Главная / Библиотека / Спецслужбы мира за 500 лет /
/ Глава 6 Мятежи и революции набирают силу

Глав: 20 | Статей: 48
Оглавление
Термин «спецслужбы» возник не так уж давно, однако само явление старо как мир. Публикация труда И. Б. Линдера и С. А. Чуркина «Спецслужбы мира за 500 лет» помогает пролить свет на многие тайны, над которыми бились лучшие умы человечества. От XVI до XX века прослежено участие, которое спецслужбы мира принимали в судьбоносных событиях, стремясь повлиять на ход истории. В книге рассказано о самых громких делах и операциях спецслужб; обнажены «тайные пружины» многих исторических процессов. В мире гораздо больше закономерного, чем случайного, – такой вывод сделает каждый, кто ознакомится с полной профессиональных тайн летописью деяний спецслужб мира. Для тех, кому небезразлично прошлое и будущее нашей страны, недооценка деятельности спецслужб была бы явной ошибкой.

Предисловие написано генерал-майором государственной безопасности Ю. И. Дроздовым, начальником управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ СССР с 1979 по 1991 годы.

Глава 6 Мятежи и революции набирают силу

Глава 6

Мятежи и революции набирают силу

Совершенно надейтесь на Бога и на меня, а я, видя такое ваше угодное мне поведение, вас не выдам.

Екатерина II

Первейшей задачей Екатерины Алексеевны после восшествия на престол было убедить подданных в том, что целью переворота являлось избавление страны от «ничтожества» и «солдафона». В Петербурге свержение Петра восприняли достаточно благосклонно, но в Москве и провинции дело обстояло иначе. Секретарь французского посланника К. Рюльер свидетельствовал, что при оглашении манифеста в Москве в солдатских рядах роптали, что гвардия «вертит» престолом по своей воле.

Формирование негативного мнения о «почившем» Петре III достигалось различными способами, в основном устной пропагандой и письменными «свидетельствами» очевидцев. Одновременно был усилен контроль над распространением позитивной информации о свергнутом императоре. Любое лицо, уличенное в симпатиях к Петру, мгновенно подвергалось опале. Голштинскую гвардию расформировали: около 1800 человек отправили на родину, около 1300 уволили либо снова приняли на русскую службу. Отбором кандидатов занимался, в числе других, и генерал-поручик В. И. Суворов.

Вскоре после смерти Петра императрица посетила Шлиссельбург, где находился в заключении Иван VI Антонович, низложенный Елизаветой Петровной в декабре 1741 г. Ознакомившись с условиями содержания царственного узника, Екатерина дала секретное указание караульным офицерам «умертвить» его в случае попытки освобождения.

В первые три месяца правления государыня практически не вмешивалась в деятельность службы политического сыска, и Тайная экспедиция при Сенате продолжала работать в соответствии с указами прежнего императора.

Как и в начале правления Елизаветы, гвардейцы, совершившие переворот, могли стать серьезной угрозой безопасности самой императрицы, и Екатерина прекрасно понимала это. Осенью 1762 г. в письме к Станиславу Понятовскому она писала о вынужденной необходимости вести себя осторожно.

Основным назначением гвардейских полков стали охрана престола и (отчасти) подготовка офицеров для армии, при этом последнее оставляло желать лучшего. Керсновский справедливо указывал:

«Недоросли из дворян <…> писались в гвардию в раннем детстве, зачастую от рождения. <…> Производство их в унтер-офицерское звание и первый офицерский чин шло заочно, „за выслугу лет“ – и очень многие „уходили в отставку“, так и не увидев своего полка! Те же, кто являлся в полки, несли легкую и приятную службу. <…> Когда им приходила очередь заступать караулы, слуги несли их ружья и амуницию. Службу за них отправляли гвардейские солдаты, взятые по набору (сдаточные) и служившие без всяких поблажек».[196]

Подобная ситуация в истории России часто повторялась: осыпанные милостями «придворные» подразделения постепенно разлагались. Не участвуя в сражениях, они теряли боевые традиции; офицерский состав не занимался боевой подготовкой и воспитанием солдат; утрачивалось чувство товарищества. Именно здесь кроются корни «дедовщины» и ничем не оправданные потери в боях. Между тем с государственной точки зрения боеспособность любого подразделения определяется заботой о солдате и постоянным надзором за состоянием военных коллективов.

Не имея реальной возможности контролировать гвардию в начале своего царствования, Екатерина II прибегла к помощи уже имеющихся специальных институтов, одновременно создавая собственные. Второго октября генерал-прокурор Сената А. И. Глебов получил монаршее указание рассматривать совместно с тайным советником Н. И. Паниным дела о государственных преступлениях. Поручив контроль над Тайной экспедицией доверенным лицам, императрица могла контролировать их деятельность. Экспедиция, как и предшествующие ей структуры, объединила политический сыск и отчасти службу контрразведки. Основной ее резиденцией оставалась Петропавловская крепость. Вторым секретным органом контрразведки была Коллегия иностранных дел.

Практика формирования временных следственных комиссий для рассмотрения особо опасных государственных преступлений была сохранена. Уже 3 октября по указу императрицы особая комиссия в составе гетмана Малороссии графа К. Г. Разумовского, генерал-поручика сенатора В. И. Суворова и генерал-поручика Ф. Ф. Вадковского начала секретное следствие по делу братьев Гурьевых (Петра, Ивана и Семена) и братьев Хрущовых (Петра и Алексея). Заговор, о котором идет речь, возник в среде гвардейских офицеров в самом начале царствования Екатерины II в пользу шлиссельбургского узника Ивана Антоновича. Однако силами широкой агентуры и оперативными мероприятиями он был раскрыт, а участвующие в нем осуждены и сосланы в Якутск и на Камчатку.

Манифестом от 19 октября 1762 г. императрица подтвердила решение Петра III о ликвидации Канцелярии тайных розыскных дел. Однако, хорошо понимая значение политической полиции, она, как и ранее ее муж, передала расследование государственных преступлений в ведение Сената. Московская контора Тайной экспедиции подчинялась непосредственно главнокомандующему в Москве,[197] в 1763–1771 гг. генерал-фельдмаршалу П. С. Салтыкову, имевшему прямой выход лично на императрицу.

Вместе с тем продолжалась практика формирования временных следственных комиссий для рассмотрения особо опасных государственных преступлений. Весной 1763 г. в гвардии произошли очередные брожения, связанные со слухами о возможном браке императрицы и Григория Орлова. Главой группы сообщников, недовольных братьями Орловыми, стал камер-юнкер и ротмистр конной гвардии Федор Хитрово. Он привлек к себе еще двух офицеров: Михаила Ласунского и Александра Рославлева. Заговорщики планировали уговорить государыню отказаться от брака с Орловым, а если она не согласится, то убить всех братьев. Но информация о планах заговорщиков стала известна властям, и императрица поручила следствие В. И. Суворову.

Двадцать четвертого мая Екатерина II писала сенатору из Ростова:

«По получении сего призовите к себе камер-юнкера князя Ив. Несвижского и прикажите ему письменно вам подать или при вас написать все то, что он от камер-юнкера Федора Хитрова слышал, и по важности его показания пошлите за Хитровым, и, если придет[ся] арестовать его, Хитрова, тогда для дальнейшего произвождения оного дела призовите себе в помощь кн. Мих. Волконского и кн. Петра Петр. Черкасского и рапортуйте ко мне, как часто возможно. Я при сем рекомендую вам поступать весьма осторожно, не тревожа ни город и сколь можно никого; однако ж таким образом, чтоб досконально узнать самую истину, и весьма различайте слова с предприятием. Впрочем, по полкам имеете уши и глаза».[198]

Из последней фразы можно сделать предположение, что именно Суворов имел самое непосредственное отношение к осуществлению негласного контроля над настроениями в гвардейских полках с помощью секретных сотрудников.

Следствием было установлено, что на жизнь императрицы заговорщики посягать не намеревались, а планировали лишь устранение братьев Орловых. Поэтому Екатерина ограничилась тем, что сослала Ф. Хитрово в его имение – село Троицкое Орловского уезда, где он и скончался в 1774 г. М. Ласунского и А. Рославлева уволили с военной и дворцовой службы в чинах генерал-поручиков. От замужества с Орловым Екатерина II отказалась, чему немало способствовал воспитатель цесаревича Павла Петровича Никита Панин, который, по преданию, заявил: «Императрица может делать все что ей угодно, но госпожа Орлова не будет нашей императрицей…»

Наряду с контролем над Тайной экспедицией Н. Панин руководил Коллегией иностранных дел, то есть одновременно заведовал как дипломатией, так и российской внешней разведкой. Он действовал в соответствии с правилами того времени: «Дипломат XVIII века <…> был вправе вербовать себе открытых сторонников и тайных осведомителей, осуществлять подкуп официальных лиц, что вообще было в порядке вещей».[199] Поскольку Панин считался признанным мастером конспирации и тайных межгосударственных интриг, государыня всегда внимательно прислушивалась к его советам. Денег на организацию агентурных сетей за границей (в том числе агентов влияния) тогда не жалели. Только в Польшу на специальные цели в 1763 г. было направлено более одного миллиона рублей (!) – огромные по тем временам средства.

