Главная / Библиотека / Гудериан /
/ Глава 6 РЕВАНШ В ПОЛЬШЕ

Глав: 15 | Статей: 15
Оглавление
Военные историки считают генерал-полковника вермахта Г. Гудериана создателем знаменитой стратегии «блицкрига». Именно ему принадлежит выдающаяся роль в деле создания бронетанковых войск – основной ударной силы нацистской Германии. Предлагаемая вниманию читателей биография известного немецкого военачальника освещает ряд малоизвестных страниц его жизни и содержит множество фактов из истории военных компаний, в которых Гудериан принимал участие.

Глава 6 РЕВАНШ В ПОЛЬШЕ

Глава 6

РЕВАНШ В ПОЛЬШЕ

В течение всего лета напряжение в отношениях с Польшей росло, во многом благодаря усилиям германских спецслужб. Гудериан и его штаб были заняты разработкой планов больших учений, на которых механизированным дивизиям предстояло подвергнуться очень серьезной, по сравнению с предыдущими, проверке. Эти маневры требовали проведения первых стадий мобилизации. Во всех частях никак не заканчивалось обучение экипажей. В учениях предполагалось задействовать свыше 3000 танков, но лишь 98 из них – Т-III, и 211 – Т-IV, т. е. большую часть составляли танки устаревших типов, легкие Т-I и Т-II. Однако почти во все части уже поступили системы связи, оснащенные самой современной техникой. Значительно улучшилась и работа частей тылового обеспечения. Затем произошли изменения, которые вряд ли можно назвать неожиданными. 22 августа Гудериану приказали принять командование вновь сформированным 19-м корпусом, начальником штаба которого являлся Неринг. Этот корпус дислоцировался в Гросс-Борне под кодовым наименованием «Штаб укрепрайона Померания», и занимался строительством полевых укреплений вдоль границы с Польшей. На следующий день Гитлер объявил о подписании с Советской Россией пакта ненападении и приказал своим вооруженным силам 26 августа атаковать Польшу. Подготовка была еще в самом разгаре, мобилизация только начиналась, но механизированные части находились уже в полной боевой готовности. Некоторые из них еще в июле доукомплектовывались резервистами.

Способность Польши защищать себя главным образом базировалась на яростной решимости отстоять вновь обретенную, причем совсем недавно, независимость. Современного оружия у нее почти не имелось, только 255 танков, в основном устаревших типов, и 360 самолетов против 1250 у Германии. Что касается методов ведения боевых действий, то польское командование полагалось на линейную оборону и позиционную войну с участием конницы и пехоты так, как в 1920 году. Подобных методов придерживались и западные союзники Польши – французы и англичане. Быстрой помощи от них ожидать не приходилось, поскольку для мобилизации огромных армий, унаследованных от предыдущей эпохи, им требовались недели. Да и сама Польша никак не могла успеть мобилизовать все свои вооруженные силы, которые по штатам военного времени должны были состоять из 45 дивизий и 12 бригад. Немцы просто не дали для этого времени. Всему остальному миру, к своему огромному удивлению, предстояло узнать, что у Польши не осталось ни малейших шансов – шесть танковых и четыре легких дивизии при массированной поддержке с воздуха смогли за несколько дней достичь того, на что остальным 45 немецким кавалерийским и пехотным соединениям потребовались бы недели и даже месяцы. Как выразился профессор Майкл Говард: «В 1939-40 гг. немцы достигли почти уникальных успехов, если учесть, что практический опыт был минимален… они сумели по-настоящему оценить значение технических новинок для военной науки, взяв их на вооружение и создав новую доктрину. Мне трудно вот так, экспромтом, подыскать аналогичный пример из истории. Обычно обе стороны начинают одинаково и делают ошибки». Если бы Говард вместо слова «немцы» употребил «Гудериан и его приверженцы», то был бы совершенно прав.

По иронии судьбы, Гудериану не довелось принять участие в первом, основном, ударе бронетанковых сил, действующих в составе группы армий «Юг», которой командовал генерал-полковник Герд фон Рунштедт (начальник штаба – фон Манштейн). Удар на Варшаву наносили две танковых и три легких дивизии из Силезии. Местность благоприятствовала продвижению танков. В авангарде находился 16-й корпус, выпестованный Гудерианом. Теперь им командовал генерал кавалерии Эрих Гепнер. Наступление развивалось стремительно с первого же дня войны, 1 сентября. По дипломатическим причинам война началась на четыре дня позже – а должна была начаться 26 августа. 19-й корпус Гудериана, имевший в своем составе три дивизии – 3-ю танковую и 2-ю и 20-ю моторизированную (причем последние две не имели ни единого танка), – возглавлял наступление группы армий «Север» (генерал-полковник Федор фон Бок) и 4-й армии (генерал артиллерии Гюнтер фон Клюге) и встретил гораздо более сильное сопротивление в «Польском Коридоре», выполняя задачу потенциально менее выгодную. Поляки располагали сильно укрепленными позициями, вдобавок продвижение немцев затруднялось двумя естественными водными преградами – реками Вислой и Браке. И все же именно масштаб этой сложной задачи дал Гудериану возможность продемонстрировать универсальность и маневренность своего детища при минимуме времени на подготовку.


Польская кампания

24 августа – в канун сражения, как он ошибочно полагал, – Гудериан написал бодрое письмо Гретель: «Нам нужно держать ухо востро и готовиться к напряженнейшей работе. Надеюсь, все пойдет хорошо и закончится быстро… Что касается западных держав, не ясно, что они предпримут, хотя сюрпризы исключить нельзя, но теперь у нас есть, что этому противопоставить.

Ситуация в целом улучшилась, мы можем приступить к работе, уверенные в победе…» Одобрительная ссылка на пакт с СССР, который Гудериан приветствовал, как начало наведения мостов с Россией. Он понимал, как волнуется сердце матери за своих двух сыновей, ведь оба служили в армии и вскоре вместе с остальными танкистами должны были принять крещение огнем. Однако: «Пожалуйста, будь мужественной женой солдата и, как это часто бывало и раньше, примером для других. Мы сами связали свою судьбу с военными тревогами и теперь должны с этим мириться».

