Главная / Библиотека / Гудериан /
/ Глава 4 ПОИСКИ СПАСИТЕЛЯ

Глав: 15 | Статей: 15
Оглавление
Военные историки считают генерал-полковника вермахта Г. Гудериана создателем знаменитой стратегии «блицкрига». Именно ему принадлежит выдающаяся роль в деле создания бронетанковых войск – основной ударной силы нацистской Германии. Предлагаемая вниманию читателей биография известного немецкого военачальника освещает ряд малоизвестных страниц его жизни и содержит множество фактов из истории военных компаний, в которых Гудериан принимал участие.

Глава 4 ПОИСКИ СПАСИТЕЛЯ

Глава 4

ПОИСКИ СПАСИТЕЛЯ

С 1921 года красной нитью через всю деятельность Ганса фон Секта в области строительства германских вооруженных сил проходило восстановление старинных, традиционных кодексов чести и поведения и их соединение с современными передовыми взглядами на вопросы стратегии и тактики, обусловленные развитием техники. Сект, как и многие его предшественники и современники, был человеком раз и навсегда установленных правил и принципов. Относительно чести солдата, понятия, требовавшего от офицера, например, чтобы тот при всех обстоятельствах защищал не только свое доброе имя, но и достоинство своей жены, Сект был непреклонен: «В этом заключается новая и серьезная обязанность командира, обязанность быть суровым ради чести», – писал он. Отнюдь не новое требование, но Сект считал, что его следует повторять снова и снова. Не блещет оригинальностью и его следующее утверждение:

«Чем эффективнее эта [регулярная] армия, чем больше ее мобильность, чем решительнее и более компетентно командование, тем больше шансов разбить силы противника». Он требовал: «Высокой мобильности, достигаемой использованием многочисленной и высокоэффективной кавалерии, как можно более полным применением автотранспорта и способностью пехоты совершать быстрые марш-броски на значительные расстояния; самого эффективного вооружения и постоянного пополнения живой силой и техникой».

Сект не исключал возможности использования танков, хотя те и не были здесь упомянуты: он полагал, что танки разовьются в отдельный «род войск» помимо пехоты, кавалерии и артиллерии – важное умозаключение, позднее вызвавшее много споров.

В дополнение к министерству вооруженных сил «Truppenamt» и соответствующим центральным органам рейхсвера были учреждены инспектораты, в задачу которых входил контроль и исследование вопросов, имевших, по мнению Секта, первостепенное значение для будущего. В их число входил инспекторат автомобильных войск, возглавляемый генералом фон Чишвицем, чьи широкомасштабные задачи охватывали как их тактическое применение, так и многообразные и сложные проблемы управления и технического обеспечения – снабжение горюче-смазочными материалами, ремонт и техобслуживание, а также строительство дорог. Прежде всем этим вопросам уделялось недостаточное внимание, за исключением организации снабжения стабилизировавшегося фронта. Именно в этот инспекторат в 1922 году и назначили Гудериана. Однако форма, в которой состоялось назначение, лишила его уверенности в будущем. Осенью 1921 года у него состоялся разговор весьма неопределенного характера со своим полковником, и тот поинтересовался, как бы отнесся Гудериан к возвращению на работу в генштаб. Затем – долгое молчание. В январе ему позвонил подполковник Иохим фон Штюльпнагель и предложил поехать в 7-й [баварский] автотранспортный батальон в Мюнхене, где появилась штабная вакансия. Подозрительный Гудериан тут же потребовал объяснений. Что происходит? Каковы его перспективы? В то время продвижение по службе шло очень медленно, и назначение в находившийся на отшибе автобат не сулило ничего хорошего, скорее настоящий тупик, и никак не подходило Гудериану, привыкшему быть в центре событий, там, где принимались кардинальные решения. Для честолюбивого офицера, жаждущего сделать карьеру, Мюнхен в качестве трамплина явно не подходил.

Штюльпнагель поспешил объяснить, что Гудериану предстоит служить офицером генштаба у Чешвица, а в Мюнхен его посылают лишь затем, чтобы набраться опыта службы в транспортных войсках, т. е. как бы на стажировку. В дополнение 16 января Штюльпнагель отправил Гудериану письмо, в котором утешал и давал здравый совет:

«…Назначение вас в инспекторат моторизированных войск является своего рода признанием ваших заслуг. Говоря конфиденциально, в вашу задачу будет входить передача установок генерального штаба механизированным войскам… Вам нетрудно догадаться, что кое-кому из специалистов ваш приход придется не по сердцу. И для вас тем более важно вести себя с тактом и пониманием, с учетом высших интересов, и завоевать признание специалистов».

В то время в каждой армии существовала пропасть, разделяющая, с одной стороны, и строевых и штабных офицеров, а с другой – в германских вооруженных силах оказавшаяся особенной широкой в силу распространенного презрения к «чумазым механикам».

Гудериан не разделял подобного высокомерия. А если таковое когда-то и существовало, то служба в войсках связи не оставила от него и следа, и решение вышестоящего начальства возложить новую задачу на Гудериана следует признать исключительно удачным. Майор Освальд Лутц, командир автобата в Мюнхене, который должен был за три неполных месяца посвятить Гудериана во все премудрости транспортной службы, вызвал у него чувство неподдельного восхищения. Лутц, по образованию инженер-железнодорожник, обладал исключительно ясным и трезвым умом и был восприимчив к новым идеям. Ему также оказались присущи чувства, вполне сочетающиеся с добродушным подшучиванием в стиле Гудериана. Однажды он приказал курсантам учебного подразделения залезть на деревья, и когда те вернулись на землю, объяснил, что сделал это с единственной целью – посмотреть, «залезет ли их командир взвода на дерево ради меня». Тот полез вместе со всеми!

Гудериан находился на пороге последнего спокойного периода своей военной карьеры. Впереди открывалось десятилетие, посвященное исследованиям, развитию революционных идей и погоне за знаниями, стимулом для которой послужила необходимость заняться преподавательской деятельностью. Ему пошло на пользу то, чему он сначала не придал большого значения. В начале службы Гудериана в инспекторате, начальник штаба Чешвица, майор Петтер убедил генерала изменить решение относительно характера работы, которую хотели поручить Гудериану. Ничего из ряда вон выходящего здесь не было. Каждый начальник штаба в германских вооруженных силах имел полное право так поступить. Вместо того, чтобы направить энергию Гудериана на исследование вопросов, связанных с организацией моторизированных войск и их использованием в бою, ему поручили курировать проблемы материально-технического обеспечения. Такая перспектива привела его в ужас. Гудериан запротестовал, однако к нему не прислушивались. Он попросил о переводе назад, в 10-й егерский батальон, но ему приказали не спорить, а заняться порученным делом. Лучшего варианта нельзя было придумать даже нарочно. Это поубавило чересчур раздутое эго Гудериана и прояснило ум, так что он смог приобрести совершенно новый для себя опыт, начиная с азов, работая на тех, кто твердо решил быть хозяевами в своем доме. Генеральный штаб, даже в новом, замаскированном виде, оставался на удивление плотно скомпонованной организацией, прямо или косвенно извлекавшей максимум пользы из всех, кто попадал в сферу ее влияния. Возможно, Сект желал, чтобы поведение сотрудников генштаба соответствовало стандартному кодексу в добавление к стандартизированным методам работы, однако, в конечном счете, главное внимание уделялось тому, чтобы каждый человек был на своем месте. Остается лишь гадать, воздержалось ли бы начальство в 1922 году от назначения молодого Гудериана на не совсем подходящую для его характера работу, если бы предвидело все последствия такого шага. Ведь Гудериан жаждал инноваций в таком масштабе, от которого в будущем захватит дух не только у генштаба, но и у всего мира.