В июле 1764 г. поручик Смоленского пехотного полка В. Я. Мирович предпринял попытку освободить законного, по его мнению, государя Ивана VI, но последний был убит офицерами охраны капитаном Власьевым и поручиком Чекиным, исполнившими личный секретный приказ государыни. Дело Мировича вел генерал Веймар, в сентябре мятежник был осужден Сенатом и казнен.

Мы полагаем, что неудачная попытка освободить Ивана Антоновича вполне могла быть инициативой самой императрицы. Во-первых, кандидатура Мировича была идеальной с точки зрения психологии. Его дед, сторонник гетмана Мазепы, бежал в Польшу. Отец тайно ездил в Польшу, за что был сослан в Сибирь. И вдруг этого человека включают в состав караула при секретном государевом узнике! Во-вторых, Екатерина II запретила пытать Мировича и привлекать к следствию его брата, что противоречит сложившейся следственной практике тех лет. Таким образом, «заговор» Мировича, скорее всего, одна из первых успешных специальных операций новой секретной службы Ее Величества по устранению возможного и «более законного», чем сама государыня, претендента не престол.

В 1764 г. А. И. Глебова на посту генерал-прокурора сменил А. А. Вяземский. При назначении государыня советовала Вяземскому надеяться на Бога и на нее, – ведь она «не выдаст». Особо отметим, что наград, званий и денег для инициативных помощников Екатерина никогда не жалела и действительно не сдавала тех, кто ей преданно и профессионально служил. Успехи длительного царствования во многом предопределили личные качества Екатерины и ее мудрая кадровая политика.

Основной фигурой в Тайной экспедиции был обер-секретарь С. И. Шешковский, остававшийся на этом посту вплоть до 1792 г. Агентурно-наблюдательной сетью в Санкт-Петербурге заведовал генерал-полицмейстер Н. И. Чичерин. Аналогичную работу в Москве проводил с 1765 г. обер-полицмейстер В. И. Толстой.

В отличие от гвардии, в действующей армии происходили позитивные изменения. В конце Семилетней войны по инициативе Румянцева в ее составе был создан батальон легкой пехоты, предназначенный для действий на флангах и в засадах. В 1764 г. в Финляндской дивизии (военном округе) П. И. Панин сформировал опытный егерский батальон, боевая подготовка и тактика которого строились с учетом действий на сильно пересеченной местности. Инициативу боевых генералов поддержала и Екатерина II. Опыт оказался удачным, и в 1765 г. был сформирован Егерский корпус, разделенный на отдельные команды (современные роты), каждая численностью 66 человек при одном офицере, приданные двадцати пяти пехотным полкам.

Термин «егерь» (от нем. Jager – охотник) удачно отражает тактику легкой пехоты: выследить добычу, скрытно подойти на расстояние прицельного выстрела и «поразить цель верно с первого раза». Первый боевой опыт штатные егерские команды приобрели во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Отметим, что большинство прославивших русское оружие на рубеже XVIII–XIX вв. военачальников (А. В. Суворов, И. В. Гудович, М. И. Кутузов, М. Б. Барклай-де-Толли, П. И. Багратион и др.) в разное время командовали именно егерями. Не исключено, что овладение егерской тактикой, предполагавшей достаточно широкую по тем временам самостоятельность мышления, инициативу и отход от шаблонов, стало основой их великого полководческого искусства.

В 1765 г. А. Г. Орлов был командирован на юг России с секретным поручением – выполнив его, он предупредил готовившееся там восстание среди казаков и татар.

В том же году в далекой Америке, которая пока еще была заморской колонией Англии, происходили тревожные для метрополии события. Неразумная налоговая политика английского правительства привела к возникновению в Бостоне тайной оппозиционной организации, получившей громкое название «Сыны свободы». Лидером новой организации стал Сэмюэл Адамс; его знаменитая фраза «Нет налогам без представительства» стала девизом этой организации. Британские секретные службы, боровшиеся со своими иностранными «коллегами» в условиях Семилетней войны 1756–1763 гг.,[200] просмотрели зарождение оппозиции в среде колонистов. В 1767 г. ситуация с налогами усугубилась, и население тринадцати североамериканских колоний все более разделялось на «патриотов» (сторонников независимости) и «лоялистов» (сторонников британской короны).

* * *

В России в 1767 г. императорским указом права доносить на своих помещиков были лишены крепостные крестьяне и лица, не имеющие чинов; дворяне, купцы и чиновники это право сохранили. Доносы по «первым двум пунктам» и по делам, касающимся хищения государственной казны, как и прежде, поступали в Тайную экспедицию или ее московскую контору. Доносам купцов на дворян или мелких чиновников на крупных придавалось меньшее значение, чем доносам дворян на представителей других сословий.

В области внешней политики российские секретные службы действовали быстро и решительно, причем, если надо, то и силовыми методами (в качестве ответной меры). Еще в сентябре 1762 г. король Франции Людовик XV направил своему послу и одному из главных резидентов в Петербурге барону де Бретею инструкцию, в которой определил цель своей политики в отношении России – удалить ее от европейских дел: «Все, что может ввергнуть ее в хаос и заставить вновь погрузиться во тьму, отвечает моим интересам».[201] И полгода спустя: «Нациям, придерживающимся здравой политики, не подобает безмятежно взирать на то, как Россия, едва сбросив свои прежние варварские одежды, стремительно пользуется новым своим положением, чтобы расширить свои границы и приблизиться к нам. Страна, которая может послать за свои пределы великолепные армии, чья торговля простирается до самых скрытых и отдаленных точек Азии, чьи войска нынче закалены в боях, а власть государя абсолютна и деспотична, должна с полным основанием почитаться опасной».[202]

В 1767 г. Екатерина II через посла в Варшаве Н. В. Репнина, выполнявшего ряд ее секретных поручений, инициировала принятие конституции Речи Посполитой и добилась признания сеймом свободы вероисповедания и доступа ко всем должностям для православных и протестантов. Это вызвало сильнейшее негодование среди католических иерархов Польши. В октябре 1767 г. в одну ночь были захвачены и отправлены в Россию вожаки католической оппозиции: епископы Солтык и Залусский, а также гетман Ржевусский с сыном. Ожесточенное противодействие русской экспансии в Польше оказывали не столько поляки, сколько Ватикан, Турция и Франция, заинтересованные в ослаблении России. Столкновение интересов привело к началу боевых действий русских войск против войск Барской конфедерации в марте 1768 г. Уже тогда к конфедератам был направлен в качестве военного советника французский драгунский капитан шевалье Пьер де Толь де Домек.

В сентябре 1768 г. отряд казаков, преследуя отступающих конфедератов, вошел в город Балта, вторгшись, таким образом, на территорию Османской империи. Используя этот инцидент, султан Мустафа III объявил России войну, продолжавшуюся до 1774 г. Особую роль в объявлении войны сыграл французский посол и резидент в Турции Шарль Гравье Вержен.

В этих условиях большое внимание уделялось обеспечению секретности при переписке русских посольств и резидентур со столицей. При составлении депеш следовало пользоваться не одним, а несколькими шифрами. Особо отмечалось, какой именно «цыфирью» зашифрована корреспонденция. Не меньшее значение Н. И. Панин придавал дешифровке переписки иностранных посланников в России с их монархами. Дешифровальную службу возглавил Ф. Эпинус. «Черные кабинеты», вскрывавшие, копировавшие и дешифровавшие корреспонденцию, работали при Екатерине II эффективно: нередко императрица читала дешифрованные депеши дворов к своим послам в Санкт-Петербурге раньше получателей корреспонденции. В 1771 г. только из переписки прусского посла (читай – резидента) было перехвачено 150 депеш, зашифрованных несколькими шифрами. K этому времени вскрывалась уже вся зарубежная корреспонденция без исключения. Сама императрица относилась к сохранению тайны информации очень серьезно. Она лично составляла и запечатывала письма и, чтобы сохранить в секрете их содержание, ни с кем не держала совета.

Одновременно был усилен надзор за внутренними делами в Российской империи. В 1769 г. властям стало известно о намерении офицеров Преображенского полка Афанасьева, Жилина, Озерова и Попова свергнуть Екатерину II и провозгласить императором Павла Петровича. Следственную комиссию возглавил Никита Панин, в нее вошли генерал-прокурор Сената Вяземский, генерал-полицмейстер Петербурга Чичерин и кабинет-секретарь И. П. Елагин. Расследование установило виновность офицеров, которые были лишены чинов и дворянства, после чего приговорены к заключению в крепость или сосланы в Нерчинск и на Камчатку.