Гудериан нигде не показывает, что его мучают угрызения совести в связи с нападением на Польшу. Было бы удивительно, если бы он испытывал что-либо похожее. Для многих пруссаков Польша являлась неестественным, уродливым образованием, наростом, нацией, появившейся на свет за счет коренных прусских земель. С 1918 года она представляла постоянную угрозу для восточной границы Германии. Немецкой пограничной охране на востоке приходилось отражать набеги как большевиков, так и поляков. Особое удовольствие Гудериану доставляло обстоятельство, что предостояло принять участие в возвращении прежней семейной собственности. В письме к Гретель он говорит: «…Старые семейные поместья, Гросс-Клония, Кульм приобретают теперь особое значение… Случайно ли эта роль отведена мне?» Однако Гудериан не присутствовал на совещании главнокомандующих, которое проводил Гитлер 22 августа, хотя, вне всякого сомнения, он был в курсе того, что Браухич обещал фюреру «быструю войну». И хотя слухи, ходившие в высших военных кругах о том, что англичане и французы на этот раз не пойдут на компромисс, вероятно, не обошли Гудериана стороной, о секретном приказе Гитлера также от 22 августа он вряд ли мог слышать: «Я приказал перебросить на восток мои части «Мертвая голова» с заданием убивать без жалости и пощады всех мужчин, женщин и детей польской национальности или польскоязычных». И если бы даже знал, все равно ничего не смог бы этому противопоставить, ведь политические и военные круги Германии в своей деградации уже миновали ту точку, до которой поворот на 180° еще был возможен. Генералы и офицеры, у которых варварские расправы над мирным населением вызывали отвращение, могли лишь в некоторой степени смягчить худшие проявления зла, творившегося чудовищем, появившимся с их благословения и при их поддержке. Для восстания или каких-либо актов открытого неповиновения эти офицеры были слишком неорганизованны, кроме того, такие действия шли в разрез с традиционным менталитетом большинства из них. Те, кто никогда не оказывался в ситуации, подобной сложившейся в 1939 году в Германии, склонны утверждать, что поведение генералов должно было быть иным, но следует взглянуть на ситуацию с точки зрения генералов и задать себе вопрос, сколько генералов англо-американских войск осмелилось бы заявить открытый протест, столкнувшись с акциями, вызывавшими их неприятие, такими, как бомбардировки гражданских объектов, означавшими тотальную воздушную войну против гражданского населения?

Гудериан, как и следовало ожидать, решил нанести главный удар на правом фланге своего 19-го корпуса силами 3-й танковой дивизии, которая могла проникнуть глубоко в тыл противника, используя выгодный ландшафт местности. С обоих флангов полоса наступления дивизии проходила между двух рек. Действуя таким образом, Гудериан сможет быстро захватить семейный очаг в Гросс-Клонии. Обе моторизированные дивизии должны были наступать в менее выгодных условиях – чувствуется, что Гудериан придавал их роли мало значения.

Он находился в передовой колонне 3-й танковой дивизии в штабном бронеавтомобиле новейшей конструкции, оборудованном радиостанцией, позволявшей поддерживать связь как со штабом корпуса, так и с любыми другими частями, входившими в его состав. Описание первого дня боевых действий, данное в «Воспоминаниях солдата», изобилует драматическими ситуациями, когда негодование и нетерпение Гудериана достигли критической точки. Все недостатки, выявленные в предыдущие десятилетия на учениях, которых он так опасался, никуда не исчезли. Первыми гнев Гудериана вызвали артиллеристы, в утренний туман открывшие без приказа пальбу наугад. Его броневик попал в вилку, и водитель, испугавшись, свернул в кювет. Затем он прибыл к реке Браке и обнаружил там полный застой. Наступление приостановилось, и на месте, чтобы отдать необходимые распоряжения и возобновить движение, не оказалось ни единого старшего командира. Когда до семейного поместья Гудерианов было уже рукой подать, командир 6-м танковым полком вдруг остановился, посчитав, что водный рубеж слишком сильно укреплен, командира же дивизии, Гейра фон Швеппенбурга нигде невозможно было отыскать. Гейра, по его словам, вызвали в штаб группы армий на совещание: непростительное легкомыслие со стороны командира необстрелянной, совершенно не имеющей боевого опыта части, нуждающейся в его личном руководстве, которую нельзя было ни на миг бросать на произвол судьбы. Пример подал молодой командир танка, обнаруживший уцелевший мост, очевидно, впопыхах не взорванный поляками. Его инициатива, одобренная командиром 3-й мотопехотной бригады, опять привела войска в движение. Вскоре пехота при поддержке танков переправилась через реку практически без потерь. Пострадала лишь уязвленная гордость Швеппенбурга, громкие протесты которого против вмешательства Гудериана были слышны еще много лет спустя. Швеппенбург, разумеется, завидовал Гудериану, обогнавшему его в плане карьеры. Его жалоба на то, что 1 сентября 1939 года с ним обошлись несправедливо, полностью безосновательна, ведь в решающий момент его не оказалось в нужном месте, он не выполнил приказ командира корпуса.

Его штаб, а также пехотные офицеры побаивались польской кавалерии, и это беспокоило Гудериана, который объезжал войска, появляясь то здесь, то там, и пытался вселить уверенность в солдат и офицеров, впервые оказавшихся под огнем неприятеля. Командир, приказавший отступать при известии о приближении польской кавалерии, вызвал у него презрение. Строки, в которых Гудериан описывает охватившие его при этом чувства, вызывают улыбку: «Когда ко мне вернулся дар речи, я спросил командира дивизией, слышал ли он, чтобы кавалерия противника когда-либо смогла обратить в бегство померанских гренадеров». Последовало заверение, что позиции будут удержаны. Лишь благодаря личному руководству Гудериана, все время находившегося в авангарде атаки, удалось организовать наступление мотопехотной дивизии на Тухель. Этот первый двадцатичетырехчасовой опыт имел жизненно-важное значение для обретения танковыми войсками уверенности. Гудериан, ни на минуту не выпускавший нитей командования на передовой из своих рук и не вылезавший из гущи боев, своим бесстрашием и безусловным авторитетом сделал победу просто неизбежной. Несмотря на ворчание некоторых старших офицеров, большинство солдат и офицеров по достоинству оценили заслуги своего командира. Его талант произвел на них глубокое впечатление. На фотографиях, сделанных после 1-го сентября, на лицах солдат, разговаривающих с Гудерианом, легко читается откровенное обожание.