С динамичным трудолюбием и прилежанием, к тому времени ставшими органичной частью его характера, Гудериан усовершенствовал кабинетную работу, передав все второстепенные, рутинные вопросы в ведение клерков. Освободившись от текучки, угрожавшей затащить его в свое болото, он смог весь талант направить на изучение проблем, касающихся стратегии и тактики моторизированных войск. Именно такую роль Гудериана всегда имел в виду Чешвиц, взявший на себя функции придирчивого, строгого распорядителя. Гудериан погрузился в академический мир, почти полностью оторвавшись от тревожной действительности с ее политической и экономической неразберихой: переворотами и контрпереворотами; губительными для немецкой экономики последствиями репараций, выплачиваемых союзникам; оккупацией Рура французами в 1923 году и безудержной инфляцией марки, нанесшей ужасный ущерб тем слоям общества, от которых зависела его стабильность, и подорвавшей промышленность; увеличением численности реакционных вооруженных формирований – Стального Шлема, штурмовиков и им подобных; постоянные шатания неокрепшей демократии перед лицом угрозы со стороны сильных личностей и корпораций. Гудериан внимательно следил за политическими событиями, однако всячески избегал непосредственного участия в них, поскольку его работа и доход оставались неизменными. И все же устремления определенных политических кругов вызывали у него симпатии, и это вело к формированию политических привязанностей, несмотря на то, что, как офицер, Гудериан не мог ни заниматься политикой, ни даже голосовать. В душе он оставался патриотом, ждущим прихода спасителя, нового Бисмарка, и когда в 1925 году рейхспрезидентом стал убежденный монархист Пауль фон Гинденбург и вместе с Сектом и Густавом Штреземаном заложил основы стабильности и правопорядка, казалось, божество, которое он искал, наконец, найдено. В письме к матери от 21 сентября 1925 года Гудериан писал о том, что Гинденбургу, посетившему ежегодные армейские маневры, устроили торжественную встречу. Энтузиазм, с каким солдаты и офицеры принимали этого человека, факельные шествия и специально сочиненные стихи, напоминавшие о славных делах прошлого, свидетельствовали о непоколебимом авторитете Гинденбурга. Гудериан почти не упоминал о политике Штреземане, чьи достижения были значительными. Ему, как политику, он отводил место гораздо ниже, чем президенту, являвшемуся, с его точки зрения, чуть ли не божеством.

Однако армия, в прошлом принесшая Германии столько славы, теперь являлась дряхлым организмом, имевшим на вооружении такую технику, от которой в войне было бы мало толка. Не годилась она и для экспериментов с прицелом на будущее. Колесные транспортные средства, двигавшиеся колоннами, не обладали мощностью двигателей и подвижностью, достаточной для передвижения по пересеченной местности, без чего нечего и думать о создании высокомобильных войск. Кроме того, они были еще более уязвимы, чем кавалерия и пехота, скопления которых в ходе недавней войны часто расстреливались на дорогах артиллерией противника. Необходима была какая-то защита, транспортное средство с броней, поскольку на людей броню одеть нельзя, и это уже давно стало ясно Гудериану, хотя в книге «Воспоминания солдата» он напускает много тумана, описывая эволюцию своих взглядов, а позднее пожалуется, что официальный исторический отдел оказался не на высоте, потому что не снабдил прогрессивными директивами Управление военных архивов, работавшее над историей Первой мировой войны: «Проблемами ведения современной войны, проблемами, ставившими под угрозу операции с применением авиации и бронетехники, нарочно пренебрегали, историки проявили оплошность при выполнении поставленной задачи». Хотя он был несколько несправедлив (историки описывали историю войны в хронологическом порядке), замечание, что к началу Второй мировой войны историки еще не добрались до танкового сражения у Камбре, попало не в бровь, а в глаз. Справедливости ради следует упомянуть, что и британская официальная историография, двигаясь черепашьими темпами, к 1939 году не достигла еще этого периода. Поэтому в поисках прецедентов Гудериану пришлось обращаться к немногим уцелевшим немецким танкистам, самым опытным из которых был лейтенант Эрнст Фолькхайм. В его распоряжении имелись также пара немецких наставлений. Кое-что почерпнул он и из опыта французских и, прежде всего, британских практиков.

В 1923 году англичане первыми выделили танки в самостоятельный род войск наряду с пехотой, кавалерией и артиллерией. Это стало результатом выражения независимого мышления тех, кто в конце 1918 года создал танковые подразделения, способные повлиять на исход боя, и разработал схемы, вплотную подходившие к тому рубежу, за которым начиналось создание особых, танковых армий. Все эти идеи родились в мозгу Фуллера, чей талант в области анализа и организации выделил его как штабиста и реформаторского военного гения чистейшей пробы. Сразу же после войны Фуллер написал очень проницательные статьи, в которых подробно излагал свои взгляды на будущее механизированной войны, где доминирующей силой стали танки и самолеты. В то же самое время братья Уильямс Эллис опубликовали в 1919 году хорошую книгу о танковом корпусе. И тогда же капитан Лиддел-Гарт начинал создавать себе имя лекциями и трудами по тактике пехоты, очень схожей с тактикой, применявшийся в немецкой армии. Однако именно Фуллер служил для него главным авторитетным источником сведений о танках, и именно к Фуллеру, точнее, к его трудам, обратился Гудериан, когда начал вплотную заниматься проблемами ведения боевых действий с применением бронетехники – несмотря на намек, содержащийся в одном из абзацев книги «Воспоминания солдата», что главным источником вдохновения для Гудериана послужил Лиддел-Гарт. В действительности, этот параграф появился лишь в английских изданиях «Воспоминаний солдата» (английское издание вышло под названием «Panzer Leader»), для которых Лиддел-Гарт написал предисловие. В немецком же оригинале «Воспоминаний солдата» этого абзаца нет. Более того, в библиографии к книге Гудериана «Внимание! Танки!» нет упоминания о работах Лиддел-Гарта, хотя в тексте его имя встречается наряду с именами Фуллера, Мартеля и Де Голля, а их книги включены в библиографию. Старший сын Гудериана пишет: «Насколько я знаю, именно Фуллер являлся автором большинства идей. Однажды, еще до войны, мой отец посетил его. Фуллер, как офицер, принимавший участие в боевых действиях, был более компетентен, чем капитан Б. Лиддел-Гарт… Во всяком случае, мой отец часто говорил о нем [о Фуллере]. Я не могу припомнить, чтобы он в то время [до 1939 г.] упоминал о ком-либо еще… Большее внимание Лиддел-Гарту он начал уделять после войны, в силу личных контактов, развившихся между ними».

Если не залезать в дебри терминологии, то можно сказать, что Фуллер предвидел создание танковых армий, способных при поддержке авиации и артиллерии прорвать оборону противника и глубоко проникнуть в его тыл, уничтожая артиллерийские позиции, штабы, захватывая полевые склады, перерезая коммуникации и сея хаос и панику в наименее защищенных частях вражеского тыла. Главная цель – подавить противника морально, не дать опомниться, дезорганизовать доставки резервов и подорвать волю к сопротивлению. Для осуществления операций такого рода, по мнению Фуллера, требовались тяжелые танки, вместе с пехотой и артиллерией взламывающие оборону противника. Развивать наступление в глубину должны более легкие и быстроходные машины со скоростью в 20 миль в час и радиусом действия 150-200 миль, поддерживаемые мобильной артиллерией, моторизированной пехотой и кавалерией – если у последней хватит выносливости совершать походы по 20 миль в день в течение 5-7 дней.