В 1770 г. яицкие казаки воспротивились приказу Военной коллегии направить несколько сот человек в Кизляр на формирование Терской пограничной линии. Оренбургский генерал-губернатор И. А. Рейнсдорп отправил в Яицкий городок следственную комиссию во главе с генерал-майором И. И. Давыдовым. Давыдов распорядился арестовать 43 казака, признанных в качестве зачинщиков. При конвоировании арестованных в Оренбург казаки войсковой стороны напали на конвой и отбили 23 человека. Когда в январе 1771 г. калмыки подались в Китай, рядовые казаки отказались подчиниться приказу оренбургского генерал-губернатора отправиться за ними в погоню. Причины отказа – невыплата жалованья, недовольство войсковыми старшинами и «наличие якобы грамоты от Екатерины II, повелевавшей „казаков никуда не наряжать“».[203] Яицкие казаки отправили в Санкт-Петербург делегацию во главе с сотником И. В. Кирпичниковым. Пробыв в столице больше полугода, челобитчики подали петиции графам З. Г. Чернышеву и Г. Г. Орлову, а также самой императрице, но Екатерина приказала арестовать просителей. Шесть человек из двадцати попали в острог, остальные во главе с Кирпичниковым сумели сбежать из Петербурга в Яицкий городок.

В кабинетах Версаля главенствовало убеждение, что лучшим инструментом против возрастания русского влияния в Европе является смута в самой России. К тому же Франция стремилась подорвать русское влияние в Польше. В инструкциях, составленных в 1769 г. в Петербург, говорится:

«Король желает, чтобы настоящая война между Россией и Турцией длилась достаточно времени для того, чтобы Петербургский двор, униженный или по крайней мере истощенный, еще долго не мог и помыслить злоупотребить своим чрезвычайно выгодным положением в окружении слабых государств, дабы угнетать их и через то вмешиваться в общеевропейские дела, как он к тому стремился по окончании двух предыдущих войн».[204]

В 1770 г. в Польшу из Франции в качестве высокопоставленного военного советника был направлен генерал Ш. Ф. Дюмурье. В мае 1771 г. отряд Дюмурье был разбит при Ланскороне А. В. Суворовым, после чего неудачливого француза отозвали на родину. Ему на смену прибыл барон де Виомениль с двадцатью преданными офицерами, а другой резидент французского двора – шевалье де Мирине – секретно доставил деньги для конфедератов.

Летом 1770 г. для организации боевых действий в Молдавии и Валахии к конфедератам из Константинополя прибыл опытный французский разведчик полковник М. де Валькруассан. Он был принят на службу к повстанцам и произведен в генерал-майоры. Валькруассан предложил туркам сформировать отдельный корпус из валахов, венгров, молдаван, поляков и трансильванцев, чтобы с их помощью вести боевые действия против России и отвоевать Валахию, занятую русской армией. Но денег для набора войск от Османской Порты генерал не получил и решил перейти к тактике партизанской войны. В начале 1771 г. Валькруассан обосновался в Покутье, между реками Прут и Черемош, откуда стал тревожить русские обозы, следующие из Польши в дунайские княжества. Однако поражения турецких войск лишило его всякой возможности активно претворять в жизнь партизанско-диверсионную тактику французского двора под турецким флагом.

Осенью 1771 г. после подавления трехдневного Чумного бунта, вызванного религиозной истерией, в Москве были сменены высшие должностные лица. Генерал-губернатором был назначен генерал-аншеф М. Н. Волконский (занимал этот пост в 1771–1780 гг.), а на место обер-полицмейстера вместо Н. И. Бахметева заступил Н. П. Архаров, который одновременно стал заведовать и агентурно-наблюдательной сетью в Москве. Кроме того, Архаров был отменным следователем, и Екатерина не раз приглашала его в Санкт-Петербург для расследования наиболее запутанных дел. Именно тогда его сотрудников начали называть «архаровцами» – за санкционированную свыше вседозволенность.

В декабре 1771 г. генерал-майора Давыдова заменил генерал-майор М. М. Траубенберг, прибывший в Яицкий городок в сопровождении отряда солдат под командованием капитана гвардии С. Д. Дурново. К этому моменту в Яицком войске обострились разногласия между основной «войсковой» и «старшинской» сторонами. Применяемые Траубенбергом наказания, а также приказ арестовать вернувшихся из Петербурга жалобщиков во главе с Кирпичниковым вызвали вспышку негодования среди казаков. А после того как 13 января 1772 г. генерал приказал сделать залп из пушек по собравшейся возле войсковой канцелярии толпе, казаки взялись за оружие. В ходе столкновения были убиты сам Траубенберг, войсковой атаман П. В. Тамбовцев и солдаты отряда Дурново (сам Дурново был тяжело ранен). На войсковом круге восставшие избрали новых старшин и незамедлительно отправили делегации к Екатерине II, великому князю Павлу Петровичу и оренбургскому генерал-губернатору Рейнсдорпу. Прибывшая в Санкт-Петербург делегация яицких казаков во главе с М. Г. Шигаевым была арестована и помещена в Петропавловскую крепость. Шестнадцатого февраля 1772 г. на Государственном совете было принято решение об отправке в Яицкий городок карательной экспедиции под командованием генерал-майора Ф. Ю. Фреймана. Прибывшая экспедиция 3–4 июня нанесла восставшием жестокое поражение. Бо?льшая часть казаков сумела укрыться на дальних хуторах в междуречье Волги и Яика, а через год практически все они стали активными участниками восстания под руководством Е. И. Пугачева.

В том же году в Тайной экспедиции велось следствие и розыск по делу капралов Преображенского полка Оловянникова, Подгорого, Чуфаровского, подпоручика Тобольского полка Селехова и группы солдат, обвиненных в намерении убить Екатерину II и короновать Павла Петровича. Императрица внимательно следила за следствием и дала Вяземскому указание «гвардию на сей раз вычистить и корень зла истребить». Всех заговорщиков отправили в Нерчинскую каторгу навечно.

В ходе русско-турецкой войны 1768–1774 гг. создалась ситуация, при которой в сфере русского влияния оказались Молдавия и Валахия. Король Пруссии Фридрих II, не желавший усиления Российской империи, предложил Екатерине план раздела Речи Посполитой между Пруссией и Россией. Императрица некоторое время сопротивлялась, но Фридрих привлек на свою сторону императора Австрии Иосифа II, личного друга и «ревностного союзника» Екатерины. В итоге 25 июля 1772 г. между Россией, Пруссией и Австрией была подписана конвенция о первом разделе Польши. В состав Российской империи вошли Восточная Белоруссия с городами Гомель, Могилев, Витебск, Полоцк и часть Ливонии; Пруссия получила воеводства Поморское (без Гданьска), Мальборкское, Хелминьское (без Торуня), бо?льшую часть Иновроцлавского, Гнезненского и Познанского воеводств, а также Вармию; Австрии достались княжества Освенцимское и Заторское, южная часть Краковского и Сандомирского воеводств, Русское (без Холмской земли) и Белзское воеводства.

В начале августа российские, прусские и австрийские войска одновременно вошли в Польшу и заняли области, распределенные между ними по соглашению.

Однако сторонники Барской конфедерации не сложили оружие, каждая крепость держалась максимально долго. Сопротивление противников польского короля и захватнической политики России было подавлено лишь к лету 1773 г. Несмотря на все предшествующие обещания, Англия и Франция на помощь конфедератам так не пришли, но при этом Франция активизировала свои подрывные операции против Российской империи.

Восстание («казацко-крестьянская революция») 1773–1775 гг. представляло серьезную угрозу для безопасности Российского государства. Оно началось во время длившейся уже пять лет русско-турецкой войны, а его лидер Е. И. Пугачев выступил под именем покойного государя Петра III.

Основной движущей силой восстания были яицкие казаки, которые в течение всего XVIII в. одну за другой теряли привилегии и вольности. Они еще помнили времена казачьей демократии и практически полной независимости казаков от Москвы. Вера в воскресшего «доброго царя» нашла отклик и среди крестьян, приписанных к заводам, которые мечтали вернуться в деревни, а также среди крепостных, положение которых в поместьях было немногим лучше.

Мы полагаем, что в своей основе восстание Емельяна Пугачева имело все признаки специальной операции, осуществленной при участии иностранных государств с целью организации массовой партизанской войны в тыловых районах России. Во время русско-турецкой войны через Константинополь в Россию были направлены несколько французских офицеров, принявших участие в организации пугачёвской армии. Турецкие военачальники также разрабатывали планы оказания поддержки бунтовщикам через Крым и Северный Кавказ. В марте 1773 г. Девлет-Гирей выступил из Тамани, но в августе, за месяц до начала восстания, его войска были разбиты на реке Гунделен в Кабарде. Соответственно, операционная линия Кавказ – Волга – Яик не была реализована в полной мере.

Финансирование армии Пугачева также осуществлялось из-за рубежа. В частности, французский посол в Вене принц Л. де Роган сообщал послу в Константинополе графу де Сен-При, что король готов предоставить ради осуществления своих замыслов любую возможную сумму. Из перлюстрированной переписки указанных выше дипломатов следовало, что в военной операции в поддержку Пугачева должны были участвовать французские офицеры и что Людовик XV послал в Константинополь офицера Наваррского полка и 50 тысяч ливров на расходы. «Не думайте, что с заговорами покончено»,[205] – писал де Роган. Русский посланник в Вене князь Д. М. Голицын сумел завербовать одного из сотрудников французской миссии и получить копии процитированных депеш. За подстрекательство к бунту среди военнослужащих в 1774 г. был арестован француз на русской службе, полковник Ф. Анжели.

