как 31 августа впервые ввязаться в серьезные бои, первый кавалерийский корпус прошел 160 миль, а если учесть, что приходилось иногда отклоняться от маршрута, то путь фактически превышал 200 миль. С 17 по 20 число Гудериан оставался в Динане вместе с 5-й кавалерийской дивизией и таким образом был свидетелем того, как огромная масса кавалерии, пехоты, артиллерии и обозов стройными колоннами в безукоризненном порядке проходила по извилистым дорогам и переправлялась через Маас – зрелище, которое вызвало бы восторг и у менее впечатлительного по отношению к военному делу ума, но у Гудериана оставило неизгладимое впечатление четкой работы тыловых служб, благодаря которой удалось организовать передвижение по трудной местности такого большого количества войск. Его отряду приходилось передвигаться на гораздо большие расстояния, чем остальным подразделениям дивизии, ведь в нем возникала постоянная нужда, его то и дело передавали из одной дивизии в другую. Зачастую использование отряда оказывалось неэффективным, но не по его вине: либо не давались ясные и четкие приказы, либо его посылали на задания, выполнение которых не требовало обеспечения радиосвязью. И солдаты, и лошади радиотехнического взвода, таскавшие фургоны с тяжелой аппаратурой дальней связи, имевшей радиус действия в 150 миль, вскоре выбились из сил. На их долю выпало больше дорожных мытарств, чем остальным частям 1-й и 2-й армий, также немало измотанным долгими переходами.

В целом, германская кавалерия оказалась в затруднительном положении. 2-й кавалерийский корпус, наступавший по Бельгии в качестве флангового охранения 1-й армии, вскоре начал жаловаться на нехватку фуража, а 12 августа встретил серьезное сопротивление противника у Гаэлена. Плотный пулеметный и ружейный огонь слабых бельгийских отрядов косил кавалеристов как траву. Никогда больше германская кавалерия не сможет наступать с такой беспечной самоуверенностью и отвагой, как делала это в начале войны, хотя ее репутация грозной боевой силы продержится несколько дольше. 31 августа, когда 5-я французская армия продолжала удерживать позиции южнее реки Сер, а британские экспедиционные силы отступили, между ними образовалась брешь. Радиограмма из штаба 2-й армии предписывала Рихтгофену устремиться в эту брешь, повернуть на восток и захватить позиции между Суассоном и Воксальоном, перерезав пути отступления 5-й французской армии. Именно благодаря радиосвязи французы узнали о приказе почти одновременно с Рихтгофеном. Радиообмен между немецкими штабами зачастую шел открытым текстом, но даже если был зашифрован, это не помогало, так как французы расшифровали код немцев через сорок восемь часов после начала войны. Таким образом, Гудериан невольно выковал двустороннее оружие, поскольку защите информации, передаваемой по радио, уделялось тогда очень мало внимания.

Началась гонка. Французы предпринимали отчаянные усилия, чтобы перебросить пехоту по железной дороге, а кавалерию своим ходом, в район, которому угрожали немецкие войска, и остановить наступление немцев, прежде чем те достигнут цели. О глубине продвижения противника французы следили по перехваченным радиограммам, посылавшимся передовыми частями в вышестоящие штабы. Паника нарастала, особенно после того, как англичанам не удалось немедленно выделить дивизию, чтобы отвлечь на себя немецкий клин. Немцы наступали быстро, потому что не встречали никакого сопротивления. И все же, чем глубже они втягивались в «разрыв» (что очень ценно для кавалерии, ибо делает возможным наиболее эффективное использование ее мобильности), тем чаще начинали поступать жалобы на быстрый износ подков. В одной из радиограмм (перехваченной, как и следовало ожидать, французами) содержалась просьба прислать в Нуайон – стартовую точку их наступления – четыре грузовика с подковами и, главное, гвозди. Эта привычка войск, поставленных под удар в мобильных операциях, искать предлоги, избавившие бы их от дальнейшей мобилизации всех сил, – психологическая особенность, которую еще вспомнит Гудериан. В действительности весь корпус благополучно достиг района севернее Суассона, оказавшись в глубоком тылу французов, но затем его отвели назад, якобы по той причине, что высшее командование вознамерилось поставить перед ним задачу продолжить наступление на юг и поддерживать контакт с 1-й армией, ушедшей далеко вперед на правом фланге. В действительности же отход удалось осуществить лишь частично из-за угрозы со стороны противника, кавалерии пришлось спешиться и принять бой, но главная причина все же состояла в том, что корпус связи дал своим войскам лишь поверхностную информацию о силах противника в Суассоне.