Поляки дрались отчаянно, но их сопротивление было все же разрозненным. Так, Поморская кавалерийская бригада отважно атаковала танки 3-й танковой дивизии. Это было одной из многих бесполезных попыток предотвратить катастрофу. Развертывание поляками своих войск сразу же затормозилось из-за налетов немецкой авиации на центры коммуникаций. Воспользовавшись этим, немецкие танки могли, почти не встречая сопротивления, совершать глубокие рейды и уничтожать колонны противника прямо на марше, помогали пехоте и саперам штурмовать укрепления, передвигались по пересеченной местности, обходя противников с фланга всякий раз, когда фронтальная атака терпела неудачу. Танки постоянно были в движении и действовали совершенно самостоятельно в рамках организационной структуры танковой дивизии со всеми службами. Не баловала их поддержкой и бомбардировочная авиация, совершавшая налеты главным образом на объекты в глубоком польском тылу. Средства, обеспечившие непосредственный контакт между наземными войсками и ВВС, еще находились в зачаточном состоянии. Не удивительно – люфтваффе не очень-то горели желанием оказывать прямую поддержку армии. В параграфе 16 полевого устава ВВС говорилось: «Задачей люфтваффе является служить этой цели [разгрому вооруженных сил противника и подавления воли противника к сопротивлению] ведением войны в воздухе как части общего ведения войны». Генерал-лейтенант Вольфрам фон Рихтгофен, экспериментировавший с тесной воздушной поддержкой наземных вооруженных сил в Испании и позднее завоевавший себе репутацию командующего воздушным флотом, осуществлявшим самые эффектные, опустошительные операции в тесном контакте с танковыми дивизиями Гудериана, был противником пикирующего бомбардировщика.

Трудности, с которыми столкнулась 3-я танковая дивизия, явились, скорее, результатом плохой организации работы тыловых служб, а не сопротивления противника. Небольшие танки Т-I и Т-II с их слишком тонкой броней не могли выдержать попадания снарядов даже легкой полевой артиллерии поляков и огня из противотанковых ружей. Танков T-I II и Т-IV было очень мало, хотя обслуживали их экипажи из парадных частей, что давало несомненное преимущество. Однако вечные проблемы с запчастями и горючим на восточном берегу реки Браке рассекли 3-ю танковую дивизию надвое, чего вполне можно было бы избежать, если бы танки не встали намертво с пустыми баками, а в это время колонны автоцистерн с горючим простаивали в ожидании приказа двигаться вперед, к танкам, израсходовавшим горючее к концу первых суток. Штаб корпуса во главе с Нерингом, а также дивизионные и полковые штабы не оставляли без внимания ни одну неувязку или поломку, стараясь решать все проблемы на месте своими силами, когда сопротивление поляков в «Коридоре» было сломлено к 5 сентября, и в боях наступило временное затишье. Решающий вклад в победу внес корпус Гудериана, отрезавший пути отхода для основных польских формирований и отразивший все их попытки вырваться из окружения. Таким образом, бронетанковые войска сделали все, на что, по утверждению Гудериана, были способны – прорвали лобовой атакой оборону противника, вели преследование его отступающих частей и удерживали позиции, подвергаясь давлению противника – и все это совершалось в том молниеносном темпе, который, как настаивал Гудериан, ни в коем случае нельзя терять.

Описывая в письме к Гретель от 4 сентября первый день боев, он подшучивает над своими успехами, скорбит о павших и отдает должное неприятелю. «Серьезные потери были нанесены нам у Гросс-Клонии, где танковая рота потеряла одного офицера, одного курсанта и восемь солдат из-за внезапного исчезновения утреннего тумана [несмотря на воздушные налеты, польские артиллеристы часто дрались до конца]. В решающий момент я вмешался и взял на себя руководство боем, поскольку наши войска были немного оттеснены назад. Первой достигла рубежа ночью 3-я танковая дивизия. Остальные не смогли так быстро преодолеть сопротивление ожесточенно сражавшихся поляков… бои в лесистой местности привели к большим потерям. Введя в бой еще одну пехотную дивизию и преодолев еще несколько кризисов в тяжелых боях, нам удалось полностью окружить противника в лесах к северо-западу Швеца. 4 сентября кольцо окружения стянулось туже. Было захвачено несколько тысяч пленных, батареи легкой и тяжелой артиллерии и много амуниции. В этих огромных лесах бродит еще огромное количество разрозненных групп поляков, потому стычки будут продолжаться еще некоторое время. Войска дрались великолепно, их боевой дух высок». Затем следует перечисление фамилий павших офицеров и упоминание о восторге, охватившем Гудериана при встрече с младшим сыном Куртом в том месте, «откуда были видны башни Кульма», его родины.


Лейтенант Гейнц Гудериан. 1908 г.


Г. Гудериан с женой и сыном в 1915 г.


Радиостанция германской армии, 1914 г.


Этим шведским танком LK II управляет Г. Гудериан. 1928 г.


Во время учений в Куммерсдорфе: Бломберг, Гитлер, Геринг, Гудериан.1934 г.


Оперативный штаб в действии. Польша, 1939 г.


Штабная деятельность. Гудериан читает поступающие донесения. Польша, 1939 г.


Танкисты вермахта во Франции. 1940 г.


«Гнев вызывает жажду» Во время марша к границам Швейцарии. Франция, 1940 г.


Гудериан и Рундштедт после французской кампании. 1940 г.


Война в России: Гудериан после поездки на линию фронта. Лето 1941 г.


После налета советских бомбардировщиков. Лето 1941 г.


«Тигр»

«Пантера»


Первая встреча с советскими Т-34


Начальник Генерального штаба вермахта с бойцами «Гитлерюгенда».1944 г.


Гудериан и Венк. Осень 1944 г.

Гретель уже уловила возбужденное настроение мужа и 5 сентября написала: «Я знаю, что мои мужчины – лучшие солдаты. Пусть Бог вернет их мне с Победой, чтобы Германия смогла, наконец, обрести мир… Я сгораю от желания знать, где и как сражаются твои войска… Я следила за тем, как ты трудился, не щадя своих сил и здоровья, и теперь пусть Бог вознаградит тебя неоспоримым успехом».