Для практических экспериментов англичане, вдобавок к тем неуклюжим машинам, на которых воевали в Первой мировой войне, располагали семейством гораздо более маневренных тяжелых, средних и легких танков, а также бронеавтомобилями, грузовиками-вездеходами, войсковым транспортом и самоходной артиллерией. В основном эти машины существовали лишь в прототипах, но к середине 20-х годов появилось значительное количество средних танков «Викерс», обладающих тонкой броней, уязвимой даже чуть ли не для обычных пуль, но вышедших на новый уровень по таким параметрам, как скорость и надежность (последняя, впрочем, оставляла желать лучшего). Они отличались также лучшей компоновкой боевого отсека, позволявшей экипажу более эффективно использовать 47-мм скорострельную пушку, установленную во вращающейся башне, и несколько пулеметов. До начала 30-х годов ни одно государство мира не имело подобной боевой техники, и англичане смогли занять ведущие позиции, как в области конструктивной мысли, так и производства. Летом 1927 года англичане провели на равнине Солсбери маневры, в которых, с одной стороны, были задействованы моторизированные силы всех родов, а с другой – традиционная группировка из пехоты и кавалерии. Последняя безнадежно проиграла, несмотря на то, что моторизированные силы уступали ей в количественном отношении, не имели отработанных тактических схем и были практически лишены радиосвязи. В других странах внимательно наблюдали за маневрами и пытались копировать британский опыт.

По условиям Версальского договора (в Германии это называли диктатом) немцам разрешалось лишь следить за развитием военной мысли и техники, брать все на заметку и ждать – любой неверный шаг тут же пресекался членами контрольной комиссии, следившими за примерным поведением своих подопечных.

Однако уследить за всем просто невозможно, а в договоре оказались определенные лазейки, и немцы старались их использовать. Версальский договор не запрещал Германии иметь союзников. Это означало, что следовало заключить союз с другой «изолированной державой», с которой Антанта находилась во вражеских отношениях. Когда в 1921 году Ленин предложил заключить германо-русский договор о сотрудничестве, Сект приветствовал новый «мост», поскольку еще в 1919 году вместе со своими единомышленниками пытался основать союз с Россией. Более того, Сект, как глава силовых структур, обладал значительным политическим весом, чтобы протолкнуть Рапалльский договор, подписанный 17 апреля 1922 года, возрождающий сотрудничество между обеими странами-участницами и среди прочего предусматривающий кооперацию в области передовых военных технологий, таких как танки, газ и авиация. В должные сроки в России были созданы три экспериментальных учебных центра, где испытывались машины, отрабатывалась методика, и готовились кадры специалистов. Конструкторы работали не только над усовершенствованием русских танков МС-1 и МС-II с 37-мм пушкой, но и над некоторыми немецкими проектами, в том числе и над 9-тонным легким танком («легкий трактор»), вооруженным высокоскоростной 37-мм пушкой, установленной в башне, которая могла поворачиваться на 360°. С 1926 года он тайно выпускался на заводе сельскохозяйственного машиностроения фирмы Рейнметалл и в разобранном виде доставлялся в Россию. По своей конструкции он походил на английский средний танк. В 1929 году появился тяжелый 20-тонный «большой трактор», вооруженный короткоствольным орудием с низкой скорострельностью, установленным в башне с углом поворота 360° на шасси экспериментального танка А7V(U), созданного еще в 1918 году. Тайное производство этих танков в Германии и доставка на танковый полигон на реке Кама в России позволили немцам обойти ограничения, наложенные Версальским договором. Таким образом, в германской промышленности возникли небольшие танковые конструкторские бюро, занимавшиеся оптикой, вооружением, броней, двигателями, трансмиссией, подвеской и гусеницами. На этой стадии к исследованиям подключились Крупп и Бенц. Не выпускали из вида также и шведский танк М-21, производившийся компанией Бофорс, имевшей договоренность с Круппом. М-21 – модификация немецкого LK-II, который, в свою очередь, в 1918 году скопировали с британского танка [«Уиппет»]. Он устарел, но, по крайней мере, был немецким.

Чешвиц и Лутц дали Гудериану зеленый свет, а Петгер удерживал его в рамках реальности. Такой благоприятный климат способствовал раскрытию творческого потенциала многообещающего офицера, который, видя в моторизации армии будущее, с кипучей энергией принялся за работу. И теперь его способность мыслить критически, но конструктивно, ранее находившая применение в решении текущих, второстепенных дел и более нигде, что было обусловлено военным стрессом и раздорами в обществе, получила возможность раскрыться во всей своей полноте. Это привело к рождению совершенно новых концепций. Война не оставила на Гудериане никаких следов. Он был свободен от комплексов, типичных для солдат с парализующим опытом траншейной войны, ни разу не был ранен и практически не изведал страха, возникающего у тех, чей тактический кругозор был до ужаса обеднен многомесячным сидением в окопах, поэтому мог нарисовать себе контуры будущей войны, не будучи скованным воздействием неизгладимых впечатлений. Гудериан начал смотреть на себя как на 62 хранилище информации для строительства новых концепций ведения боевых действий, затрагивающих во многом неисследованную область оперативного искусства. В тридцать пять лет поздновато искать оригинальные вдохновенные идеи, однако сделать это раньше Гудериану помешала война. Как бы там ни было, но теперь он с необычайно обостренной проницательностью распознавал все недостатки принятых тогда боевых методик и пути, по которым следовало двигаться к фундаментальным переменам. Гудериан тратил много времени на изучение древней и современной истории и приходил к глубоким и далеко идущим выводам. Любимым чтением в тот период стали труды теоретиков старого прусского генерального штаба, в которых он почерпнул немало полезного. Затем и сам взялся за перо. При поддержке генерала фон Альтрока, редактора «Военного еженедельника» («Militar-Wochenblatt») Гудериан написал статьи (некоторые из них были анонимными), в которых выкристаллизовывались его мысли и стиль. В дебатах, касавшихся причин поражения Германии в Первой мировой войне, сталкивались противоположные точки зрения, и порой бывало трудно понять, из-за чего оппоненты с ожесточением ломают копья. Своей четкостью и ясностью изложения позиций по кардинальным вопросам Гудериан завоевал определенный авторитет и одновременно нажил врагов, поскольку на этой ранней стадии приверженцы танков стали призывать к преобразованию кавалерийских дивизий в механизированные.

Среди германских генералов были и такие – и к их числу относился фон Куль, – кто утверждал, что победу союзникам принес танк, и именно нехватка танков сыграла главную роль в поражении Германии – преувеличение, достаточно эмоциональное, чтобы противостоять любой серьезной попытке опровергнуть его. По существу Гудериан открыл свой ум будущему. Позднее Гюнтер Блюментритт заметит: «Если Гудериану предложить революционные идеи, то в 95 процентах случаев он сразу же скажет «да». Однако это тоже являлось преувеличением. Зимой 1923-1924 года состоялись учения, на которых моторизированными войсками командовал полковник Вальтер фон Браухич. Здесь механизация подверглась более тщательной проверке, чем в Гарце. Помимо дисциплины на марше, управления и связи оправдалось взаимодействие с авиацией. Теперь капитана Гудериана все чаще приглашали на учения и различные совещания в качестве эксперта по танкам – очень существенная деталь, если учесть, что Германия пока принадлежала к догоняющим странам. Точные и убедительные объяснения Гудериана, перемежающиеся остроумными ссылками на исторические прецеденты и безупречно аргументированные, всегда производили на аудиторию сильное впечатление. Глубокий анализ и неиссякаемый энтузиазм сделали его выступления настолько популярными, что Гудериан превратился в своего рода звезду. Начали вырисовываться и перспективы продвижения по службе: в 1924 году ему предложили преподавать тактику и военную историю – большой успех для человека, который самостоятельно смог выкарабкаться из ямы, в которую упал. Не менее важно и то, что его начальником должен был стать старый командир, фон Чешвиц, чья непредвзятость и открытость всему новому гарантировали Гудериану самое благожелательное отношение к внедрению его идей.