Рихтгофен, командир, понимающий значение маневренности, обеспечил ситуацию, о которой кавалеристы могут только мечтать, и настолько опередил врага, что тот просто не успел организовать оборону на пути корпуса. Однако, поскольку Рихтгофен не придал должного значения радиосвязи, вышестоящее командование не знало о выгодном положении, которое заняли его войска. Рихтгофену не хватало современного оснащения армии, обеспечивающего выживание на поле боя в XX веке. Полки, не защищенные от огня, просто не могли в полной мере воспользоваться плодами его умелого руководства. Когда Гудериан в 1937 году начал писать свою книгу «Внимание! Танки!», то в своих выводах привел цитату из Рейхсархива о том, что «…нигде ей [кавалерии] не удалось проникнуть глубоко за вражеские линии и получить представление о сути происходящего там». Это суждение было огульным и, как показывает эпизод у Суассона, вероятно, несколько несправедливым, однако оказалось должным образом зафиксировано как прецедент, который мог пригодиться в формировании будущей стратегии, по мере того как кавалерия все более отодвигалась на задний план, растворяясь в тени прошлой войны.

Нерешительность и непостоянство командующих, приведшие к кризису в битве на Марне, были для Мольтке очевидны, но он не мог решить эту проблему из Люксембурга, где сидел в центре сети перегруженных коммуникаций. Радиограммы и телефонные разговоры не могли компенсировать близкий личный контакт вблизи фронта, а этого Мольтке всячески избегал, пока сражение не было окончательно проиграно. Однако личный контакт зачастую имел огромную ценность. 5 сентября 1-й кавалерийский корпус, увлекая за собой 2-ю армию, ринулся в еще один разрыв, образовавшийся между английскими и французскими войсками. Передовые подразделения выдвинулись за Большой Морен, «…продолжая удерживать инициативу и предпринимая для этого все усилия», как говорится в документе Рейхсархива. Гудериан был с ними, однако не знал, что находился в голове соединения, которое полностью прорвалось через англо-французскую оборону. Больше такого не случится, пока через двадцать шесть лет он лично не поведет войска в наступление. Однако опять никто на немецкой стороне не увидел открывшейся возможности, по обычной причине – Рихтгофен оказался изолирован от 2-й армии. Тем временем, его солдаты, натолкнувшись на очень слабое сопротивление, вынуждены были спешиться, и темп наступления резко снизился. На следующий день, когда для отражения угрозы со стороны французов, ударивших во фланг с запада, 1-й армии пришлось перегруппироваться, у Гудериана впервые возникло впечатление, что дела идут не так, как нужно.

До этого он с интересом разглядывал брошенные французские деревни, как признак увядающей французской мощи, любовался зданиями Суассона и прекрасной долиной Марны. И вдруг все изменилось. За ночь кавалерия перестала быть острием атаки и превратилась сначала во фланговое охранение, а затем, при отступлении, в арьергард, заполняя разрыв между 1-й и 2-й армиями, куда вот-вот должны были устремиться английские и французские войска.

Приблизительно 6 сентября Гудериан в письме к Гретель отметил, что опять находится при штабе 5-й кавалерийской дивизии у Серно – что едва ли было удивительно, поскольку в тот момент деревня находилась на ничейной земле.