Важное, имевшее значительные последствия для карьеры Гудериана событие произошло 5 сентября, когда представился случай показать Гитлеру, Гиммлеру и их свите места, где еще пару дней назад шли тяжелые бои. Приехавших опекал офицер, когда-то командовавший 10-м егерским, – Эрвин Роммель. Теперь Роммель являлся начальником полевого штаба Гитлера. Впервые фюрер получил возможность наглядно увидеть суть современной войны. Он избавился от некоторых иллюзий, но образовательный процесс оказался поверхностным – так покажет время. И все же, в его вопросе, заданном Гудериану при виде разбитой вдребезги польской артиллерии, заключался глубокий смысл: «Это сделали наши пикирующие бомбардировщики?» На что последовал гордый и выразительный ответ Гудериана: «Нет! Наши танки!» Потери его корпуса убитыми составили лишь 150 человек. В сознании фюрера начала происходить ломка стереотипов, установившихся под влиянием Геринга с его тезисом о всемогуществе авиации. Теперь у Гитлера возникла мысль, что на суше истинным доминирующим оружием являются все-таки бронетанковые войска. Ему показали, что танки вездесущи, и экипажи, находящиеся в них, неплохо защищены, а воздушная мощь имеет свои пределы. В пользу такого вывода говорило также быстрое продвижение других бронетанковых соединений к самым воротам Варшавы и в гористой местности на юге. У каждого человека с непредвзятым суждением не оставалось и тени сомнения, что даже на местности, не благоприятствующей применению танков, танковые дивизии могут оказать решающее влияние на исход боевых действий.

Однако кампания, хотя уже и выигранная, была еще далека от завершения. На следующий день 19-й корпус переправился через Вислу и пересек Восточную Пруссию, пройдя близ Барнштейна. Сосредоточившись на немецком левом фланге, он изготовился к броску на юг, в направлении Брест-Литовска. Командир корпуса получил возможность немного расслабиться, пока штаб занялся черновой работой. Это было неотъемлемой частью характера Гудериана – умение быстро и на короткое время забывать о серьезных делах, – ставшее его стилем жизни. Ночь 6 сентября он провел в кровати, на которой когда-то спал сам Наполеон, в замке Финкенштейн, что в немалой степени польстило самолюбию. Следующим вечером, пока войска подтягивались к исходным позициям, он отправился охотиться на оленей и подстрелил огромного старого самца. Гудериан не контролировал своих штабистов, предоставив возможность спокойно заниматься своим делом, и те справедливо считали, что им очень повезло с таким командиром. Через несколько часов Гудериан опять принялся за составление планов. Приказ от Бока начать наступление уже поступил, и теперь Гудериан стремился внести некоторые изменения, чтобы полностью использовать ударный потенциал своего корпуса, возросший после того, как в его состав взамен 2-й моторизированной дивизии была включена 10-я танковая. Он хотел получить определенную свободу действий. Первоначальный план, разработанный ОКХ для группы армий «Север», которой командовал фон Бок, не предусматривал стремительных атак танковых соединений. 19-й корпус должен был поддерживать 3-ю армию и продвигаться со скоростью пехоты. По оценке ОКХ, польская армия уже потеряла способность оказывать организованное сопротивление, потому необходимость посылать крупные немецкие группировки еще дальше на восток отпала. Верховное командование сухопутных сил вздохнуло с облегчением еще и потому, что опасалось активизации англо-французских сил на Западном фронте. Тот факт, что союзники Польши до сих пор не сделали этого, упустив выгодный момент, когда основные силы Германии были заняты в Польше, удивил германских генералов. И все же ОКХ запретило своим войскам заходить восточнее линии Острув Мозовецки – Варшава. 8 сентября Гудериан представил Боку свои возражения против этих ограничений, однако внезапно обнаружилось, что группа армий «Юг» еще не захватила Варшаву и не форсировала Вислу, как утверждалось в первых преждевременных донесениях из штаба. Поляки крепко потрепали 4-ю танковую дивизию, потерявшую 57 из 120 танков и пытавшуюся с ходу ворваться в польскую столицу. По некоторым признакам польское командование готовило крупное контрнаступление на запад по реке Бзура. В этих изменившихся обстоятельствах Бок получил разрешение поставить перед 19-м корпусом более широкие задачи и передал его в подчинение 3-й армии, поставив ее на левый фланг и нацелив на Брест-Литовск, находившийся значительно восточнее Варшавы, по сути, в глубоком тылу поляков. Пока Рундштедт и Манштейн готовили тактический охват на Бзуре, Гудериану представилась возможность, о которой он давно мечтал, – стратегический охват с севера на юг большой массой танков.

21-й корпус уже начал наступать и форсировал реку Нарев, преодолевая отчаянное сопротивление Наревской группировки противника. Первоначально ему оказывала поддержку 10-я танковая дивизия. Однако, как только эту дивизию перебросили на левый фланг, где 19-й корпус развивал стремительное наступление, темпы продвижения 21-го корпуса значительно замедлились. Здесь, как и повсюду, пехота, не имевшая поддержки танков, медленно подавляла оборону противника, державшегося до последнего. Туго пришлось и пехотному полку 10-й танковой дивизии. Изменения плана в последнюю минуту вызвали некоторое замешательство в 19-м корпусе, чьи неопытные войска не имели стратегического опыта. К тому же, передовые части посылали по радио сообщения, в которых преувеличивали свои успехи, что создавало ложную картину происходящего. В результате начало операции оказалось очень рискованным. С 10-й танковой дивизией произошла та же история, что и с 3-й танковой в первый день войны. Ее командиры находились слишком далеко в тылу, чтобы разобраться в ситуации и держать ее под контролем. Ввиду отсутствия управления наступление застопорилось. Танки оставались на своем берегу реки, ожидая паромов или наведения переправы, пехота не могла продвинуться дальше ни на шаг. Лишь к 6 часам вечера 9 сентября на другом берегу оказалось достаточное количество танков, чтобы пехота поднялась в атаку, которая сразу же принесла успех. Гудериан прибыл туда и приказал соорудить мосты для переправы танков на следующий день.