Народное войско Пугачева имело многие признаки военной организации, характерной для регулярной армии. В нем были учреждены Военная коллегия и Походная канцелярия, подразделения пугачевского войска имели знамена, в том числе одно из знамен голштинской гвардии. На территориях, контролировавшихся повстанцами, создавались подразделения и административные органы, выполнявшие военно-полицейские и административные функции. Подобные мероприятия могли быть осуществлены только с помощью компетентных специалистов.

Эта война характеризовалась ведением не только боевых рейдов, но и психологических операций, направленных на снижение морального духа российских войск. Действуя под именем покойного государя, Пугачев привлекал в свои ряды сторонников и старался убедить правительственные войска, что они сражаются с законным императором. В качестве примера приведем его указ от 19 сентября 1773 г.:

«Сим моим имянным указом регулярной команде повелеваю: как вы, мои верные рабы, регулярные солдаты, редовые и чиновные, напредь сего служили мне и предкам моим, великим государям, императорам Всероссийским, верно и неизменно, так и ныне послужите мне, законному своему великому государю Петру Федоровичу, до последней капли крови. И, оставя принужденное послушание к неверным командирам вашим, которые вас развращают и лишают вместе с собою великой милости моей, придите ко мне с послушанием и, положа оружие свое пред знаменами моими, явите свою верноподданическую мне, великому государю, верность…».[206]

Некоторые историки считают, что Пугачев объявил себя императором Петром Федоровичем под влиянием раскольников. На первых допросах он показал, что мысль выдать себя за императора Петра III внушили ему раскольники Иосиф Коровка, добрянский купец Кожевников и иргизский «старец» Филарет. При встрече с последним якобы обсуждались два варианта измены престолу. По первому Пугачев должен был стать атаманом яицких казаков и увести их вместе с семьями к турецкому султану, по второму – объявить себя чудесно спасшимся от смерти императором Петром Федоровичем, отцом законного наследника Павла, поднявшим казацкий мятеж с целью свержения императрицы Екатерины II. После очной ставки с Кожевниковым и Коровкой Пугачев, однако, заявил, что оклеветал их.

Версия о «подсказке» раскольников подтверждается тем, что именно они устроили Пугачеву побег из казанской тюрьмы зимой 1773 г. Поскольку Петр III прекратил преследования раскольников за веру и весьма почитался ими, то это была лучшая кандидатура на роль «царя-освободителя». Местности, по которым проходили рейды Пугачева, были в те времена оплотом старообрядчества. Таким образом, внутренней движущей силой восстания отчасти являлась религиозная оппозиция.

Общая численность пугачевских отрядов была достаточно большой – свыше 50 тысяч человек, имевших на вооружении более ста артиллерийских орудий. Угроза трону и государству была действительно серьезной. Французский посланник Д. де Дистрофф писал в Париж, что текущие внутренние неурядицы волнуют Екатерину II больше, чем война с турками. Волнения императрицы имели под собой серьезные основания: еще свежи были в памяти события Чумного бунта в Москве и предшествующие восстания яицких казаков. В Москве и других городах был зачитан манифест Екатерины II «О бунте казака Пугачева».

Уже 13 ноября 1773 г. московский генерал-губернатор Волконский докладывал императрице о своем распоряжении обер-полицмейстеру:

«Употребить надежных людей для подслушивания разговоров публики в публичных сборищах, как то: в рядах, банях, кабаках, что уже и исполняется, а между дворянством также всякие разговоры примечаются».[207]

Обер-полицмейстер Архаров и его помощник Максим Иванович Шварц организовали разветвленную сеть агентуры. В кратчайшие сроки были обнаружены и нейтрализованы активные сторонники самозванца, публично высказывавшие одобрение «императору Петру III». Московские дворяне чувствовали себя, как в осажденном городе. Кроме того, в Москве было расквартировано шесть полков и два эскадрона гусар.

Розыск по делам участников пугачевского восстания возглавили Тайная экспедиция и ее московская контора. Этим делом они занимались в течение 1774–1775 гг. Подобным розыском занимались и другие учреждения – губернские канцелярии (главным образом, районов, охваченных мятежом), а также специальные секретные комиссии, созданные по распоряжению императрицы.

«Первым по времени, судя по протоколам, было дело лейб-гвардии сержанта Петра Бабаева. <…> В январе 1774 г. <…> сержант Бабаев обвинялся в том, что при взятии Сорочинской крепости войсками восставших публично именовал Пугачёва „Величеством Петром Федоровичем <…> целовал у него руку. А после, смотря на него пристально и по разным сходным с покойным государем Петром приметам, признал его точно за истинного Петра, о чем всюду и всем сказывал и уверял“».[208]

Двадцать седьмого ноября 1773 г. на подавление пугачевского бунта был направлен генерал А. И. Бибиков, пользовавшийся особым доверием Екатерины. А через два дня императрица повелела Бибикову учредить и возглавить в Казани Секретную следственную комиссию для организации расследования причин мятежа. В Комиссию вошли гвардейские офицеры: капитаны А. М. Лунин и С. И. Маврин, поручик В. И. Собакин, подпоручик Г. Р. Державин и секретарь Тайной экспедиции И. З. Зряхов. Последний записывал и систематизировал сведения о начале мятежа и о первых шагах самозванца, чем особенно интересовалась императрица.

По докладу Г. Р. Державина о возможном бунте направленного в Поволжье Владимирского гренадерского полка Бибиков «писал секретно <…> к губернаторам Новгородскому, Тверскому, Московскому, Владимирскому и Нижегородскому, чтоб они, во время проходу полков в Казань мимо их губерний, а особливо гренадерского Владимирского, по дорожным кабакам приставили надежных людей, которые бы подслушивали, что служивые между собою говорят во время их попоек. Сие распоряжение имело свой успех, ибо по приезде в Казань получил он [Бибиков] донесение от Нижегородского губернатора Ступишина, что действительно между рядовыми солдатами существует заговор положить во время сражения пред бунтовщиками ружья, из которых главные схвачены, суждены и тогда же жестоко наказаны».[209]

Весной 1774 г. боевые действия переместились к Оренбургу, где скопилось до двух с половиной тысяч пленных, в числе которых были и некоторые вожаки мятежа. Двадцать шестого апреля Екатерина II предписала откомандировать в Оренбург Лунина, Маврина и Зряхова, оставив в Казани Собакина и Державина. Руководство вновь утвержденной Оренбургской секретной комиссией было возложено на оренбургского генерал-губернатора И. А. Рейнсдорпа. А после смерти Бибикова в апреле 1774 г. императрица поручила руководить комиссиями генерал-майору П. С. Потемкину.

«Солдаты Нарвского пехотного полка Ларион Казаков и Никита Копнин в мае 1774 года были осуждены Тайной экспедицией к наказанию шпицрутенами <…> за намерение бежать из полка „в шайку к Пугачеву“ и за подговор к тому же других солдат.

В том же месяце группа солдат того же Нарвского полка в количестве 16 человек договорилась между собой о побеге к Пугачеву. <…>

Солдаты Преображенского полка, расположенного в Петербурге, Ляхов, Мясников и Филиппов были пойманы уже в Новгородской губернии. В Тайной экспедиции они сознались в намерении „идти на службу <…> к Пугачеву <…> чая получить от него <…> награждение“».[210]

У Екатерины был еще один повод для серьезных волнений. В 1773 г. в Италии появилась особа, выдававшая себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны и А. Г. Разумовского. В истории она более известна как княжна Тараканова, хотя сама она этим именем никогда не пользовалась. До того как стать «Елизаветой II», новоявленная «великая княжна» поменяла около десяти имен и фамилий. Для нас особый интерес представляет то, что «наследницей российского престола» эта талантливая авантюристка (а точнее, инструмент в руках вездесущих европейских спецслужб) объявила себя именно в разгар пугачевского восстания. В августе 1774 г. командующий средиземноморской эскадрой А. Г. Орлов получил от «княжны» письмо с предложением вступить в ряды ее верноподданных. В нем Тараканова намекала на родственные связи с Пугачевым, называя последнего «князем Разумовским». Самозваная княжна не знала и не могла знать, что Орлов был доверенным лицом Екатерины II, которому неоднократно поручались тайные миссии. Доложив о полученном письме, граф получил приказ немедленно задержать самозванку.

В письме к Орлову от 12 ноября 1774 г. императрица приказывает:

«Я вас уполномочиваю чрез сие послать туда (в Рагузу. – Авт.) корабль или несколько, с требованием о выдаче сей твари <…> и в случае непослушанья дозволяю вам употребить угрозы, а буде и наказание нужно, то бомб несколько в город метать можно; а буде без шума достать способ есть, то я и на сие соглашусь».[211]

Отметим, что Екатерина отдает четкий письменный приказ[212] о применении силы на чужой территории и не боится брать на себя ответственность за возможные международные осложнения.

С помощью тщательно разработанной и грамотно исполненной оперативной комбинации самозванка была захвачена и весной 1775 г. доставлена в Петербург. Дело «княжны» Таракановой вел главнокомандующий Санкт-Петербурга А. И. Голицын.