На следующий день он был у Буа Мартена: «Пали три загнанных лошади. Лошади и люди совершенно выбились из сил, ко всему этому добавляется неприятное чувство отступления». А вот запись от 8 сентября: «Станция на протяжении трех километров находилась под шрапнельным огнем. Очень неприятная ситуация». На следующий день, 9 сентября, когда разрыв между 1-й и 2-й армиями заполняла лишь одна 5-я кавалерийская дивизия, он записал: «Продолжаем двигаться, вначале без каких-либо событий, совсем одни. Днем, когда мы добрались до дивизии, по колонне был открыт шрапнельный огонь. К счастью, и на этот раз обошлось без потерь… Лошади и люди окончательно вымотались». Наконец, 11 сентября, после получения устного приказа совершить переход к Шери через Кон (письменных приказов так и не получили) пали еще две лошади, пришлось реквизировать недостающих животных у местного населения. Однако вызванная этим задержка оказалась роковой. Внезапно появились французы и захватили станцию, в которой находились все личные пожитки Гудериана. В плен попало несколько менее расторопных солдат. Сам Гудериан чудом спасся, бежав лишь в одежде, какая была на нем. Он находился в Бетенвиле, северо-западнее Реймса, и именно здесь он получил наконец письмо, извещающее о благополучных родах Маргарет. В ответном письме от 16 сентября он пишет: «Моя бесконечно любимая, дорогая жена, сегодня я получил от твоего отца первое известие о твоем благополучии, которое я ожидал с таким нетерпением и тревогой… Он рассказал мне, что ты счастливо разрешилась от бремени нашим дорогим сыном. Питая глубокую благодарность к Богу, защитившему тебя в этот трудный час, я приношу тебе, моя дорогая жена, свои самые искренние поздравления, благодарность за твою любовь и доброту ко мне. Мыслями я все время с тобой и нашим сыном. Оставайся здоровой и бодрой, и если Бог дарует мне возвращение с этой ужасной войны, то пусть он осчастливит нас радостной встречей.

Но теперь, когда я знаю, что ты пережила трудное время в добром здравии, с моего сердца свалился тяжелый груз, и я буду более спокойно относиться к тому серьезному заданию, которое ожидает нас здесь».

Несколько дней спустя прилив нежности утих, и Гудериан, пребывая в очень раздраженном состоянии, пишет Гретель: «Газеты, которые я прочитал, поднимают слишком много шума… Все эти шутки насчет отважного врага – дешевка… Ну а то, что пишут насчет нарушения обещаний… так ведь каждый заботится о себе, и права только сила. Поэтому я считаю всю эту трепотню насчет измены и царя, и англичан смехотворной. Просто получилось так, что наше положение в мире и образ существования не устраивает других. То, что я предвидел такое развитие событий, в некотором смысле доставляет мне удовлетворение».

Гудериана раздражало также и неудачное командование генерала Ильземана, который, похоже, не оправдал его ожиданий. Что касается своих боевых товарищей по 5-й кавалерийской дивизии, то для них Гудериан находил лишь слова похвалы. Это были черты характера, наложившие отпечаток на всю его дальнейшую карьеру, – постоянное ожидание умелого, безупречного руководства войсками от тех, кто находился выше, и чувство сострадания в совокупности с высокой требовательностью к нижестоящим.

Война призвала Гудериана к себе почти тотчас же, и опять на решающий участок фронта – во Фландрию вместе с 4-й армией, которой командовал герцог Вюртембергский. Здесь Гудериану суждено было познать судьбу, почти всегда ожидавшую пехоту, которую бросают в атаку на хорошо укрепленные позиции, оснащенные пулеметами, названными Фуллером «оружием без нервов». Свежие германские соединения бросили на Ипр в попытке опрокинуть фланг союзников и захватить порты на побережье Ла-Манша. О наступлении 20 октября Гудериан был прекрасно информирован, поскольку перед этим его назначили в 14-й радиотехнический взвод при штабе 4-й армии, где очень пригодилось знание средств связи.

Позднее в книге «Внимание! Танки!» Гудериан писал: «Молодые полки шли в бой с пением национального гимна Германии… их потери были очень высоки, но результаты обнадеживали». И затем: «Молодые солдаты возобновили атаки после того, как артподготовка якобы сделала свою разрушительную работу. Резервы устремились вперед, заполняя сильно поредевшие ряды – и лишь увеличивали потери… Горы трупов становились все выше и выше, а наступательная мощь иссякала… Пришлось врыться в землю, прибегнув к шанцевым инструментам».