До 1941 года фон Шлиффен искал исторические прецеденты, которые могли бы послужить обоснованием его теории атаки. Однажды, характеризуя его, Гудериан написал, что фон Шлиффен был умным, хладнокровным и саркастичным генералом, «…четкостью и жесткостью в планировании военных операций… старавшимся компенсировать неопределенность и нерешительность политиков». Гудериан тоже искал прецеденты, чтобы оправдать создание новой теории атаки, которая смогла бы стремительно преодолеть барьеры, воздвигнутые тогдашней оборонительной практикой. Однако показательно, что, будучи убежденным оптимистом, Гудериан тщательно исследовал неудачные примеры в истории, находя в них аргументы в пользу перемен, в то время как фон Шлиффен связывал свои надежды с успехами, победой Пруссии при Лейтене и, позднее, с шедевром полководческого искусства – победой Ганнибала при Каннах, показывая, как полное окружение сил противника может закончиться выигрышем сражения, и забывая при этом упомянуть, что ни одна из этих побед не решала исхода войны.

Гудериан обращался к поражениям для большей объективности. Его лекции и статьи пестрели замечаниями и цитатами, скорее сардоническими, а не саркастическими, всегда бьющими точно в цель. Стоя перед классом слушателей, с глазами, горящими энтузиазмом, пользуясь минимумом наглядности, Гудериан методично, по пунктам, в очень доходчивой форме излагал материал, добиваясь полною понимания объясняемого исключительно силой своей убежденности и богатой эрудиции. Как и все прирожденные учителя, он обнаружил, что раскованная атмосфера общения сама по себе является чудесным стимулятором оригинальной мысли. В его случае стремление к совершенству, желание превзойти свои и без того высокие стандарты были вызваны необходимостью преодолеть скептицизм критически настроенных слушателей, элиты рейхсвера, по отношению к новым, непривычным для них концепциям. Подай этим хорошо информированным офицерам слабый аргумент, и они не оставят от теории камня на камне. Но убеди их, и эти офицеры станут твоими последователями. Так рассуждал Гудериан.

Центром его программы была тема ударной силы и влияние, которое она оказала на оружие в прошлом и настоящем. Рассуждая о неудачной кампании Пруссии против Наполеона в 1806 году, Гудериан задавался вопросом, имея в виду настоящее: «Совершим ли мы ту же самую ошибку, что и они, а именно: «гордо сойдемся, не сделав ни одного выстрела, потому что ведение огня залпами. потребует прицеливания, а это может отразиться на безукоризненном строе батальонов, идущих в атаку». Иными словами, будем ли мы искать укрытия от огня противника?» Он насмехался над штыком: «Тот, кто осмеливается посягнуть на этот священный символ ударной силы пехоты, до сих пор считается еретиком» – и призвал на помощь Мольтке-старшего, цитируя правило учителя: «В ходе наступления против врага необходимо вести огонь, чтобы ослабить его еще до того как начнется штыковой бой», продолжая язвительно цитировать дальше: «…день славы при Гегельберге в 1813 году, когда знаменитая штыковая атака обошлась врагу всего-навсего в 30-35 убитых». Эта деструктивная фаза Гудериана предшествовала началу созидания.

Потому что затем он демонстрировал процесс технологических изменений, которые претерпевала ударная сила. В 1914 году она выражалась в огневой мощи, «…то есть в пехотном пулемете и другом тяжелом вооружении, но главным образом, в дивизионной артиллерии. Если ударная сила была достаточной, наступление развивалось успешно, как это было на Востоке, в Румынии, в Сербии и Италии. Если она была слабой, как на Западном фронте, наступление не достигало намеченной цели… Мировая война показала, что ударная сила зависит не только от огневой мощи…

Орудия следует подтягивать поближе к вражеским линиям… чтобы на близкой дистанции распознавать точечные цели и затем уничтожать их огнем прямой наводкой». Кавалерийские сабли Гудериан отметал с той же лихостью, с какой расправлялся со штыком: «Знаменитые атаки Вайрейстских драгун при Гоген-фридберге и кавалерии Зейддица при Россбахе были направлены против уже дрогнувшей пехоты. Атаки против свежей пехоты не принесли решающего успеха, что подтверждает битва при Цорндорфе».

С этого отправного пункта Гудериан мог начать подробный разбор средств «приближения огня к линии противника» путем быстрого маневрирования. «Здесь, – говорил он, – могло бы оказать существенную помощь лишь возрождение брони. Броня впала в немилость не потому, что ее нельзя было сделать достаточно толстой, чтобы она защищала от винтовочных выстрелов, а потому, что ни человек, ни конь не обладали достаточной силой, чтобы нести ее на себе». В этот момент Гудериан мог возвестить о том, что наступило время танков, только они могли помочь в сложившейся ситуации, и с пафосом произносил: «Ибо что такое ударная сила? Это сила, которая позволяет солдату в бою приблизить оружие к линиям противника на расстояние, позволяющее его уничтожить. Лишь войска, которым такая мощь присуща органически, обладают ударной силой и вместе с ней способностью атаковать. И если мы утверждаем, исходя из нашего военного опыта, что из всех сухопутных сил лишь танковые обладают наибольшей ударной силой, то для этого у нас есть определенные основания». И с этого момента, по мере того как шло время и убеждения Гудериана крепли, преподавание истории начало отходить на задний план, уступая место пропаганде танков, в которой он уже поднаторел.

Так проходили безмятежные дни, когда можно было спокойно обдумывать во всех деталях проблемы, в обозримом будущем не слишком существенные для армии, мыслительные процессы в которой зашли достаточно глубоко, хотя внешне это никак не проявилось. Гудериан был в курсе всего, что предпринял в последнее время инспекторат транспортных войск, принимающий все более активное участие в сотрудничестве рейхсвера с Россией, и разместил в 1926 году первые заказы на легкие танки [Leichter Traktor], о которых упоминалось выше. В том, что эти небольшие, но имевшие значение для будущего шаги в направлении возможного перевооружения предпринимались именно тогда, когда Западная Европа вошла в полосу затишья, какого не знала вот уже более двух десятилетий, скрывалась определенная ирония. В 1925 году был подписан договор в Локарно, с которого началась постепенная реабилитация Германии и непродолжительная эпоха взаимной безопасности в международных отношениях. В 1926 году Германию приняли в Лигу Наций, в 1927 году ликвидировали Контрольную Комиссию, а в 1930 году были выведены последние войска союзников. С другой стороны, именно англичане в порядке эксперимента первыми создали отдельное соединение бронетанковых войск в 1927 году, когда полным ходом шла подготовка к конференции по разоружению. Таким образом, в то время, как политики изо всех сил стремились сохранить мир, военные тщились доказать, что победа достижима в результате короткой кампании, и делали это в нарушение международных соглашений (со стороны Германии). Русские же быстро перенимали все, чему можно было научиться у немцев или у кого-либо другого. Вполне вероятно, что они извлекли из Рапалло куда больше пользы, чем немцы.