Подавить же сопротивление пугачевцев удалось только после заключения Кючук-Кайнарджийского мира с Турцией (1774 г.), направив против бунтовщиков свыше двадцати полков под командой боевых генералов, в числе которых был и А. В. Суворов. В наказание за поддержку мятежников Яицкое казачье войско переименовали в Уральское, а реку Яик – в реку Урал. У войска отобрали всю артиллерию; оставшихся в живых участников восстания направили воевать на Кавказ. Следствием пугачёвского бунта стала и окончательная ликвидация Запорожской Сечи. Большинство запорожских казаков ушли в Турцию, использовав в качестве предлога для бегства рыбную ловлю в Черном море. Остальных в последней четверти XVIII в. переселили на Буг, а впоследствии и на Кубань.

Во время пугачевского бунта крайне обострились отношения императрицы с наследником престола великим князем Павлом Петровичем. Один из организаторов заговора против Павла I в 1801 г. генерал Л. Л. Беннигсен писал:

«Павел подозревал даже Екатерину II в злом умысле на свою особу. Он платил шпионам с целью знать, что говорили и думали о нем и чтобы проникнуть в намерения своей матери относительно себя. Трудно поверить следующему факту, который, однако, действительно имел место. Однажды он пожаловался на боль в горле. Екатерина II сказала ему на это: „Я пришлю вам своего медика, который хорошо меня лечил“. Павел, боявшийся отравы, не мог скрыть своего смущения, услышав имя медика своей матери. Императрица, заметив это, успокоила сына, заверив его, что лекарство самое безвредное и что он сам решит, принимать его или нет.

Когда императрица проживала в Царском Селе в течение летнего сезона, Павел обыкновенно жил в Гатчине, где у него находился большой отряд войска. Он окружил себя стражей и пикетами, патрули постоянно охраняли дорогу в Царское Село, особенно ночью, чтобы воспрепятствовать какому-либо неожиданному предприятию. Он даже заранее определял маршрут, по которому удалился бы с войсками своими в случае необходимости: дороги по этому маршруту, по его приказанию, заранее были изучены доверенными офицерами. Маршрут этот вел в землю уральских казаков, откуда появился известный бунтовщик Пугачев».[213]

Если сказанное Беннигсеном – правда, то Екатерина имела основания относиться с подозрением к сыну. Тем более что Пугачев не раз упоминал в своих речах наследника престола (пример: «Сам я царствовать уже не желаю, а восстановлю на царствие государя цесаревича»[214]). Восставшие приносили присягу не только «Петру III», но и Павлу Петровичу и его супруге Наталье Алексеевне. А. С. Пушкин со слов потомков А. И. Бибикова записал:

Вот один из тысячи примеров: великой князь, разговаривая однажды о военных движениях, подозвал полковника Бибикова (брата Александра Ильича) и спросил, во сколько времени полк его в случае тревоги может поспеть в Гатчину? На другой день Александр Ильич узнает, что о вопросе великого князя донесено и что у брата его отымают полк. Александр Ильич, расспросив брата, бросился к императрице и объяснил ей, что слова великого князя были не что иное, как военное суждение, а не заговор. Государыня успокоилась, но сказала: „Скажи своему брату, что в случае тревоги полк его должен идти в Петербург, а не в Гатчину“».[215]

Из этого примера видно, с какой тщательностью государыня контролировала все контакты цесаревича с военными и гражданскими лицами.

В 1775 г. были сформированы Донская и Чугуевская казачьи команды и лейб-гусарский эскадрон, образовавшие Собственный Ее Величества конвой – основу выездной охраны.

«Они выполняли функции конвоя при императорских выездах и путешествиях. Во время поездок в Москву на коронационные торжества императорский поезд сопровождали полки гвардии. При всех путешествиях для охраны выделялся конный конвой не только из конной гвардии, но и из армейских драгунских полков. В места остановок наряжались особые команды, как из гвардейских, так и из армейских пехотных полков. Там, где были императорские путевые дворцы и предусматривался длительный отдых и ночлег, такие команды возглавлял офицер и в его подчинении могло быть до нескольких десятков солдат. Офицеру готовили подробную инструкцию, в соответствии с которой он осматривал путевой дворец на предмет его пригодности и безопасности для августейшего посещения и выявлял случаи инфекционных болезней у местного населения. К домам, где обнаруживались подобные больные, выставлялись посты, а их обитателям запрещалось покидать свои подворья. В остановочные пункты, где нужно было лишь заменить лошадей и подводы, отправляли обычно унтер-офицера с несколькими рядовыми. Везде, где стояли подобные команды, их командир следил за тем, чтобы к прибытию императорского поезда было в наличии необходимое число сменных лошадей и необходимых подвод. В момент приезда поезда команда выполняла обязанности караула. По прибытии государя в город или населенный пункт его встречали также расквартированные там армейские части и местные гарнизонные подразделения. По пути следования поезд встречали, выстроившись по обеим сторонам дороги, расквартированные поблизости армейские полки. Накануне проезда императора местные губернские власти обязаны были привести в порядок дороги, мосты, паромные переправы. Сами губернаторы со свитой встречали монархов у границ своих губерний и сопровождали их до границ соседних губерний. Все эти мероприятия обеспечивали охрану и безопасность монаршего путешествия».[216]

После подавления пугачевского бунта в губерниях были созданы нижние земские суды, выполнявшие функции сельской полиции, до этого не существовавшей вовсе. Деятельность сельской полиции регламентировалась «Учреждением для управления губерний» (1775). Земский исправник (капитан-исправник) и члены суда (четыре-пять человек) выбирались на уездном дворянском собрании и утверждались губернатором. Нижним судам подчинялись избираемые из крестьян сотские и десятские. Суды следили за порядком, исполняли решения вышестоящих властей и проводили предварительное следствие по уголовным делам.

Созданная Екатериной II за тринадцать лет после прихода к власти полноценная система безопасности успешно работала до самой ее смерти. Основными звеньями этой системы были: Коллегия иностранных дел, Тайная экспедиция, полиция, внешняя разведка и контрразведка, функционировавшие в рамках этих ведомств. Особо следует отметить, что государыня ежедневно принимала доклады генерал-полицмейстера Петербурга, генерал-прокурора Сената или главы Коллегии иностранных дел. Гвардия, егеря и конвой могли использоваться как силовая составляющая при проведении любых специальных операций. Многие гвардейские офицеры и иные преданные лица «в платье партикулярном или в мундире военном» в разное время выполняли особые доверительные поручения императрицы как в самой империи, так и далеко за ее пределами.

Эта сложная, разветвленная система была создана волей Екатерины, отличавшейся поразительным трудолюбием – порой она отдавала работе двадцать часов в сутки. Фридрих II однажды заметил, что во Франции четыре министра не работают столько, сколько эта великая женщина.

Императрица, помимо того что любила работать сама, умело подбирала помощников, сопоставляя личные качества претендентов на ту или иную должность с интересами дела. Она оставила потомкам изложение принципов кадровой политики: «Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хотя бы оно было на краю света: по большей части оно скромно и [прячется где-нибудь] в отдалении. Доблесть не лезет из толпы, не жадничает, не суетится и позволяет забывать о себе».[217]

* * *

На другом конце света, в Северной Америке, в апреле 1775 г. началась Война за независимость США. В западной литературе эту войну часто называют революцией, что, учитывая цели, которые ставили перед собой войска Джорджа Вашингтона, не так уж и далеко от истины. Четвертого июля 1776 г. была подписана Декларация независимости, которая стала первым документом, в котором бывшие колонии именовались, как «Соединенные Штаты Америки».[218]

Уже с первых дней войны, которую король Англии Георг III охарактеризовал как бунт, секретные службы метрополии и колоний вступили в смертельную схватку.

«Американская революция была малой войной, постепенно переросшей в большую с усилением мощи провозглашенной республики и с укреплением идей свободы. Действительная роль секретной службы в этом колониальном конфликте была установлена и оценена лишь недавно.[219] Если бы мы полагались только на стандартные исторические труды, у нас создалось бы впечатление, что после того, как были повешены капитан Хэйл и майор Андре, а Бенедикт Арнольд нашел убежище в британском лагере, борьба за американскую независимость не знала фактов шпионажа или разведки, заслуженных быть отмеченными.

Однако генерал Вашингтон был слишком опытным воином, чтобы недооценивать значения правильной военной информации. <…>

Натан Хэйл был повешен в сентябре 1776 года <…>. По общему признанию, он допустил промах, обнаружив свое волнение при допросе англичанами, и тем вызвал в них подозрение; и все же своей неудачей он оказал благотворнейшее влияние на ход событий.

Случай этот стоил Хэйлу жизни, а Вашингтону – ценных сведений, которыми, как думали, Хэйл располагал в момент ареста; в связи с этим американский главнокомандующий убедился в необходимости создать секретную службу, более тщательно организованную и способную давать менее обескураживающие результаты. Для организации бюро секретной службы первоначально намечался Джон-Морин Скотт, но по причинам, до сих пор не установленным, он был отрешен от этой должности еще до того, как закончил работу. После него вашингтонские власти возложили эту задачу на майора Бенджамина Толмеджа из 2-го полка легких драгун.