После его отъезда в штаб корпуса, на передовой опять наступило замешательство. Ночью командир 20-й моторизированной дивизии, которой приказано было форсировать реку справа от 10-й танковой, потребовал, чтобы в его распоряжение предоставили мосты, предназначавшиеся Гудерианом для танков. Это требование было удовлетворено. Из-за сильного сопротивления 18-й польской пехотной дивизии, с которой 21-й корпус уже имел неприятное знакомство и которая теперь с боями отступала на юг, продвижение осуществлялось медленно. Теперь настал черед 20-й моторизированной дивизии соединиться с 18-й, обе танковые дивизии начали наступать к реке Буг. И тут же оказалось, что лишенная брони пехота, совершая глубокий рейд, подвергается большому риску. Почти сразу же 20-я моторизированная дивизия запросила помощи, и 10-ю танковую пришлось повернуть ей на выручку. Тем временем, 3-й танковой дивизии, двигавшейся впереди на левом фланге, стала угрожать опасность от остатков Наревской группировки и Подлясской кавалерийской бригады, притаившейся на левом фланге и в тылу в районе Гродно и Белостока. В «Воспоминаниях солдата» Гудериан игнорирует эту угрозу, однако журнал боевых действий 19-го корпуса расценивает ее по-иному. Неринг сразу же встревожился, тем более, что в ночь с 10 на 11 сентября ему со штабом не удалось присоединиться к Гудериану, потому что польские войска перерезали дорогу.

Гудериан признает, что преждевременно перебазировал штаб за Нарев: в этом не было нужды, ведь рации обеспечивали вполне надежную связь, а при переезде штаба управление обычно нарушается. Более того, командир, постоянно передвигающийся по дорогам там, где идут боевые действия, подвергается значительной опасности, а в тот момент эта опасность возросла, так как поляки активизировали свое контрнаступление. Сам Гудериан также был отрезан от дивизии, и его пришлось спасать подразделению мотоциклистов, а 12 сентября отрезанным на несколько часов оказался уже командир 2-й моторизированной дивизией, мчавшийся впереди своего соединения, переданного под командование Гудериана. Так наказывалась самоуверенность вкупе с неспособностью понять, что в районе ожесточенных боев с сильным противником даже танковые дивизии так же уязвимы, как и другие войска, а сравнительная безопасность, присутствующая при передвижении большой массы войск, сводится к нулю, пока не будут воссозданы условия неограниченной мобильности.

Подобные условия восстановили в полной мере 13 сентября, когда 18-я польская дивизия капитулировала. Теперь ОКХ воспользовалось выгодным положением 19-го корпуса, оказавшегося на востоке в глубоком польском тылу. 19-й корпус должен был прикрывать с фланга остальные немецкие силы, находившиеся западнее. Чтобы обезопасить его от фланговой атаки из лесного массива восточнее, на помощь перебросили 21-й корпус. Тут же возникли проблемы, связанные с регулировкой дорожного движения. Дело не только в огромном потоке автомобилей и бронетехники 19-го корпуса, устремившемся с севера на юг по плохим дорогам к Брест-Литовску, но и в том, что этот корпус под прямым углом пересекал другой полк транспорта, более медленный, в основном на конной тяге, принадлежавший 21-му корпусу, двигавшемуся с запада на восток. Система регулировки дорожного движения была разработана задолго до войны. Штабы взяли функционирование этого механизма под жесткий контроль, и вся операция была осуществлена с минимумом заторов. 19-й корпус вышел на оперативный простор и 14 сентября достиг Брест-Литовска. Обе танковые дивизии шли впереди, а моторизированные двигались, чуть поотстав, на флангах. Залогом победы была скорость. 3-я танковая дивизия ворвалась в Забину, когда польские танки еще только разгружались из эшелона, и уничтожила их.

Польский гарнизон Бреста отказался капитулировать, надеясь на неплохо сохранившиеся форты старой крепости. Гудериану представилась еще одна возможность продемонстрировать универсальные качества танкового корпуса, организовав полномасштабный фронтальный штурм, нисколько не уступавший по мощи штурмам, проводившимся в прошлом пехотой при поддержке тяжелой артиллерии. 16 сентября танки, артиллерия и пехота 10-й танковой и 20-й моторизированной дивизий были брошены в хорошо подготовленную атаку на крепость, а 3-я танковая и 2-я моторизированная дивизии продолжали наступать в южном направлении, выполняя задачу, поставленную перед корпусом. Но если этому наступлению ничего не могло помешать, то преодоление брестских фортификационных сооружений оказалось непростым делом. Поляки сражались с отчаянием обреченных, кроме того, имел место случай, когда огонь германской артиллерии накрыл свою же пехоту, которая в результате произошедшего замешательства не смогла следовать по пятам огневого вала, который был точен. На следующий день возобновившийся штурм совпал с попыткой поляков прорваться из крепости. Это, как писал Гудериан, означало конец кампании. Осажденные гарнизоны по всей стране еще продолжали сражаться некоторое время, спасая честь польского оружия, однако вторжение русских войск в восточную Польшу перечеркнуло все возможные надежды поляков на организацию плотно сцементированной обороны.

На заключительном этапе слышались раскаты еще одной грядущей бури. 15 сентября Бок решил разделить 19-й корпус на две части. Одна должна была двигаться в северо-восточном направлении на Слонин, а другая в юго-восточном направлении. Пехотному корпусу на выполнение этой задачи, по оценке Бока, потребовалось бы восемь дней, но моторизированные войска могли справиться гораздо быстрее. Координировать действия 19-го и 21-го корпусов должен был штаб 4-й армии под командованием Клюге. Гудериан пылко возражал против разделения своего корпуса на том основании, что оно нарушало принцип концентрации, священный в его философии танковой войны.

Это, как указывал Гудериан, сделало бы управление войсками почти невозможным. События, однако, предупредили планировавшуюся операцию, тем не менее, именно тогда у Гудериана зародилось недоверие к Клюге, тень которого омрачала в течение последующих пяти лет его отношения с ним и с Боком. И все же именно они порекомендовали наградить его рыцарским Железным крестом – честь, которую он воспринял с благоговением, поскольку «…она показывала мне признание моих заслуг в долгой борьбе за создание новых бронетанковых войск». Вполне вероятно, что Бок и Клюге руководствовались личными соображениями и рассчитывали, что часть лучей славы Гудериана падет и на них. А его достижения действительно оказались значительными. Он – и вместе с ним Бок и Клюге – мог гордиться тем, что его корпус за 10 дней прошел с боями, зачастую тяжелыми, 200 миль и, несмотря на ожесточенное сопротивление противника, понес потери меньшие, нежели другие подобные соединения. С 1 сентября он потерял 650 человек убитыми и 1586 человек раненными и пропавшими без вести – всего 4 процента списочного состава. Все потери вермахта в польской кампании составили 217 танков и 8000 военнослужащих убитыми. Наибольшие потери понесла пехота, причем группа армий «Север» потеряла лишь 1500 человек.