Маневренная война закончилась. На Западном фронте перешли к окопной, позиционной войне.

И опять Гудериану выпало быть непосредственным свидетелем самых важных нововведений в траншейных боевых действиях. Он сразу же понял, какую ценность представляла собой воздушная разведка, и воспринял новинку с большим энтузиазмом, оказавшись в горсточке первых летчиков-наблюдателей. Гудериан все еще находился на участке фронта под Ипром, когда 22 апреля 1915 года немцы предприняли плохо подготовленную попытку прорыва обороны противника с использованием газа – классический пример преждевременного применения «секретного оружия», когда еще не сделана оценка его потенциала и не выработана надлежащая тактика действий войск в подобных, весьма специфических условиях. 27 января 1916 года Гудериана в качестве офицера разведки прикомандировали к штабу 5-й армии, стоявшей под Верденом, которой командовал крон-принц. В течение шести месяцев Гудериан помогал обобщать результаты первой большой попытки одной из воюющих сторон достичь поставленных целей простым применением силы при полном исключении мобильности. Позднее его выводы разделили все мыслящие солдаты, которые отмечали неспособность артиллерии «…быстро и целиком разрушить укрепления и обеспечить больше, чем простое вклинение» – для эффективной артподготовки требовалось продолжительное время. И все же в первые дни наступления он писал Гретель, возможно, желая подбодрить жену, но, скорее всего, в тон всеобщему чувству оптимизма: наступление «идет хорошо». Конечно, Гудериан всегда был оптимистом – в противном случае, просто невозможно представить, как бы он смог выжить.

Одно важное событие Гудериан пропустил. В июле его опять послали во Фландрию на должность офицера разведки при штабе 4-й армии, поэтому он не смог стать свидетелем дебюта британских танков на Сомме 15 сентября. Но даже если бы Гудериан и оказался там, вряд ли это событие произвело бы на него большее впечатление, чем на его современников. 32 машины, которые ползли по две и по три, конечно, вызвали страх и панику, но в очень локальном масштабе, только в месте своего появления, а затем артиллерия быстро уничтожила те, что продолжали двигаться вперед, и серьезной угрозы немецкой обороне танки так и не создали. Вместе с остальными офицерами германской армии, которые размышляли, а не только повиновались, Гудериан по большей части игнорировал отзывы фронтовиков о танках как о «безжалостном и эффективном» оружии и искал более изощренные комбинации уже испытанных видов оружия, чтобы взломать застывшую линию фронта и возродить маневренную войну. Кстати, сами обладатели нового оружия не возлагали на него больших надежд. Майор Дж. Ф. Фуллер при своем назначении старшим штабным офицером во вновь формируемый британский танковый корпус в конце 1916 года не скрывал скептического отношения к возможностям танков. Он, как и Гудериан, все время искал новые методы использования пехоты и в 1914 году опубликовал интересную статью под названием «Тактика проникновения». Однако, в отличие от Гудериана, он (возможно, и не без задней мысли, как это сделал Гудериан, когда бросил вызов считавшейся незыблемой официальной доктрине) заявил: «…тактика основывается на мощи оружия, а не на опыте военной истории», «командир, который первым уловит истинную суть всякого нового или модернизированного оружия, будет в состоянии преподнести сюрприз противнику, не сделавшему этого». Тем не менее, именно англичане, а позднее французы выдвинули идею использования танков на первый план, и произошло это в немалой степени благодаря тому, что новое оружие вверили попечению энергичных офицеров, обладавших широким кругозором и пробивной силой. В Германии к разработке первого танка приступили в январе 1917 года, однако дело двигалось туго, поскольку во главе его стояли технари и посредственности, а генеральный штаб не проявлял серьезного интереса.