Толмедж, Натан Хэйл, его брат Инок и Роберт Таунсенд в 1773 году были однокурсниками в Йеле. Вполне возможно поэтому, что на выбор Толмеджа и, в дальнейшем, на еще более важное назначение Таунсенда повлияли сентиментальные соображения. Однокурсники Хэйла, надо полагать, были потрясены и всего больше возмущены жестоким обращением начальника британской военной полиции Каннингема с их товарищем. Возможно, что Толмедж сам просил, чтобы ему доверили организацию шпионажа поближе к Нью-Йорку.

Ясно, что он имел опыта не больше, чем Хэйл, но способность к разведывательным действиям, проявленная им позднее, и наличие тех инстинктов, которые у Хэйла отсутствовали, в основном явились одной из счастливых предпосылок удачи, без которой не была выиграна ни одна война.

Когда армейский майор переводится на работу в разведку, всегда можно предположить, что его перебросили из-за неважного вида, какой он имеет на лошади, или по неспособности командовать пехотным батальоном. Но когда во время войны гражданское лицо занимает ответственный пост в системе военного шпионажа, то более чем вероятно, что этот человек проверил свои возможности, заглянул в свою совесть и лишь после этого настойчиво потребовал назначения на этот пост.

Крупнейший сотрудник Бенджамина Толмеджа Роберт Таунсенд из Ойстер-Бэй (Устричной бухты), штат Нью-Йорк, дополняет список американских национальных героев еще одним именем, хотя оно мало известно и мало чтимо в самих Соединенных Штатах в наши дни. Однако в свое время Таунсенд был выдающейся фигурой американской секретной службы. По некоторым данным, он был избран лично генералом Вашингтоном; твердо установлено, что он снискал и сохранил доверие и благодарность главнокомандующего.

Когда Вашингтон предложил Таунсенду и Толмеджу взять на себя организацию и руководство секретной службой в Нью-Йорке, он этим, в сущности, просил их поставить на карту свою жизнь в борьбе против англичан, против опасного и мстительного контршпионажа ториев, и это – на все время войны. Гавань Нью-Йорка по своему расположению являлась идеальной базой для воинских сил короля Георга. И Вашингтону, и любому наблюдательному повстанцу, вроде Таунсенда, было ясно, что остров Манхэттен, служащий базой сильного флота, блокирующего побережье и прикрывающего линии сообщения и снабжения, при постоянном притоке пополнения, орудий и боеприпасов является тем укрепленным пунктом, который последним перейдет из английских рук в руки Тринадцати колоний.

Шпионаж в такой близости к штабу, осложненный к тому же необычайной сложностью переправки донесений через линию фронта, был нелегкой задачей, для выполнения которой требовался многоопытный специалист, искушенный в работе и прошедший школу европейской разведки. Но Вашингтон не имел такого агента; к счастью, как оказалось, он и не нуждался в нем. Он имел Роберта Таунсенда, который, в свою очередь, располагал преданными и изобретательными друзьями.

Авраам Вудхолл, Остин Ро и Колеб Брустер с Толмеджем во главе являлись звеньями „цепи“, как сам Вашингтон назвал это содружество людей, столь добросовестно выполнявших его приказы. Вначале эти звенья цепи, крепко скованной и не ослабевавшей до тех пор, пока не была завоевана независимость Америки, маскировались кличкой „Сэмюэль Калпер“. Но после того как импровизированная система шпионажа доказала свою гибкость и силу, способы общения и конспирации были усовершенствованы. Вудхолл стал подписываться „Сэмюэль Калпер-старший“, а Таунсенд – „Калпер-младший“. До самого конца борьбы с англичанами майор – в дальнейшем полковник – Толмедж был известен как „мистер Джон Болтон“.

Таунсенд и Вудхолл были молоды, наделены воображением, богатством, занимали видное положение в обществе и представляли собой идеальную „ударную часть“, которую можно было бросить в район, наводненный ториями и перебежчиками. Таунсенд, имея дом в Ойстер-Бэй, жил в Нью-Йорке; он целиком „ушел в торговлю“ как владелец универсального магазина, служившего официальным прикрытием и заодно являвшегося первоклассным магнитом для клиентов-англичан, у которых можно было искусно выуживать нужные сведения.

Молодой Вудхолл жил в своем доме в Сетокете тихо и замкнуто, не вызывая ни в ком подозрений. Шифрованные сообщения, составляемые Таунсендом, передавались Вудхоллу через Остина Ро, который в области связи был тем же, кем был Таунсенд в области шпионажа, с той лишь разницей, что подвергался большему риску. Система „цепочки“ требовала, чтобы он, имея при себе уличающие документы, проводил бо?льшую часть времени на британской стороне фронта. Старинные документы (преимущественно счета на фураж) свидетельствуют, что он ездил на одной из лошадей генерала Вашингтона и держал ее в конюшне города Нью-Йорка.

Наилучшей маскировкой Ро было его незаурядное искусство верховой езды. В период революции имя его было достаточно известно; но в нем и в его товарищах никто и отдаленно не подозревал тайных агентов Вашингтона. Ро выезжал в любую погоду и, отправляясь из центра Нью-Йорка по проселочным дорогам Лонг-Айленда, часто навещал дом Таунсенда в Ойстер-Бэй и пробирался дальше, в Сетокет, где останавливался у Авраама Вудхолла. О подлинной цели этих верховых прогулок англичане даже не догадывались.

Немедленно по получении донесений из Нью-Йорка Вудхолл спешил на северный берег Лонг-Айленда, где на веревке было развешено белье. Черная юбка и несколько платков составляли удобный код. Это было „четвертое звено цепи“ – Калеб Брустер. Неустрашимый лодочник переправлялся на своем суденышке через узкий пролив с одной стороны Лонг-Айленда на другую и вывешивал черную юбку, чтобы дать знать о своем прибытии. Условный порядок развески платков указывал, где причалила его лодка.

Брустер – иногда ему помогал Натаниель Раглз, тоже агент секретной службы, – переправлял шифрованные сообщения от Таунсенда к Ро и далее к Вудхоллу, в Коннектикут, где их дожидался Толмедж, а тот немедленно переправлял их генералу Вашингтону.

В дальнейшем Таунсенд постарался обезопасить себя, Ро и других сотрудников, прибегнув к симпатическим чернилам и сложному коду. Первый грубый код секретных агентов оказался неудобным; составили новый, который врагам гораздо труднее было расшифровать. Не стоит забывать, что противостоящая „молодым американцам“ английская служба имела огромный опыт по перехвату и расшифровке секретных донесений своих противников.

Генерал Вашингтон отдал строгий приказ передавать донесения „Калперов“ без всякой задержки. И только один раз Бенджамин Толмедж рискнул не выполнить этот приказ, в результате чего в Северной Америке народился, можно сказать, систематический военный контршпионаж.

Английские войска оккупировали Ойстер-Бэй, английские офицеры расположились на постой в доме Таунсенда. Поздним вечером в конце августа 1780 года британский полковник Симкоу, находясь в доме самого энергичного из шпионов Вашингтона, пригласил к ужину своего гостя, которого звали Андре. Сара Таунсенд (младшая сестра Роберта) наблюдала за подачей ужина и, как увидим дальше, подала мысль об информации, в которой особенно нуждалась американская армия.

Сара видела, как вошел незнакомец и положил на буфет Таунсенда письмо. Это письмо, как она заметила, было адресовано „Джону Андерсону“; позже она видела, как Андре вскрыл и прочел письмо, адресованное Андерсону, и положил его в карман. Затем она подслушала разговор Андре и Симкоу об американской твердыне Уэст-Пойнте, где хранилось много военных материалов, включая и материалы, полученные от знаменитого шпиона и литератора Бомарше через подставную фирму „Родерик Орталез и K°“, и склады, заключавшие почти все запасы американской армии.

Сара Таунсенд, подозрения которой все усиливались, сделалась агентом секретной службы генерала Вашингтона. На следующее утро она уговорила влюбчивого британского капитана Даниеля Юнга послать курьера в Нью-Йорк для закупки провизии на ужин в честь полковника Симкоу. Курьер повез записку Сары к ее брату Роберту, в ней она сообщала об Андре и „Андерсоне“ и о том, что она подслушала о британских замыслах насчет Уэст-Пойнта. Как только британский курьер передал Роберту Таунсенду сообщение Сары, звенья шпионской цепи туго натянулись. Вскоре Остин Ро, покинув Нью-Йорк, скакал по заросшему кустарником Лонг-Айленду, Вудхолл следил за черной юбкой, Брустер поднял парус, и предостережение Сары дошло до Бенджамина Толмеджа. И как раз перед получением сообщения из „ойстер-бэйского филиала“ Толмеджу вручили письмо генерала Бенедикта Арнольда, в котором комендант Уэст-Пойнта сообщал, что его друг Джон Андерсен, возможно, попадет в район действий Толмеджа. Не зная местности, Андерсон требовал, чтобы ему дали для охраны драгун. Здесь мы должны еще раз похвалить Вашингтона и исключительную конспиративность секретной службы Таунсенда, ибо Бенедикт Арнольд, офицер высокого ранга и высокой репутации, ничего не знал о роли Толмеджа как пятого звена невидимой цепи.