В январе 1927 года Гудериан наконец-то получил чин майора в маленькой армии, где естественные обстоятельства сдерживали честолюбивые порывы. В октябре того же года пришлось ограничить преподавательскую деятельность – Гудериан был переведен в военное министерство и назначен в генеральный штаб, в транспортное отделение, являвшееся частью оперативного отдела, где он должен был заниматься проблемами транспортировки войск грузовыми автомобилями. И опять очень удачный выбор, потому что к тому времени Гудериан превратился в штабиста с техническим уклоном. Эта работа требовала как технической, так и оперативной подготовки. То, что Гудериан не был инженером, не имело значения. Он прекрасно разбирался в технике, это и являлось главным. Такая яркая, одаренная личность, притом обладавшая колоссальной работоспособностью, – редкость для любой армии того времени. Оставались проблемы: прибытие Гудериана в военное министерство практически совпало с назначением туда нового министра, генерал-полковника Вернера фон Бломберга, чья судьба вскоре будет связана с германской революцией иного рода.

Новое назначение стало вызовом для Гудериана. Военное министерство, придерживающееся прежних позиций Секта, согласно которым кавалерия и пехота играли главенствующую роль, а автомобильному транспорту отводилась только вспомогательная, было склонно видеть в услугах последнего дополнение, хотя и более глубокое, к железной дороге. Похоже, они уже заранее сформулировали правило: то, что уже перевозится по железным дорогам, в будущем должно перевозиться и по шоссе, но упустили из виду то обстоятельство, что соседние страны Европы обладали куда более развитой сетью железных дорог, по сравнению с сетью немецких автобанов, и совершенно не были готовы к признанию того, что в будущем составы боевых соединений в значительной степени изменятся. В результате выдвигалось требование: грузовой автотранспорт должен перевозить те же грузы и таким же образом, что и железные дороги, и эти грузы будут состоять из всего, чем обладает кавалерийская или пехотная дивизия – амуниции, солдат и лошадей. То есть военные хотели использовать автотранспорт как грузовое такси, и в противоположность тому, на чем настаивал Гудериан, не допуская и мысли, что концепции прошлого устарели и требуют полного пересмотра. По его словам, состоялось много жарких дискуссий, и в то, что удастся найти компромисс, верили немногие. Дни безмятежного спокойствия миновали. Резко выступив против обветшавших представлений, в корне противоречащих тому, что он считал существенно необходимым, Гудериан тем самым поднял на мачту свой флаг и взял курс, существенно изменивший историю.

Одновременно с началом укрепления связи с Россией, возникла потребность в подготовке новых кадров. Отдел транспорта учредил свои собственные курсы для обучения автоделу офицеров, гражданских служащих и унтер-офицеров. В 1928 году добавили тактическое отделение, слушатели которого должны были изучать принципы применения танков и их взаимодействие с другими родами войск. И кто мог лучше наладить подобную работу, как не Гудериан. Однако осенью 1928 года, когда предложение одобрили, он еще ни разу не побывал внутри танка. Вскоре упущение было исправлено. В 1929 году Гудериан вместе с Гретель отправился в Швецию через Данию. Как он писал в «Воспоминаниях солдата», ему представился редкий случай удовлетворить свою тягу к прекрасному – насладиться сельскими пейзажами и видами скандинавских городов. Этот род удовольствия был недоступен таким солдатам, как Шлиффен и Эрвин Роммель. В Швеции Гудериан посетил танковый батальон, оснащенный танками М-21 германского происхождения. Он лично водил танк, оценив его достоинства и недостатки, и присутствовал на небольших учениях, на которых танки наступали под прикрытием дымовой завесы и во взаимодействии с другими родами войск. Конструкция М-21 изобиловала многими недостатками, однако опыт, приобретенный Гудерианом на этом танке, обозначил еще один поворотный пункт в его карьере. Вероятно, он излишне драматизирует свои выводы, когда говорит, что именно в 1929 году убедился – танки, действуя сами по себе или во взаимодействии с пехотой, никогда не смогут достичь решающего преимущества, поскольку, читая его более ранние конспекты лекций и статьи, никак не приходишь к выводу, что Гудериан был убежден в возможности успешного танкового сражения без поддержки других видов войск. Однако в том году он составил сценарий будущего сражения и представил его на совещании в генеральном штабе и на полигоне. Летом 1929 года он руководил полевыми дивизионными учениями, в которых участвовала боевая группа из подразделений всех родов войск, какие только может развернуть бронетанковая дивизия. В этом Гудериан следовал по пути, проложенному англичанами, и которым теперь одновременно с немцами шли американцы и русские.

Приоритет в разработке концепции бронетанковой дивизии, соединения, состоящего из сбалансированных по численности подразделений танков, бронемашин, моторизованной пехоты, артиллерии и саперов, ни в коем случае не принадлежал немцам. Эта идея уже давно выдвигалась английскими и французскими поборниками танковых войск, видевшими в танках доминирующее оружие. Концепцию обсуждали открыто и разрабатывали в книгах о танках, которые начали издаваться во все больших количествах. И действительно, в литературе, посвященной этой теме, не было недостатка, так что инспекторат автомобильного транспорта даже встал перед проблемой выбора, прежде чем дать какие-либо рекомендации. Русские тяготели к созданию независимых танковых соединений, которые можно использовать в традиционной стратегической роли кавалерии. Французы отводили танку лишь роль вспомогательного средства поддержки пехоты, считая, что танки должны двигаться со скоростью пехоты на марше, а бронеавтомобили должны использоваться для разведывательных функций, подобно кавалерийским разъездам. Англичане стремились к созданию сбалансированных бронетанковых сил, как это отчетливо показали их эксперименты в 1927 году, однако не отрицали возможности использования бронеавтомобилей для рекогносцировочных целей, а тяжелых танков – для поддержки пехоты. Из соображений экономии немцы могли позволить себе взять за образец лишь какую-то одну систему. Хотя в 1926 году Секта на посту главнокомандующего сменил генерал-полковник Вильгельм Гейе (не совсем убежденный его последователь), заповеди Секта оставались незыблемыми: «Чем меньше армия, тем легче оснастить ее современным оружием». И хотя Сект в 1930 году писал, что у него в голове не укладывается, как «…мотопехота полностью заменит кавалерию и броневики», общее течение его мысли проходило довольно близко к идеям, высказанным Гудерианом, когда тот добавлял: «Мы не будем, подобно Фридриху, в конце сражения бросать наши эскадроны на пошатнувшегося врага. Современный Зейдлиц поведет свои отлично выпестованные войска с подвижной артиллерией в обход фланга неприятеля и зайдет к нему в тыл, чтобы соединиться с наступающей пехотой и другими частями и обеспечить окончательную победу». Хотя в этом высказывании отсутствовало провоцирующее слово «танк», по сути, оно являлось квинтэссенцией идей Фуллера и Гудериана.