Быстрое и сокрушительное поражение Польши породило эйфорию, которая, однако, не могла заслонить понимание того, что решение самых серьезных проблем просто отодвинуто. Гудериан разделял разочарование солдат в том, что не сбылись прогнозы фюрера относительно автоматического выхода из войны западных держав после победы Германии, хотя это едва ли удивило его. В письме к Гретель от 4 сентября он пишет: «Тем временем политическая ситуация развивалась таким образом, что новая мировая война стала неизбежной. Все это продлится очень долго, и мы должны закалить свою волю и быть готовыми ко всему». Предстояла наступательная кампания на Западе, которой немцы побаивались, тем более, даже план еще не был разработан. Прежде всего, необходимо было быстро передислоцировать на запад армию, которая нуждалась в отдыхе и пополнении людьми и матчастью после передряг польской кампании. Первоначально это рассматривалось в качестве оборонительной меры против ожидавшегося, но так и не состоявшегося наступления французов. По меньшей мере, половина танков нуждалась в переборке ходовой части и двигателей. Вывод германских войск из зон, передававшихся русским, проходил в спешке, и некоторое снаряжение пришлось бросить, зато основная часть армии (включая Гудериана) не стала невольными свидетелями ужасов, творимых зондеркомандами СС в той части Польши, которая сохранилась за Германией. Гейнц Гудериан оставался там два месяца и вспоминает о том «отвратительном впечатлении», которое на него произвели еврейские гетто в Варшаве и Люблине.

Из польской кампании следовало извлечь вполне определенные и очевидные выводы, однако, несмотря на то, что немцы деятельно, с присущей им дотошностью, принялись за ликвидацию мелких недостатков и огрехов в работе тыловых служб, в методах и организации, было совершенно ясно – истинное значение достигнутого в Польше ускользнуло даже от их собственных командиров. В корне неверного понимания проблем лежало всеобщее убеждение, будто у поляков изначально не оставалось ни малейшего шанса, что им нечего было противопоставить огромной военной мощи Германии, – разумеется, с течением времени та, действительно, имела бы подавляющее превосходство над Польшей. Такое убеждение соответствовало тщательно отработанным аргументам, которыми оперировали представители противоборствующих лагерей в высшем командовании. Танковые войска и люфтваффе старались, каждый себе, урвать побольше ассигнований и фондов. История свидетельствует, что в рамках всеобъемлющей концепции воздушной мощи авиация в качестве инструмента силы играла важную роль. Но та же история напоминает нам, что захват и контроль территории противника осуществляются лишь наземными силами. Именно это и сделали танковые войска, причем с такой скоростью и эффективностью, что польское сопротивление просто не имело шанса адаптироваться к постоянно изменяющимся обстоятельствам. Объектом наибольшей критики при анализе боевых действий в Польше стала пехота, на которую по различным причинам валили все неудачи и промахи. Указывалось, что ей не хватало боевого пыла предков, и можно было предположить, что если бы сухопутные силы вели войну по-дедовски, на конной тяге и пешими переходами, как того хотел Бек, то кампания затянулась бы надолго, и за это время союзники успели организовать сокрушительное наступление на Западе. Отсюда можно было выдвинуть аргумент, что если бы не Гудериан с его идеей использования танковых групп для разгрома основных сил противника, война закончилась бы с иными для Германии последствиями. Кое-кто из военачальников оперировал в дискуссиях этим аргументом, но Гитлер сделал свои собственные выводы.

Тем временем Бок подверг серьезной критике действия пехотных дивизий (пытаясь, в частности, возродить в них чувство целеустремленности и решительности). Он также жаловался на неразборчивость и медлительность артиллерии, запаздывавшей с огневой поддержкой пехоты. Исходя из этого, Бок потребовал, чтобы артиллерия не задерживала пехоту и, более того, оказывала бы ей поддержку огнем прямой наводкой на передовой. По сути дела Бок повторял ранние аргументы Гудериана в пользу танка. Манштейн пошел еще дальше: «Требуются самоходные, гусеничные штурмовые орудия», – сказал он. Именно после этого приняли решение снять с вооружения танки T-I, как не отвечающие современным требованиям, и на базе их шасси установить чешские орудия большего калибра, защищенные броней и имевшие ограниченный угол поворота по горизонтали.

Гудериан не оспаривал эти решения, хотя противился любому отходу от башенного танка, считая это шагом назад. Он знал, что его танки не уступили в боях польским, многие из которых были лучше вооружены, и поэтому требовал усилить огневую мощь и вооружение германских танков и выражал неудовольствие командованием на низших уровнях. Легкие дивизии, почти не имевшие танков, проявили себя, как и ожидал Гудериан, неудовлетворительно, однако теперь, когда ежемесячный выпуск танков достиг 125 машин, и в распоряжении немцев были хорошо оснащенные чешские заводы, стало возможным подтянуть эти дивизии до уровня танковых. В то же время с легкостью удалось отразить наглое требование кавалерии усилить ее, хотя конные формирования продемонстрировали в последней кампании свою ужасную уязвимость. И все же «Большие маневры» в Польше не оказали серьезного влияния на фундаментальные возражения всему тому, что отстаивал Гудериан.