Майор Джон Андре направлялся в штаб Арнольда, когда Толмедж, нарушая приказы, задержал отправку последнего сообщения Роберта Таунсенда, вскрыл его и прочел. Причина, побудившая его так поступить, не установлена даже блестящими исследованиями Мортона Пендпакера. В донесении Таунсенда Толмедж встретил то же имя – Джон Андерсон. Он прочел сообщение Сары Раунзенд о беседе Андре (или Андерсона) с полковником Симкоу, где указывалось, как важно для британской армии захватить Уэст-Пойнт.

Толмедж проявил изумительную инициативу. Он превратился из шпиона в контрразведчика, он решил выследить и преследовать британского майора, который теперь должен был находиться за фронтом американских войск в качестве шпиона. Но Андре, как мы знаем, уже успел пробраться в Уэст-Пойнт, где Арнольд снабдил его планом укреплений и другими документами, включая расчет атакующих сил, необходимых для взятия крепости.

С той минуты как прелестная Сара Таунсенд уговорила капитана Юнга разрешить ей прибегнуть к услугам британского курьера, счастье Андре пошло на убыль. Британский военный шлюп „Коршун“, на котором Андре плыл вверх по Гудзону, был обстрелян американской береговой батареей и вынужден был повернуть назад. В это время, 21 и 22 сентября, Андре совещался с изменником Арнольдом. Убедившись, что он отрезан от „Коршуна“ и должен пробираться по суше к британским аванпостам, Андре взял у Арнольда пропуск и спрятал в своем сапоге уличающие документы, написанные рукой Арнольда.

Во время оккупации Филадельфии англичанами даровитый Андре играл главные роли в полковых спектаклях, которые, наряду с водкой и женщинами, составляли основное развлечение английского гарнизона. Рассчитывая, по-видимому, на то, что даже армия мятежников не повесит любителя-актера, майор Андре, перед тем как покинуть Арнольда, переоделся, вопреки категорическому приказу сэра Генри Клинтона, в штатское и таким образом стал не просто тайным делегатом для ведения переговоров, а шпионом.

Трое американских милиционеров, то есть ополченцев, задержали Андре в 9 часов утра 23 сентября вблизи Тарритауна, почти на виду у британских войск. Майор предложил им крупную сумму золотом, если его проведут к ближайшему английскому аванпосту. Это лишь усилило их подозрения, и они отвели пленника прямо к подполковнику Джону Джеймсону, командиру Второго полка легких драгун. Каким образом Андре удалось уговорить кавалерийского командира отправить его обратно к Бенедикту Арнольду в Уэст-Пойнт, остается невыясненным: актер Андре, наверное, провел свою игру весьма убедительно. И он успел бы удрать, как удрал сам Арнольд, если бы Толмедж и американская секретная служба не помешали ему в этом.

В тот вечер Толмедж вернулся в лагерь Джеймсона. Услышав о пленнике и о том, что он назвал себя Джоном Андерсоном, подозрительно настроенный Толмедж, вспомнив донесение Таунсенда, занялся розыском. Не раскрывая всего, что он знал, и того, как он узнал, Толмедж настаивал на отдаче приказа о задержании пленника в пути в Уэст-Пойнту и возвращении его обратно. Джеймсон с неохотой согласился на это, но отказался отозвать курьера, отправленного к Арнольду с сообщением об аресте „Андерсена“.

Благодаря такому промаху Джеймсона Арнольд оказался своевременно предупрежденным. Андре же был отдан под суд и повешен.

Роберт Таунсенд, послав предупреждение Толмеджу о личности и вероятной миссии „Андерсона“, боялся, по-видимому, предательства, как возмездия за казнь столь популярного майора Андре. Он закрыл свой магазин в Нью-Йорке на три недели. Счета говорят о том, что за это время он потратил 500 фунтов стерлингов. Главная бухгалтерская книга, которую тщательно вел сам Вашингтон, показывает, что между 1775 и 1781 годами американский главнокомандующий израсходовал всего лишь 17 617 долларов на свою шпионскую организацию; платежи заносились в книгу как выдачи «безымянным лицам“, чтобы не раскрывать их имен.

Таким образом, израсходованные Таунсендом 500 фунтов стерлингов представляли большую сумму по сравнению с общей суммой расходов Вашингтона на секретную службу. И мы можем допустить, что он тратил деньги из собственных средств, что среди людей, работавших с ним, были и такие, которые могли выдать его англичанам, хотя бы как горячего патриота; наконец, что в израсходованную им сумму были включены деньги, потраченные на „заботу“ о наиболее сомнительных из этих людей в виде подарков, отступных или прямых взяток.

В одном из писем „Калпера“, посланном на восемнадцатый день после казни Андре, указывается, что Роберт Таунсенд покинул свой пост в Нью-Йорке тотчас же после ареста английского шпиона, но до вынесения приговора и приведения его в исполнение.

За исключением генерала Вашингтона, все лица, связанные с таунсендовской цепочкой секретной службы, прожили лет по пятьдесят (а иные и больше) после начала Американской революции. Известно, что Вашингтон в бытность свою президентом навестил своих бывших секретных агентов, обитавших на Лонг-Айленде. Он высоко ценил точные сведения, которые ему доставляли во время войны, и решил, что никто из них не должен пострадать за это. Поэтому все документы, относящиеся к их деятельности и к работе других преданных ему шпионов, были опечатаны. Прошло больше столетия, пока личности таинственных „Калперов“, Старшего и Младшего, не были окончательно установлены».[220]

Тайная война между Англией и США велась и в Европе. В 1776 г. в качестве посла Американской республики в Париж прибыл Бенджамин Франклин. Для того чтобы оказать давление на Людовика XVI с целью вовлечь Францию в войну с Англией, Франклин использовал старинное соперничество Франции и Англии, а также симпатии передовых элементов французского общества к Америке. Секретарем первого американского посольства был Эдуард Банкрофт, как позже выяснилось, тайный шпион английского правительства. В качестве его оппонента-контрразведчика выступал член Конгресса от Виргинии публицист Артур Ли.

«Под маской любознательности и преданности своему служебному долгу Банкрофт узнавал от Франклина все, что тому было известно; и все, что Банкрофт узнавал от Франклина, немедленно передавалось в Англию, лорду Уэймуту или лорду Саффолку. Франклин, которому французы доверяли, сам того не сознавая, выуживал у них секретные сведения, которые передавались прямо в Лондон. Нередко эти секреты так и не попадали в Америку, ибо Банкрофт перехватывал и задерживал депеши.

О проницательности Артура Ли как борца со шпионажем можно судить по тому, что он первый распознал в Банкрофте шпиона на службе у британского правительства. Свои опасения Ли изложил самому Франклину и, что еще важнее, представил доказательства. Банкрофт неоднократно ездил в Лондон и каждый раз присутствовал там на секретных собраниях тайного совета короля. Эти сведения Артур Ли получил от своего брата Вильяма, исключительное положение которого в Англии давало ему много преимуществ в занятии импровизированной контрразведкой. Уильям Ли был не только удачливым торговцем табаком – в 1773–1774 годы он был одним из двух шерифов (начальников полиции) Лондона. <…>

Но Франклин знать ничего не хотел. <…> Эдуард Банкрофт был его старинный друг и преданный ученик, а великие люди питают нежную привязанность к своим ученикам. Самого Ли стали третировать как подозрительного смутьяна; бранили за то, что ныне может быть названо исторической прозорливостью. Безграничное доверие Франклина являлось той ширмой, в которой Банкрофт нуждался; негодование Франклина, как видно, сильно связывало братьев Ли. Банкрофт, для которого шпионаж был средством обогащения, стал ориентироваться на другую профессию. Как всякий прирожденный заговорщик, он обладал инстинктом азартного игрока и всегда был занят подготовкой какой-нибудь выгодной спекуляции. По-видимому, Франклин не замечал и не осуждал этих явных уклонений от занятий медицинской наукой и от государственных дел.

Король Георг III питал отвращение к биржевой игре. Узнав о неизлечимой тяге Банкрофта к спекуляции и забвению им интересов войны, Георг стал обвинять его в том, что он пренебрегает честью родины. „Этот человек – шпион-двойник, – восклицал Георг III. – Если он приехал в Лондон, чтобы продавать американские секреты Франклина, то вполне может вернуться во Францию с грузом английского товара!“

Банкрофт всегда передавал в Париж кучу сведений о передвижениях английских войск и флота и о намерениях британского правительства. Это были материалы, состряпанные его британскими хозяевами, они казались очень важными, но, как правило, представляли собой фальшивые или настолько устаревшие данные, что использование их не могло принести Англии никакого вреда. Такую маскировку предложили в Лондоне джентльмены, которым были известны ум и честность Франклина и которые опасались, что „добрый и тихий“ Банкрофт не попадал бы под подозрение и не совершал поездок зря. Недоверие Франклина, стоило ему только зародиться, могло бы навсегда положить конец афере Банкрофта. Франция и Англия, правда, еще не находились в состоянии войны, но французские власти легко могли найти предлог для высылки Банкрофта из страны

Мы видим, таким образом, что Георг III, по меньшей мере в делах секретной службы, не был тем слепым и сварливым старым деспотом, каким его изображали противники. Банкрофт действительно был шпионом-двойником, но эту ситуацию создали собственные министры Георга. Чтобы уверить американцев в том, что Банкрофт как секретный агент работает в их пользу, британский министр даже приказал арестовать его за шпионаж. После этого американский Конгресс согласился платить доктору жалованье за его „опасную“ работу».[221]

Летом 1777 г. военное положение Тринадцати колоний было близко к катастрофе, и американские колонисты уже готовились заключить с Англией мир. За англичанами и американцами внимательно наблюдали люди французского министра иностранных дел Вержена, который придавал большое значение ходу переговоров о мире. Для того чтобы быть в курсе последних новостей, произвели вербовку владельца дома, в котором во Франции проживал Франклин. Именно агент и сообщил Вержену о возможном заключении мира в 1778 г., что грозило Франции потерей вест-индских колоний. В итоге в феврале 1778 г. американцы заключили с французами два договора – о союзе и о торговле.