Концепции Фуллера оказали на немцев сильное влияние. В 1936 году Гудериан публично откровенно признал тот факт, что немецкими высшими инстанциями принято решение полагаться в основном на наблюдения, содержащиеся в части II «Временных наблюдений по подготовке танкистов», опубликованных в 1927 году в Англии. Этот документ носил отпечаток идей Фуллера и включал выводы, извлеченные из опыта Первой мировой войны и из трехлетних экспериментов с последними моделями танков. «Временные наблюдения» можно было купить за девять пенсов в канцелярии Его Величества. Затем в 1929 году в свет вышли «Механизированные и бронетанковые соединения» и в 1931 году «Современные соединения», уже имевшие гриф «Секретно». Они не должны были «ни в прямой, ни в косвенной форме передаваться прессе либо какому-либо лицу, не состоящему на службе Его Величества». Тем не менее, «Современные соединения» попали в руки немцев. В наставлении 1927 года, по словам Гудериана, содержались «…основные правила… четко выраженные… так, что можно было их проверить на деле, но в то же время они обладали необходимой гибкостью для дальнейшего усовершенствования. Совсем не так обстояло дело с хорошо известным французским уставом, чинившим препоны дальнейшему усовершенствованию тем, что жестко привязывал танки к пехоте. Рекомендация к использованию английского устава была одобрена штабом рейхсвера, и на его основе до 1933 г. обучались офицеры моторизированных войск, затем служившие в танковых войсках».

Танковые учения 1929 года, которые из-за отсутствия настоящих танков были далеки от реальности и учили совсем не тому, чему следовало бы, все же сыграли и положительную роль, укрепив энтузиастов в их вере. Небольшие автомобили, благодаря надстройке из парусины и листового железа выглядевшие как танки, производили неважное впечатление. Пионерам танковых войск пришлось выслушать немало укоров и насмешек, когда пехотинцы пропарывали штыками парусину.

Да и сами «псевдотанки» могли двигаться разве что по хорошо накатанной колее. Было нелегко сделать какие-то систематизированные выводы, но, к счастью, Гудериану хватило оптимизма, решительности и воображения, чтобы убедительно ответить на все заковыристые вопросы и заставить своих коллег поверить в будущее этого нового рода войск. «Несмотря на эти недостатки, – писал Гудериан, – идея необходимости иметь командование танковыми войсками пустила корни. Те, кто участвовал в испытаниях, получили неплохое представление о его будущих функциях.и организации». В том же году было тайно приказано приступать к проектированию тяжелого танка с орудием большего калибра.

Гудериан увлек своими идеями Лутца, в 1931 году ставшего инспектором автотранспортных войск. Несмотря на то, что Лутц был великолепным организатором и умел облекать сложные мысли в ясную форму, все же в этой связке он являлся лишь партнером, и, судя по достижениям, младшим партнером. Майор Шаль де Болье, служивший вместе с Гудерианом с 1931 по 1933 гг. и с 1935 по 1937 гг., говорит: «Гудериан был главным мозговым центром, обо всем, что могло иметь какое-то значение или необходимость, он думал наперед – о кадрах, технике и командирах… он был идеальным лидером». На долю Лутца выпало, с присущим ему тактом и используя свой авторитет, проталкивать планы Гудериана на совещаниях более высокого уровня. Он также обеспечивал назначения Гудериана на нужные должности в нужное время. В январе 1930 года он послал его командовать 3-м (прусским) автотранспортным батальоном, сделав это, вне всякого сомнения, по личной просьбе Гудериана. Автотранспортный батальон, по сути, являлся уменьшенной копией будущей бронетанковой дивизии со всеми ее подразделениями, за исключением полевой артиллерии. Там была рота танков-макетов и рота противотанковых орудий, также деревянных – в действительности лишь бронеавтомобили разведроты и мотоциклы 4-й роты были настоящими. Не хватало еще одного жизненно важного элемента, без которого немецкая танковая дивизия просто немыслима – радиосвязи.

Составляя в 1916 году первую тактическую директиву для английских танков, полковник Эрнест Суинтон предложил, чтобы каждый десятый танк был оснащен небольшой радиостанцией, другие, по мере наступления, тянули за собой телефонный кабель, а остальные держали связь визуально и обозначали свои позиции дымовыми ракетами. В то время не было больших портативных радиостанций, а прокладка кабеля дело долгое, и, ограничивая маневренность, годится разве что на очень короткие дистанции. Что касается подачи сигналов с башни танка, то любой, кто пытался воспользоваться этой системой, засвидетельствует ее полную несостоятельность. А те немногие, кто делал это в бою и уцелел, навряд ли захотят повторить подобный эксперимент: стоило танкисту показаться из башни, как противник начинал стрелять по нему из всех видов оружия. В конце Первой мировой войны на нескольких танках установили рации, и такие танки участвовали в боях, однако стали специализированными машинами, так как не могли обеспечить удовлетворительный обмен радиограммами во время передвижения. Обычно их использовали как передающие центры.

20-е годы были отмечены быстрым прогрессом средств радиосвязи, немцы тоже стремились не отставать от остальных, тем более, что в этой сфере военной деятельности Версальский договор не накладывал на Германию суровых ограничений, и здесь обойти его оказалось куда легче. В любом случае, уже во время Первой мировой войны средства радиосвязи шагнули далеко вперед и после ее окончания нашли широкое применение в полиции и коммерции. Речь становилась таким же обычным средством коммуникации в радиоэфире, как и морзянка. А когда изобретатели перенесли акцент исследований в диапазон более высоких частот, оказалось, что речь даже более устойчива к помехам. Рации со временем стали более мощными, компактными и простыми в обращении, особенно после того, как авиаторы предъявили жесткие требования в отношении веса аппаратуры. Новую эру в радиосвязи открыло изобретение в начале 20-х задающих генераторов с кварцевой стабилизацией частоты.

В 1931 году в Англии провели первые опыты по управлению танковым соединением на марше из одного, ведущего танка. Исследовались рации с кварцевой стабилизацией частоты. Своими успехами в разработке аппаратуры, обеспечивающей устойчивую радиосвязь между танками, немцы были обязаны прежде всего настойчивости Гудериана. Опыт, приобретенный им в 1914 году, не оставил сомнений, что успех быстротечных операций, проводимых на значительном удалении от базы, основой которых является скоординированость действий, зависит от бесперебойной и четкой работы радиосвязи между командованием на высшем уровне и исполнителями приказов на самом низшем уровне. Степень распространенности зависела от технических характеристик раций, которые можно было сконструировать, и наличия денег для их покупки. Сначала Гудериан и его сотрудники поставили перед конструкторами задачу обеспечить связь со штабами танковых рот, хотя им было известно, что англичане пошли еще дальше, работая с отдельными танками. Вальтер Неринг, много лет бывший одним из главных помощников Гудериана, рассказал автору, что с самого начала существовало ясное понимание, что без сети радиокоммуникаций, гарантирующей надежную связь сверху донизу, концепция высокой мобильности и глубокого проникновения таковых дивизий просто немыслима. Де Болье добавляет: «Именно Гудериан сразу настоял на том, чтобы для передачи команд одиночным танкам в бою использовалась радиосвязь. Он обладал способностью видеть главное и в то же время знал, когда пустить в ход свою пробивную силу, чтобы достигнуть цели. Это очень важная черта характера. Немногие люди способны распознать подходящий момент».