Единственное, что Гудериан был в состоянии сделать – это рекомендовать. Он лишился непосредственной власти, поскольку пост «начальника мобильных войск» упразднили в самом начале войны и представлять интересы танковых войск поручили командующему армией резерва, генерал-полковнику Эриху Фромму, человеку, не слишком расположенному к этим войскам. По мнению Гудериана, люди, на плечи которых возложили ответственность за танковые войска, «не всегда соответствовали важности задач, стоявших перед ними в современной войне». Тем не менее, если образованные немецкие военные специалисты не желали соглашаться с изменениями в военном искусстве, внесенными в него «маленькой войной» Гитлера в Польше, – а доказательствам в поддержку точки зрения Гудериана было несть числа, – то весь остальной недоверчивый и плохо информированный мир был еще менее склонен это сделать. Конечно, главные военные державы, в особенности соседи Германии, понимали, что первостепенную роль в разгроме Польши сыграли танки и авиация, но старались принизить их значение на основании неравенства сил сторон, выставляя Польшу беспомощной жертвой. Говорилось, что с Францией такие штучки не пройдут. Если бы Гитлер настоял на своем, то им бы не пришлось долго пребывать в сомнении, ибо Гитлер чувствовал себя на седьмом небе от своего успеха. Его самоуверенность раздулась до угрожающих размеров. Он видел действие своего нового оружия – это был вовсе не блеф. Не успели отгреметь последние залпы сражений в Польше и улечься пыль от гусениц танков, как фюрер 27 сентября отдал приказ готовиться к вторжению в Западную Европу, намерение, так встревожившее некоторых германских офицеров. Они отвергли его напрочь как сумасбродное, которое наверняка повлекло бы за собой начало Второй мировой войны, и реанимировали заговор с целью убить Гитлера. Среди диссидентов были Гаммерштейн, Бек и несколько гражданских лиц.

Гудериан не входил в число заговорщиков – он был последним, кому бы те могли сделать предложение присоединиться, – однако совсем не был удовлетворен тем, как шли дела в армии вообще, и в танковых войсках в частности. В октябре Гудериан обедал у фюрера после торжественной церемонии вручения Рыцарского креста, и ему показалось, что Гитлер уловил его настроение. Сидя по правую руку от фюрера, Гудериан с солдатской прямотой ответил на вопрос последнего, как он воспринял подписание с СССР пакта о ненападении. Гудериан сказал, что у него возникло ощущение безопасности, ведь пакт уменьшил вероятность войны на два фронта, которая погубила Германию в Первой мировой войне. В «Воспоминаниях солдата» он выразил удивление, что Гитлер посмотрел на него с изумлением и неудовольствием. Гудериан говорит, что только позднее до него дошло, как люто Гитлер ненавидит Советскую Россию. Впрочем, не исключено, что ответ Гудериана в действительности понравился фюреру, который пришел к убеждению, что большинство его генералов всем сердцем против войны, и, значит, против пакта. Наверное, фюрер даже обрадовался, что появился еще один человек в немногочисленном стане тех, кто признавал мудрость его дипломатии и не уклонялся от драки. Однако Гудериан, в отличие от столь многих его кол-лег-профессионалов, уверовал в непобедимую мощь Германии и в беседе, состоявшейся накануне следующего раунда битв, передал эту уверенность. Дело в том, что на 12 ноября было назначено начало наступления на Западном фронте, и генералы-диссиденты нажимали на Гальдера и Браухича, чтобы те заявили решительный протест против шага, казавшегося им фатальным.

5 ноября Браухич в докладе Гитлеру высказался против вторжения, точнее, за его отсрочку. Главным аргументом служили неблагоприятные погодные условия, с чем Гудериан, скорее всего, согласился бы, ведь раскисшие после долгих проливных дождей дороги остановили бы или, по меньшей мере, замедлили продвижение танков. Однако Браухич к тому же бросил тень сомнения на боевые качества немецкой пехоты, чем привел Гитлера в бешенство.

Главнокомандующий сухопутными силами стал мишенью для ожесточенных нападок. Гитлер обвинил как его, так и весь генеральный штаб в нечестности. Захлебываясь от злости и брызжа слюной, он, по словам Герлица, выкрикнул Браухичу в лицо, что знает о генералах, планирующих «еще кое-что помимо наступления, о котором он отдал приказ», – случайный выстрел наугад, буквально потрясший Браухича. Совершенно деморализованный главком отправился к начальнику штаба и написал заявление об отставке, которое Гитлер, как верховный главнокомандующий вермахта, отказался принять, точно так же отмахнувшись и от аналогичного предложения Кейтеля, почувствовавшего, что начал терять доверие фюрера. Дисциплина была восстановлена, диссидентам пришлось отказаться от заговора. Дело было не только в опасности разоблачения, но и в том, что Браухич и Гальдер потеряли способность к дальнейшему сопротивлению, а без них рассчитывать на успех не приходилось. Отсрочка наступления, последовавшая 7 ноября, была почти случайной – первая из многих задержек, которые происходили всю зиму с регулярными интервалами.

23 ноября Гитлер посчитал необходимым обратиться к своему генералитету с краткой нотацией, не оставившей у представителей высшей военной иерархии никаких сомнений по поводу его истинных чувств. По словам Гудериана, присутствовавшего там, Гитлер сказал следующее: «Генералы авиации, которыми целеустремленно руководит наш товарищ по партии Геринг, полностью надежны; на адмиралов также можно положиться в том, что они будут проводить гитлеровскую линию; но партия не может безоговорочно верить в лояльность армейских генералов». В то время Гудериан вместе со своим 19-м корпусом стоял у Кобленца, в составе группы армий «А» под командованием фон Рундштедта, готовясь к вторжению. Именно к начальнику штаба Рундштедта, своему старому другу Манштейну и обратился сначала Гудериан, чтобы поделиться своим недоумением по поводу выступления фюрера, задевшего их всех до глубины души. Манштейн согласился, что необходимо предпринять какие-то шаги, однако Рундштедт отказался что-либо сделать, считая, что это явится нарушением присяги. Ту же самую реакцию он обнаружил и у других генералов, к которым обратился, пытаясь организовать протест. Наконец посетил Рейхенау, который предложил Гудериану самому поговорить обо всем с Гитлером и устроил их встречу.