В 1917 году произошли события, повлиявшие на весь дальнейший ход войны, – русская революция, вступление в войну США и демонстрация англичанами несостоятельности наступления, основанного преимущественно на артподготовке. Для немцев это был год, не похожий на предыдущие. Напряженнейшие бои и сражения первых двух лет войны привели к такому сокращению численного состава немецкой армии, что без длительной передышки в обороне, необходимой для восстановления сил, было просто не обойтись. Логические выводы теории Мольтке, гласившие: «Поскольку в бою под огнем обороняющаяся сторона имеет решающее преимущество, у прусской армии тем более есть основание для использования оборонительных методов», применили на практике – соорудили дорогостоящие и сложнейшие укрепленные зоны, защищавшие Западный фронт, а также проложили железные дороги для их обслуживания. В результате сравнительно ограниченные промышленные мощности оказались отвлечены от выпуска наступательного вооружения. Офицеры генерального штаба были озабочены ухудшившимся моральным состоянием войск. Однако тем, кто задним числом пришел к отрицанию такого развития (в том числе Гудериану), более вредной казалась тактическая доктрина «замедляющей обороны», принятая с целью экономии живой силы и техники, неизбежно терявшихся в боевых действиях. Главная особенность доктрины – метод глубокоэшелонированной обороны, который все равно приводил к потерям и того и другого, поскольку обе стороны стремились истощить ресурсы друг друга. Это было обратным последствием наступления под Верденом, по словам Гудериана, «…превратившего прекрасную сельскую местность в лунный пейзаж». Развитие такого метода, по мнению его критиков, являлось антитезой поисков варианта, способного привести к победе в любой войне.

Главная непосредственная задача, вставшая перед немцами в 1917 году, – возмещение потерь, по числу которых рекордным оказался 1916 год. Старая армия была не только обескровлена, но и лишена надежд на вливания свежей крови. И причина тому – ставка на короткую войну, сделанная еще раньше. Потребности затяжной войны просто не приняли в расчет. Повышения в чинах среди офицеров осуществлялись темпами мирного времени, явно недостаточными для возмещения убыли в командном составе. Подготовка нового поколения, включая офицеров генерального штаба, была минимальной. Чтобы хоть как-то исправить положение, новых генштабистов стали готовить следующим образом: бывших слушателей военной академии, распущенной в 1914 году, таких как Гудериан, а также других способных офицеров пропускали через усовершенствованные курсы, имевшие строгую практическую направленность, которые охватили все аспекты штабной работы. Эти курсы включали месячные стажировки на всех уровнях, начиная от группы армий до дивизии, плюс более короткую стажировку в артиллерийской части и, наконец, месячную стажировку на фронте в должности командира пехотным батальоном.

В течение всего апреля Гудериан находился в войсках, занимавших оборону на реке Эна, и, таким образом, стал свидетелем первой попытки французов использовать танки, не имевшей заметных результатов. Затем, с января 1918 года он провел два месяца на курсах офицеров генерального штаба в Седане и в перерывах между напряженными занятиями, несомненно, воспользовался возможностью посетить места, где Мольтке в 1870 году устроил «Канны», и зафиксировал в памяти характер местности, где двадцать два года спустя ему доведется разыграть свой собственный великий гамбит. Короткие откомандирования на стажировку не вызывали у Гудериана особого восторга, но, в целом, для полученной там подготовки он находил лишь слова похвалы. Эта подготовка, по его словам, была «…скрупулезной и всеобъемлющей. Закончив курсы в Седане, я чувствовал себя способным справиться с любыми задачами, которые поставит передо мной будущее. 28 февраля я был причислен к постоянной основе корпуса офицеров генерального штаба». Это один из тех моментов его жизни, которыми Гудериан гордился больше всего. О работе генерального штаба Германии в годы Первой мировой войны он затем скажет: «Позиция Германии, как мировой державы, требовала уверенности в своей военной мощи, находившей свое, пожалуй, самое явственное выражение в подборе офицерского корпуса, являвшегося сгустком интеллекта нации и поставлявшего свои лучшие кадры в генеральный штаб». Не то, чтобы последнее суждение о генеральном штабе некритично – Гудериан был далек от этого. Поразмыслив, он отозвался о нем как о «слишком узкой концепции», хотя до этого подобные мысли его, очевидно, не посещали.