Следует подчеркнуть тот факт, что развитию средств связи уделялось не меньшее внимание, чем самим боевым машинам, и связисты с воодушевлением приняли этот вызов. Уже во время Первой мировой войны немцы занимали в этой сфере ведущее положение и ясно представляли себе проблемы, стоящие перед ними. В 1926 году им хватило здравого смысла понять, что их наиновейшие рации совершенно не удовлетворяли современным требованиям, особенно предназначавшиеся для гражданских целей. Началась работа над созданием нового поколения радиостанций, компактных, не демпфированных и способных обеспечить связь из движущихся танков. Однако, ввиду риска перехвата радиосообщений противником и расшифровки им кодов, даже в случае применения шифровальных машин, немцы продолжали уделять значительное внимание развитию полевой телефонной связи. Главное требование, предъявлявшееся к ней, – вести прокладку кабелей с очень высокой скоростью, примерно 100 миль в сутки, так, чтобы не отставать от наступающих соединений. Части, вынужденные в силу обстоятельств полагаться исключительно на радио, предупреждались, что противник почти наверняка расшифрует их радиограммы, несмотря на коды и использование условных обозначений, поэтому по радио следует говорить только о планах на самое ближайшее время, чтобы противник не успел принять контрмеры. Одновременно создавались мощные службы радиоперехвата для сбора всевозможной информации о противнике на всех стадиях развертывания его сил. Гудериану еще не раз придется обращаться к службам радиоперехвата в критические моменты. С учетом всех ограничений, германские энтузиасты быстрых операций приступили к проведению интенсивных учений на базе 3-го (прусского) автотранспортного батальона с его «наисовершеннейшей» техникой. Отрабатывались все фазы операций – наступление, оборона, отступление, фланговая атака, фронтальная атака при поддержке пехоты и кавалерии, взаимодействие с артиллерией и авиацией. Как говорит Гейнц-Вернер Франк, служивший в то время лейтенантом в 3-м автобате: «Мы стали настоящими фанатиками, отстаивающими идею моторизации и создания танковых войск, последователями Гудериана, обладавшего страстным даром убеждать». Однако именно это и было одной из задач командира – воспитание верных последователей, – о чем Гудериан поведал им однажды после лыжной подготовки. Молодые офицеры восприняли его слова на ура, хотя до того вечера разговоров на эту тему не велось. Затем, за столом, Гудериан, с лукавым огоньком в глазах, мимоходом обронил: «В танковых войсках командир всегда впереди, а не сзади!» Учения, проведенные в 1931 году, позволили составить перечень требований, которым должно было соответствовать самостоятельное командование танковых войск, крайне необходимое, по мнению Лутца и Гудериана. Однако теперь их дальнейшие шаги стали наталкиваться на сопротивление, потому что требовали пересмотра традиционных взглядов на роль пехоты и кавалерии. Разразившийся тогда же мировой экономический кризис предъявлял свои требования, накладывавшие ограничения в отношении финансов и численности личного состава, а это означало, что взамен чего-то нового необходимо расстаться с чем-то старым.

Первой пришлось потесниться кавалерии, за счет которой свой кусок оперативного пирога пыталась урвать интендантская служба, но потерпела неудачу, поскольку против свидетельствовали память и история в лице рейхсархива, в то время как аргументы Гудериана были неопровержимы. В 1932 году, когда перед кавалерией встал вопрос, в чем та видит свои функции в будущем, выбор сделали в пользу обособления, что казалось вполне реальным в свете недавней истории, то есть речь шла о роли «тяжелой силы», наносящей решающий удар, подготовленный действиями других родов войск. Нехотя и в атмосфере все возрастающей ревности кавалерия рассталась с функцией разведки, передав ее моторизированным войскам. В прошлом эта функция выполнялась ею неизменно неудовлетворительно.

Уступки со стороны кавалерии были не такими уж значительными в свете больших изменений, происходивших в мире, в политической и экономической эволюции Германии. Цепь событий вела страну прямиком к кризису. По мере того, как спад в мировой торговле превращался в экономический ураган, мелели реки иностранных инвестиций, вливавшихся ранее в германскую промышленность. Безработица выросла до почти беспрецедентного уровня, и экстремистские элементы, которых всегда хватало в политической жизни Германии, своим звериным нюхом почуяли, что настал их час, и начали усиленно готовиться к захвату власти. На выборах коммунисты соперничали с нацистами. Правительству постоянно угрожало падение, а политические убийцы с каждым проходившим месяцем умножали список своих жертв. К 1932 году, когда армия по-прежнему следовала своей линии невмешательства в политику и главную задачу видела в увеличении своей численности и мощи, сторонники Адольфа Гитлера, объединенные в НСДАП, были готовы к тому, чтобы отказаться от насилия только в том случае, если конституционный способ гарантирует их приход к власти или, по меньшей мере, ключевые посты в правительстве.

Гудериан старался держаться от всего этого подальше. События 1919 года оставили в его памяти след, то и дело дававший о себе знать. Многие бывшие сослуживцы по Добровольческому корпусу вступили в НСДАП или в СА, некоторые из его друзей также были нацистами. В отличие от большинства своих коллег Гудериан не был закрыт для контактов с внешним миром, но наблюдал и ждал в надежде, что рейхсвер сыграет решающую роль в обеспечении «справедливого решения» для Германии, как это уже было однажды при Секте. А пока Гудериан довольствовался тем, что рейхспрезидентом был Гинденбург, и потому не стал протестовать, когда в 1927 году Гейе, новый главнокомандующий, отказался допустить нацистов в армию, или когда в 1930 году генерал-полковник Курт фон Гаммерштейн (преемник Гейе) начал выражать сильные антинацистские чувства. Будучи младшим офицером, Гудериан был не только далек от мыслей главнокомандующего, но и не видел причин думать, что нацисты могут прийти к власти, или что Гитлер в будущем станет сильным человеком, а также хорошо это для страны или нет. Однако в 1930 году в деятельности министра обороны генерала Вернера фон Бломберга начали ощутимо проявляться новые тенденции. В 1928 году в рамках различных проектов сотрудничества с Россией Бломберг посетил эту страну. Первоочередное внимание, уделявшееся советским политическим руководством нуждам и проблемам вооруженных сил, произвело на него глубокое впечатление, тем более, что германская армия в то время могла только мечтать о таком статусе. Позднее Бломберг заметил: «Я был недалек от того, чтобы вернуться домой законченным большевиком!» Однако в 1930 году он попал под влияние Гитлера – одного из самых заклятых врагов коммунизма, потому что тот казался человеком, который сможет удовлетворить запросы рейхсвера и сделать его сильным.

Стремясь к личной власти, Гитлер уже демонстрировал свою магнетическую способность убеждать, обещая всем слоям населения, что они получат от него все, что им нужно; и пока еще никто, за исключением тех, кто сталкивался с ним очень близко, не разглядел в нем олицетворение зла. Но он знал, что генералы преисполнены решимости возродить армию не только как силу, способную защитить границы Германии – в особенности восточные, – но и как фактор стабильности и порядка внутри страны. И поэтому он объявил о своей поддержке армии и ее устремлений. Какова же была позиция Бломберга? По мере углубления экономического кризиса и роста безработицы, он все отчетливее понимал, что страну может спасти лишь объединение всех политических партий, и был готов к использованию для этой цели националистических элементов, а если это не поможет, то самой сильной партии. Тем не менее, следует сказать, что многие генералы критиковали его за выбор если не цели, то средства ее достижения.

Политические связи Гудериана с нацистами и Гитлером, как и у Бломберга, покрыты тайной. Гудериан проводил четкое разграничение между партией и ее лидерами. Роялист в глубине сердца, он лелеял прошлые связи с домом Гогенцоллернов. Разве он не служил в 1916 году в штабе кронпринца? Однако Гудериан отдавал себе отчет, что возврат к монархии не имеет смысла, и, точно так же как и все остальные немцы, разочаровался в правительствах, слишком часто сменявших друг друга. Они, по его словам, «…были неспособны привлечь на свою сторону офицеров или вызвать энтузиазм к республиканским идеалам». К коммунистам Гудериан питал стойкое отвращение и надеялся на появление на политическом небосклоне фигуры, равной по масштабу Бисмарку. Но не все офицеры думали так, как он. В 1947 году Гудериан писал: «Когда на сцену со своими новыми националистическими лозунгами вышел национал-социализм, молодые офицеры быстро прониклись симпатией к патриотическим идеям, подброшенным им пропагандой национал-социалистической германской рабочей партии. Многие годы совершенно недостаточное вооружение рейха было настоящим кошмаром для офицерского корпуса. Неудивительно, что принятие программы перевооружения, за которую горячо ратовал Гитлер, явилось решающим фактором в определении политических симпатий станового хребта армии. Ведь этот человек обещал вдохнуть в вермахт новую жизнь после пятнадцати лет стагнации».