Об этой встрече существует воспоминание лишь одного Гудериана6. Ее описание соответствует характеру человека, превыше всего ставившего честь армии, человека, обладающего агрессивным, напористым духом, оживающим всякий раз, когда затрагивались его основополагающие жизненные принципы. Корреспонденция Гудериана не оставляет сомнений, что эта встреча действительно имела место, и если описание соответствует действительности, то оно противоречит утверждению Уилера-Беннета: «Не было сказано ни слова критики хотя бы мимоходом». Хотя следует помнить о том, что, как замечает Уилер-Беннет, большая часть выступления фюрера породила волну энтузиазма. Гудериан говорит, что целый час пробыл наедине с Гитлером. Он изложил причины, приведшие его сюда, – недоумение и обида армейских генералов, возникшие после того, как фюрер сказал, что он не доверяет им, и желание, чтобы кто-то от их лица поговорил с фюрером начистоту. В ответ Гитлер свалил все на главкома сухопутных войск Браухича, на что Гудериан отреагировал так: «Если вы считаете, что не можете доверять теперешнему главкому армией, значит вы должны избавиться от него…» Однако, когда Гитлер попросил его назвать подходящего преемника, и Гудериан не смог предложить ни единого приемлемого кандидата из числа высших военачальников, наступило молчание.

Произошла первая из тех сцен, которые впоследствии повторялись все чаще, когда Гитлер считал целесообразным потратить полчаса или более на то, чтобы убедить генерала, отличавшегося от других и, возможно, более симпатизировавшего ему. Фюрер разразился долгой и резкой обличительной речью по адресу генералов, все предшествующие годы сопротивлявшихся планам Гитлера, однако ничего конструктивного для решения проблемы таким образом, как того хотел Гудериан, так и не было сказано.

Сломленный и покорный Браухич остался главкомом, раскол между Гитлером и ОКБ с одной стороны и генеральным штабом и ОКХ с другой еще более усугубился. Факт, что Гитлер посчитал необходимым убедить Гудериана, весьма показателен. Возможно, он считал, что Гудериан, по причине своих «современных» взглядов и личной вражды с армейской верхушкой, стоит ближе к нацистской идеологии, чем многие прусские военачальники. В некоторой степени Гитлер, видимо, был прав, хотя Гудериан не был нацистом. Возможно, фюрер надеялся приобрести в его лице еще одного подхалима, который в будущем, подобно Кейтелю, выживет из ОКХ всех упрямцев. Если это так, то он безнадежно ошибался, ибо Гудериан органически был неспособен на угодничество. А может быть, просто хотел расположить к себе Гудериана, как ключевую фигуру в командовании самыми мощными ударными силами накануне очень трудной кампании – однако на практике Гитлер показал, что еще не полностью постиг значение танковых дивизий. Вероятнее всего, поведение фюрера мотивировалось сочетанием всех трех причин. Разумеется, ему важна была поддержка самого неординарного в профессиональном отношении военачальника, и в то же время он присматривался к Гудериану как к потенциальному главкому.

Гудериан, как и некоторые его коллеги, продемонстрировал абсурдность требования Секта, чтобы армия оставалась вне политики. Наоборот, он способствовал тому, чтобы та погрузилась в нее еще глубже, пусть даже против ее воли. Иногда утверждают, что Гудериан верил в политическую беспристрастность. Ну что ж, значит, это еще один пример непонимания им действительности, изолировавшего его от тех, с кем самой судьбой было предназначено сотрудничать, и вело к расхождениям во мнениях, подрывавшим его авторитет военачальника. И при всяком удобном случае германские генералы старались бросить камень в его огород. 21 января 1940 года Гудериан сердито писал Гретель:

«Недавний вечер у господина фон Р. [Рундштедт] начался довольно приятно, а закончился спором о танковых войсках, который начали он и Буш [генерал-полковник Эрнст Буш, командующий 16-й армией]. Это был спор, участникам которого недоставало понимания предмета спора, и они, после польской кампании, выражали даже неприязнь. Посчитав для себя участие в нем невозможным, я в глубоком разочаровании отправился домой. Эти люди больше не увидят меня в своем обществе. Совершенно бесполезно ожидать чего-либо от этой хорошо известной группы «товарищей». На этих людей можно возложить вину за то, что вот уже несколько месяцев наша незаменимая техника стоит недвижима под открытым небом, постепенно приходя в негодность. Ущерб от этой халатности не поддается исчислению».

«Однако этот идиотский спор – еще не все. В тот вечер я подхватил противную инфекцию и теперь не могу избавиться от насморка и простуды в самой, что ни на есть, злейшей форме. И мы по-прежнему ждем…»

«Следующие две недели я буду очень занят на курсах переподготовки. Все усугубляется тем, что у нас очень плохая учебная база. О, если бы нас оставили на наших базах! Но теперь этого уже не исправить».

«Морозно. Идет снег. По большому ручью плывут льдины. Пасмурно и скучно. Проходят месяцы, а будущее под большим знаком вопроса».

Получив это письмо, Гретель, вероятно, сочувственно улыбнулась, уверенная, что больной и впавший в уныние муж обязательно выздоровеет и, когда его хандра рассеется, простит своих обидчиков. На этот раз прощение далось ему легко. Гудериан недолго обижался на своих оппонентов, и 11 февраля после совещания, на котором будущая кампания обсуждалась как «военная игра», в бодром тоне писал Гретель: «Очевидно, фон Р. и сам понял, что я был прав, отстаивая свою точку зрения. После совещания он был сама доброта…» Меньшее значение имело то, что в этом же письме он жаловался: «Я страдаю от одиночества, мне то и дело попадаются случайные люди, с которыми я не могу свободно разговаривать, и поэтому все сводится к банальностям, а то, что на сердце, так и остается невысказанным». Однако это было концом периода изоляции. Перемена в настроении Рундштедта означала – фортуна повернулась лицом к создателю танковых войск, поскольку планы, которые они обсуждали, уже одобрил Гитлер. Гудериан получил возможность реализовать свою мечту.

Тем не менее, неустойчивое отношение к Гудериану со стороны германских генералов служило барометром общественного мнения немцев – не только к спорному вопросу ведения войны танками, но и относительно владения Гитлером ситуации. Как политик, Гитлер укрепил свое положение, но его претензии на роль «военного гения» пока еще выглядели сомнительными. Гудериан же протянул ему ключ, открывающий дверь к революции в военном деле, уничтожая ортодоксальные армии предыдущего десятилетия. В то же время Гудериан мог помочь фюреру доказать, что верховный главнокомандующий хотя и дилетант, но все же ни в чем не уступает профессионалам. От плана вторжения в Западную Европу зависело многое, не только исход одной военной кампании.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 2.383. Запросов К БД/Cache: 3 / 1