Вне всякого сомнения, неспособность генерального штаба во всем следовать принципам Мольтке, хотя, как утверждает Гудериан, он пытался это делать, привела к тому, что этот мозг армии утратил видение технической перспективы и не смог оценить потенциальные возможности танков. События 20 ноября 1917 года, когда Гудериан работал в штабе группы армий «С» и находился далеко от Камбре, где массированное применение танков привело к первой победе этого оружия, обнажили недальновидность генерального штаба. Гудериан в дальнейшем отметил важность момента, когда «…армии Антанты с помощью танковых сил нанесли мощный, энергичный удар и за одно утро прорвали считавшуюся неприступной линию Зигфрида Гинденбурга у Камбре». Камбре было детищем Фуллера, и не его вина, что плоды этой победы буквально через несколько дней оказались сведены на нет таким же сокрушительным немецким контрнаступлением, в котором также использовались новые методы. По мере того как 1917 год подходил к концу, первостепенное значение для войн будущего имело открытие обеими сторонами методов, которые при комплексном использовании в последующее десятилетие приведут к возрождению маневренности, ключу к быстрому завершению кампании.

В конце концов, немцы осознали, что танки – смертельная угроза, которой в тот момент нечего было противопоставить по причине запущенности технологий. В то же время имелись некоторые основания полагать, что новые тактические методы, которые немцы развивали с тех пор, как генерал-полковник Август фон Макензен и его начальник штаба, полковник Ганс фон Сект нанесли русским поражение под Горлицей в 1917 году, дадут шансы на победу еще до появления на фронте у союзников достаточно большого количества танков и прибытия в Европу миллионов американских солдат, делавших поражение Германии неотвратимым. В 1915 году Макензену и Секту за счет лучшего управления войсками удалось достичь глубокого проникновения в русскую оборону. Они ввели резервы в брешь, пробитую на узком участке фронта, и далее не снижали темпа наступления. Русская оборона рухнула, но следует признать, что до этого она была очень ослаблена серьезными недостатками в командовании войсками и нехваткой снаряжения. А в конце 1915 года тот же немецкий командный тандем разбил ослабленную сербскую армию и практически исключил Сербию из войны. К радости Секта, пехота своими действиями обеспечила успешное применение кавалерии, и это показало – у этого рода войск еще есть будущее на поле боя; ошибочный вывод, однако имеющий большое значение для истории Германии, ведь Сект тоже был человеком будущего.

В 1917 году эксперименты немцев по возрождению маневренной войны продолжались, в то время как тактика эшелонированной обороны, как выражение стратегии Германии, оставалась незыблемой. В сентябре того же года еще одна обескровленная русская армия получила парализующий удар – немецкая армия под командованием генерал-полковника Оскара фон Гутьера захватила Ригу. На этот раз техника проникновения пехоты шагнула на более высокую ступень. Вслед за внезапной бомбардировкой, непродолжительной, но мощной, и ни в коем случае не похожей на сутками не утихавший огонь артиллерии под Верденом и бушевавший теперь на Ипрском выступе, в атаку на узком участке фронта были брошены отборные штурмовые подразделения специально обученных солдат. Они взломали русскую оборону, обходя те узлы сопротивления, которые нельзя было уничтожить сразу, и рвались все дальше в незащищенный тыл противника, создавая хаос и панику уже одним фактом своего появления. Изолированные укрепленные точки противника, еще державшиеся, позже уничтожались новыми подразделениями другого типа – командами, состоявшими из пехотинцев, пулеметчиков и легкой артиллерии и созданными накануне наступления. Их формировал командир фронтовой части из отдельных подразделений, имевшихся на его участке. Родилась новая, гибкая идея командной функции: локальный контроль передавался человеку на фронте, тому, кто лучше других разбирался в ситуации. Перед ним ставились задачи лишь в самых общих чертах. Гибкость метода в немалой степени зависела от работы значительно усовершенствованных систем связи, гораздо более лучших, чем те, которые подвели в кампанию 1914 года. Немцы весьма предприимчиво воспользовались всеми возможными техническими новинками. Теперь офицеры связи тесно взаимодействовали на всех уровнях командования и могли оказывать серьезное влияние на ход операций. Немецкие коммуникационные методы еще до этого получили признание как система оружия, однако в техническом отношении эта система оставалась несовершенной. Как указывал Альберт Праун, один из самых способных инженеров-практиков: «Технические проблемы систем адекватной постоянной связи для стратегических и тактических целей во время передислокации частей, телефонных соединений на дальних расстояниях, использования многоканальных телефонных кабелей и беспроволочной связи без помех оставались все еще неразрешимыми».