В то время никто не имел ни малейшего представления, что уготовано Германии в будущем. Нацисты были частью обстановки страха и беспорядков, угрожающих кровавыми потрясениями. Сначала в разговорах с младшими офицерами, принявшими сторону нацистов, Гудериан оспаривал притязания последних. Подобно многим своим сверстникам, он чтил Гинденбурга, написав после его смерти: «Он обладал доверием мира». И так же как и многих офицеров в 1932 году, его раздражал тон кампании Гитлера. Все они пришли бы в ужас, если бы узнали, что в декабре Гитлер рассматривал возможность устранения Гинденбурга с поста президента. Не догадывались и о комплексе неполноценности, который испытывал Гитлер, имея дело с генеральным штабом, что обеспокоило бы их еще больше. В конце концов, в тот момент Гитлер лез из кожи вон, чтобы задобрить генеральный штаб своими постоянными публичными дифирамбами в адрес армии!

Шесть миллионов безработных и растущая угроза победы коммунистов на выборах явились тем фактором, от которого нельзя легко отмахнуться. Отчаянная ситуация требовала драконовских мер или козла отпущения. Люди типа Гудериана думали, что Гитлер сможет править железной рукой, но в то же время находиться под контролем армии. Последний солдат-канцлер, прожженный интриган Курт фон Шлейхер, запутался в собственных тенетах, и 30 января ему на смену пришел Гитлер. Несколько часов спустя Гинденбург назначил министром обороны Бломберга, а тот в свою очередь выбрал на должность главы ведомства, функция которого заключалась в координации деятельности всех видов вооруженных сил – сухопутных, морских и воздушных, – генерал-лейтенанта Вальтера фон Рейхенау. Возвышение этих людей, открыто симпатизировавших нацистам, встретило одобрение Гудериана. О Бломберге он был высокого мнения, а Рейхенау считал «современным солдатом», хотя и «очень политизированным». С ними его объединяли два обстоятельства: первое – рейхсвер должен сотрудничать с самыми патриотическими элементами, и второе – поощрялось развитие танковых войск, сторонником которых выступал Рейхенау, постоянно искавший применение новым идеям.

Политическая позиция, которую занял Гудериан в момент политического брожения, характеризовалась двойственностью. Вкратце это можно выразить так – лишь бы было лучше для Германии и армии. В душе Гудериан оставался приверженцем принципа непричастности к политике, выдвинутого Сек-том, и одновременно одобрял действия таких генералов, как Шлейхер, Бломберг и Рейхенау, увязших в политике, потому что изо всех сил стремились к экспансии, что как нельзя лучше соответствовало интересам армии. Гудериан поддерживал контакты (как и многие армейские офицеры) со старыми товарищами по Добровольческому корпусу, такими как Адольф Хюнлейн, входивший в руководство штурмовых отрядов СА, и с течением времени смог мысленно отделить Гитлера от остальных членов нацистской партии.

Гудериан, похоже, никак не реагировал, когда Шлейхер в 1932 году наложил на деятельность СА запрет, впрочем, совершенно неэффективный. Одна: ко в 1933 году Гудериан был простым подполковником, как и подавляющее большинство армейских офицеров, не имеющим никаких личных контактов с Гитлером. Откуда им было знать тайны этого человека, если даже ближайшим соратникам по партии доступ в его сокровенные мысли был заказан. Да и на совещания высшей армейской иерархии их тоже, естественно, не приглашали.

И все же эволюция чувств Гудериана к Гитлеру имеет немаловажное значение. Этот процесс можно проследить по письмам его жены, отражающим также настроения в семье Гернов, ее родителей. Изначально Герны, как показывают выдержки из писем, не испытывали к нацистам никаких симпатий, однако Гретель не оставляет никаких сомнений относительно их взглядов на роль Гитлера. 23 марта 1933 года, после того, как Гитлер получил диктаторские полномочия, она описывала матери свой восторг: «…наконец-то, после всей этой ужасной неразберихи последних лет, у нас возникло ощущение благоговейного трепета и величия». Гретель расхваливала также его «…великолепные манеры речи, железную волю, энергию и добрые слова в адрес армии». Поклонник Бисмарка едва ли мог бы сказать лучше о своем кумире. А на следующий день ее отец пишет, как прекрасно, что новое правительство навело порядок: «Все будет достигнуто безболезненно». Годом позже, 3 июня 1934 года, Гретель в письмах к матери все еще продолжала, как почти все немцы, петь дифирамбы: «Я так рада, что Гейнц с энтузиазмом писал тебе о Гитлере. На всех, кто имел случай познакомиться, его личность производит большое впечатление. А главное – его глаза и взгляд. Мысли, которые в них читаешь, доходят до самого сердца… Не думаю, что нам удалось бы найти более мужественного и лучшего вождя, чем этот».

Конечно, к тому времени Гудериан уже поверил, что Гитлер поможет ему создать командование танковыми войсками, и потому его энтузиазм был обусловлен честолюбием и надеждой. В 1945 году он напишет: «…политику определяли не солдаты, а политики, и армия должна была принимать политическую и военную ситуацию такой, какой та являлась на самом деле». Затем следует довольно обыденное добавление, подтверждающее антипатию Гудериана ко всем партийным функционерам: «В этом и была наша беда, потому что политики редко подвергали себя опасностям войны, обычно оставаясь дома, в тылу». Но тогда Германия уже лежала в руинах.

Легко критиковать немцев задним числом и забыть, что в то отчаянное время в фашистских партиях по всему миру состояло немало уважаемых и известных людей, и почти все они были одурачены Гитлером. В момент жесточайшего экономического кризиса Германия избрала своим спасителем неразборчивого в средствах диктатора. Франция пребывала в смятении, англичане сформировали так называемое национальное правительство, а американцы наделили президента Рузвельта беспрецедентными полномочиями. В конечном счете, выбраться из глубин экономического кризиса каждой европейской державе помогла программа перевооружения. После разгрома Франции в 1940 году Британия висела на волоске, оборваться которому не давала лишь властная рука Черчилля, ставшего на время фактическим диктатором. Американцы своим процветанием в годы войны были обязаны конституции, которую использовали для того, чтобы ограничить, но не ликвидировать вовсе чрезвычайные полномочия Рузвельта.

Гудериан говорил как за себя, так и за других, когда писал об этом периоде: «Литературная продукция не достигла по качеству довоенного [до Первой мировой войны] уровня из-за быстрого расширения армии, что вело к исключительной загруженности работой генерального штаба и не оставляло времени для неофициальных сочинений». Высшие армейские чины, сжигаемые честолюбием и стремившиеся как можно быстрее нарастить рейхсвер, чего требовали задачи обороны границ, в особенности восточных, настолько увлеклись, что потеряли чувство реальности и позволили преступникам пробраться к власти и творить черные дела. И лишь затем, когда было уже поздно, они осознали все последствия. Нейтрализовав армию как политическую силу и имея ее на своей стороне, Гитлер мог совершенно не опасаться интеллектуалов и промышленников, а народ радовался и благодарил его за создание новых рабочих мест.

Оглавление книги


Генерация: 0.218. Запросов К БД/Cache: 3 / 1