Даже в таких условиях вновь удалось воспользоваться методами Мольтке-старшего, что сразу же дало великолепные результаты. Под Ригой русские были разгромлены наголову. Месяц спустя то же ждало итальянцев под Капоретто. Италию можно было принудить к выходу из войны, если бы удалось поддержать темп наступления, но это оставалось самым слабым звеном. Плохая работа служб тыла, усталость передовых частей и неспособность контролировать обстановку на поле боя и вводить свежие резервы в нужный момент – все эти факторы привели к тому, что наступление, как уже было на Марне, выдохлось. Методы проникновения штурмовых подразделений и боевых групп, которые применялись у Камбре в качестве ответа на применение англичанами танков, вполне оправдали себя и здесь, однако там не ставилось задачи глубокой инфильтрации, и служба тыла не подвергалась серьезному испытанию. Эти методы в широком масштабе не использовались вплоть до 21 марта, когда немецкие войска под командованием Гинденбурга и генерал-полковника Людендорфа перешли в наступление, которое должно было стать на Западном фронте последним и сокрушительным. Его целью было нанести англичанам и французам окончательное поражение теперь, когда Россия вышла из войны и погрузилась в пучину большевистской стадии революции.

В наступлении Людендорфа использовались именно те методы, которые Гудериан и его современники зимой 1918 года изучали в Седане. Они годились для решения любой задачи, стоявшей перед атакующими соединениями. Что же до танков, то немцы располагали менее чем двумя десятками машин собственного производства, плюс несколько трофейных, и поэтому разработка методов их использования едва ли заслуживала внимания.

Гудериан оказался в таком положении, когда вопросы тактики на какое-то время перестали входить в круг его первоочередных обязанностей и интересов, потому что в мае его назначили квартирмейстером XXXVIII резервного корпуса, он погрузился в мир иных забот, связанных с организацией работы тыла. Это был ценный опыт для того, кому в будущем предстояло потребовать от своих тыловиков работы на пределе их возможностей. Гудериан отвечал за снабжение своего корпуса, обеспечивающего прикрытие фланга во вспомогательном наступлении через реку Эна. Оно началось 27 мая атакой, совершенно неожиданной для противника, в оборону которого немцам удалось вклиниться на 14 миль – самый глубокий прорыв со времен перехода обеих сторон к окопнопозиционной войне в 1914 году. Задача Гудериана была ограниченной, однако в следующий раз ему пришлось потрудиться как следует. Под командованием грозного генерала Гутьера 38-му резервному корпусу приказали атаковать на левом фланге так называемого наступления «Матца», начавшегося 9 июня и имевшего своей целью усилить давление слева, до этого явно недостаточное, и, воспользовавшись плодами предыдущего наступления, разбить французов и создать угрозу для Парижа. К несчастью для немцев, этому наступлению не хватало фактора внезапности, который во многом способствовал успеху первого наступления. Французы находились в полной готовности и предприняли мощную контратаку, заставив немцев повернуть назад. Успех зиждился не только на стойкости французов в обороне. На этот раз они применили тактику массированного использования танков, что явилось крупным отличием от всех предыдущих оборонительных сражений, которые союзники вели в 1918 году.

Танкистам, как и всем прочим, пришлось усвоить новые уроки. Теперь учеба пошла гораздо быстрее, ибо время подгоняло безжалостно. Потребовался целый год, чтобы союзники осознали необходимость концентрации танков в наступлении. Затем прошло всего лишь три месяца, по истечении которых стало ясно, что танк по своей сути является оружием наступления, следовательно, его использование в обороне должно быть обусловлено принципами атаки – той же самой необходимостью концентрации сил вместо их распыления мелкими группками в соответствии со старыми, устоявшимися принципами. Пока 12 июня французы не использовали на широком фронте сразу 144 танка, преобладала тенденция вводить танки в бой небольшими группами: немцы бросили в атаку пять машин 21 марта у Сан-Квентина (это было первое использование танков немцами), англичане вводили их в бой по два и по три. 24 апреля у Виль-Бретонне 13 немецких танков вступили в бой с 10 английскими. Первое в истории танковое сражение закончилось примерно с равными потерями для обеих сторон. 1 июня против французов немцы с незначительным успехом использовали 15 машин, разбросав их по широкому фронту у Суассона и Реймса. Они просто копировали тактику французов, которые в апреле и мае сами редко вводили в бой более шести танков сразу. Нельзя сказать, что первое же более концентрированное применение танков французами у Матца увенчалось огромным триумфом. Из 144 машин 70 было потеряно, потому что приняли недостаточные меры для нейтрализации германской артиллерии, которая спокойно расстреливала разрозненные французские танки. Тем не менее там, где танков не было или они были уничтожены, французская пехота застряла, там же, где танки действовали, – наступала.

Возможно, эти особенности и подметил Гудериан в те редкие минуты, когда обстановка позволяла отвлечься от исполнения обязанностей квартирмейстера, потому что, когда в начале своего крестового похода Гудериан начал писать о танковых сражениях 1918 года, то все прекрасно знал о них. Однако на первом месте стояла работа в штабе, и никто не приказывал Гудериану обратить внимание на новое оружие, в то же время не делать этого было невозможно. Массированные танковые контратаки стали правилом. 28 июня в бою у Кутри со стороны французов участвовали 60 машин; еще 60 были брошены в бой 4 июля. 471 танк был задействован в период между 18 и 26 июля на различных участках фронта, чтобы окончательно сорвать последнюю попытку немцев осуществить прорыв на Марне. Сначала битва была мобильной, потому что «замедляющая оборона», которую практиковали немцы, стимулировала возрождение открытой войны. Танки и пехота союзников, при поддержке артиллерии и авиации, глубоко врезались в оборонительные линии противника, удерживаемые пехотой, которой помогала артиллерия, сосредоточившая свой огонь на танках. Последние несли огромные потери, иногда доходившие до 80%; немецкие орудия вели по ним огонь прямой наводкой. Атакующие продолжали продвигаться вперед, и, потеряв пушки, пехота обратилась в бегство. В эту сумятицу, похожую на кипящий котел, и был брошен XXXVIII резервный корпус, перед которым поставили задачу стабилизировать обстановку на правом фланге немцев. В первую неделю августа этот фланг значительно подался назад, и линия фронта между Суассоном и Веслем приобрела первоначальную конфигурацию. Гудериан пишет, что в этот период его деятельность была связана с «мобильной обороной Марна-Весль». Пять дней спустя его, как и всю остальную германскую армию, потрясло известие о самом крупном танковом наступлении Первой мировой войны, начавшемся у Амьена. Степень концентрации танков была так велика, что в некоторых местах они проходили через артиллерийские позиции, оставляя их у себя за спиной. Пехота оказалась деморализована, и сколько бы потом Людендорф ни пытался принизить значение танковой угрозы, которой ничего не мог противопоставить, с этого момента везде, где бы ни появились эти машины, немецкая оборона становилась зыбкой. Иногда для паники среди немецких солдат достаточно было слухов о мнимом присутствии танков на данном участке фронта. То, что англичане считали средством борьбы с пулеметами и заграждениями из колючей проволоки, для немцев было «оружием страха». Началось наступление союзников, продолжавшееся до заключения перемирия и закончившееся подписанием мирного договора в Версале.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.256. Запросов К БД/Cache: 3 / 1