Положение Англии еще больше осложнилось, когда Екатерина II объявила о вооруженном нейтралитете, к которому присоединились Голландия, Дания и Швеция, готовые вступить с Англией в конфликт, если английский флот нападет на их торговые суда.

* * *

Смута, охватившая значительную часть Российской империи в 1773–1775 гг. и выявившая недостаточно своевременное реагирование на назревающие волнения и недовольства, послужила толчком для совершенствования полиции. Городская полиция существовала в столицах, губернских и крупных уездных городах. В столицах и губернских городах во главе полиции стояли обер-полицмейстеры, в уездных городах – городничие (впоследствии полицмейстеры), подчинявшиеся местным властям. В 1782 г. был издан «Устав благочиния», по которому в городах создавались специализированные административно-полицейские органы – управы благочиния. Согласно Табели о рангах, для служащих городской полиции вводились специальные звания; определялись также условия их продвижения по службе.

В 1777 г. егерские команды пехотных полков свели в шесть отдельных батальонов, а в 1785 г. батальоны развернули в егерские корпуса 4-батальонного состава. К 1788 г. таковых насчитывалось уже девять: Белорусский, Бугский, Екатеринославский, Кавказский, Кубанский, Лифляндский, Таврический, Финляндский, Эстляндский. При штурме крепости Измаил в 1790 г. 526 лучших стрелков надежно прикрыли огнем штурмовые колонны русских войск, переходящие через крепостной ров.

Специфика боевых действий егерей диктовала особые условия их комплектования и подготовки: в егеря отбирали кандидатов ростом не выше пяти аршин двух вершков (165 см), самых проворных и здоровых. Упор в обучении делался на индивидуальную подготовку, умение действовать самостоятельно в рассыпном строю на флангах и в тылу противника, точную прицельную, а порой и снайперскую стрельбу. Мы полагаем, что егеря выполняли определенную внутреннюю функцию и формировались как некий профессиональный противовес гвардии. Возглавляли их преданные императрице генералы и офицеры, как правило, далекие от придворных интриг; боевая подготовка егерей была на несколько порядков выше, чем подготовка абсолютного числа «сибаритствующих» гвардейцев.

В связи с сохраняющейся военной угрозой со стороны Турции в 1787 г. императрица, по инициативе князя Потемкина, приняла решение восстановить казачество на южных рубежах Российской империи. Войско должно было нести постоянную сторожевую службу, охраняя границу от нападений горцев. В феврале 1788 г. (уже в ходе начавшейся в 1787 г. очередной русско-турецкой войны) генерал-аншеф А. В. Суворов в торжественной обстановке вручил старшинам Войска Верных запорожцев С. Белому, А. Головатому и З. Чепиге войсковое знамя, а также штандарты, отобранные при ликвидации Запорожской Сечи. В 1790 г. Войско Верных запорожцев переименовали в Черноморское казачье войско, принявшее участие в русско-турецкой войне 1787–1792 гг. (штурм острова Березань, штурм Измаила). По окончании войны войску была выделена территория на левом берегу Кубани.

* * *

Во Франции в 1789 г. политическая обстановка обострилась до предела: зимой и весной восстания произошли в Марселе, Тулоне и Орлеане, в апреле – в Сент-Антуанском предместье Париже. И хотя все эти выступления удалось подавить при помощи правительственных войск, власть короля покачнулась. В июле Национальное собрание объявило себя Учредительным собранием – высшим представительным и законодательным органом страны. Людовик XVI начал подготовку к его разгону, но двор не сумел сохранить приготовления в секрете. В результате 14 июля парижане штурмом взяли Бастилию, мрачную крепость-тюрьму, символ абсолютизма. Двадцать шестого августа 1789 г. Учредительное собрание приняло Декларацию прав человека и гражданина. Старому строю, основанному на сословных привилегиях и произволе королевской власти, были противопоставлены неотчуждаемость естественных прав человека и равенство всех перед законом.

Однако принятие Декларации не означало наступление «лучших времен» – Франция на долгие годы была ввергнута в пучину гражданской войны, в ходе которой от репрессий, голода, болезней, бандитизма и прочих спутников смутного времени погибло не менее миллиона человек.

* * *

На западных границах России ситуация обострялась. Пруссия старалась воспользоваться войнами империи Екатерины в борьбе с Турцией и Швецией и распространить свое влияние на Польшу, а значительная часть шляхты жаждала освободиться от российской зависимости. В 1790 г. Польша заключила союз с Пруссией, которая с помощью своей агентуры влияния постоянно провоцировала Чрезвычайный сейм на разрыв с Россией. В мае 1791 г. сеймом был принят «Правительственный закон» (Конституция), который заложил основы для преобразования конфедеративной страны в государство с сильной центральной властью. Однако ограничение сословных привилегий вызвало неудовольствие у части магнатов и шляхты, создавших в мае 1792 г. Тарговицкую конфедерацию.

Король Станислав Август Понятовский объявил конфедератов мятежниками и приказал разогнать их. В ответ Екатерина II, не желавшая усиления Речи Посполитой, поддержав конфедератов, отдала распоряжение своим войскам войти в Польшу и Литву. В 1792 г. началась русско-польская война, в которой западные соседи не оказали полякам, ни военной, ни политической помощи. Большинство прусских войск на тот момент были заняты в боевых действиях против революционной Франции. Двенадцатого января 1773 г. была подписана Конвенция о втором разделе Польши. К России отошла значительная часть Западной Белоруссии и Украины, Пруссия получила Гданьск и Торунь, почти всю Великую Польшу, а также часть Мазовии и Краковского воеводства.

Польские патриоты не смирились и организовывали тайные общества, готовя новое всеобщее восстание и надеясь на помощь революционной Франции. Предводителем заговорщиков был избран генерал Тадеуш Костюшко, в 1776–1784 гг. участник американской Войны за независимость. Существует версия, что Екатерина намеренно не препятствовала подготовке восстания с тем, чтобы использовать его в качестве повода к окончательной ликвидации польского государства.

Двенадцатого марта 1794 г. в Пултуске генерал Антон Мадалинский отказался подчиниться решению о роспуске своей кавалерийской бригады и поднял мятеж. Двадцать четвертого марта в Кракове был опубликован Акт восстания, и Костюшко провозглашен диктатором. Лозунгом восстания стало восстановление независимой Речи Посполитой в границах 1772 г. В апреле восстания произошли в Варшаве и Вильно; к маю повстанцы установили контроль над большей частью Речи Посполитой.

«После продолжительного путешествия, – писала Евгения Вечесловова, очевидец событий, – в апреле 1794 года мы приехали в Варшаву <…>. 17 апреля в три часа ночи мы были пробуждены необыкновенным шумом на улице. Одевшись наскоро, мы обе подошли к окну. В это время пламя зажженного вблизи нас дома русского посланника Игельштрома осветило толпы вооруженных людей, бежавших по улицам. <…> Выгнанные из дому мужем хозяйки, офицером польских гусар, мы не имели бы никакой надежды на спасение, если бы живший в этом доме стекольщик, прусский подданный, не укрыл нас у себя в чулане. <…>

Здесь мы пробыли три дня, пока прошли первые порывы ярости поляков, и тогда наш избавитель, не смея скрывать нас далее в городе, наполненном шпионами-евреями, уговорил нас отдаться в плен полякам; но, для большей безопасности, советовал мне, как иностранке, идти впереди с детьми и кричать по-польски, что я англичанка. При выходе нашем на улицу мы были поражены ужасной картиной; грязные улицы были загромождены мертвыми телами, буйные толпы поляков кричали: „руби москалей!“».[222]

Под влиянием Великой французской революции радикально настроенная часть повстанцев сформировала группу польских якобинцев, которые пытались развернуть в Польше революционный террор. Девятого мая и 28 июня они спровоцировали в Варшаве беспорядки, во время которых происходили казни участников Тарговицкой конфедерации. В итоге экстремизм якобинцев оттолкнул от восставших многих умеренно настроенных поляков.

Австрия, Пруссия и Россия решили подавить восстание, и летом 1794 г. начались активные боевые действия. (При этом польское восстание оттянуло на себя значительную часть прусских войск и облегчило положение революционной Франции.) В начале сентября на театр военных действий прибыл 10-тысячный корпус генерал-аншефа А. В. Суворова; 26 октября (6 ноября) его войска штурмов взяли Варшаву.

Тринадцатого (24) октября 1795 г. между Россией, Австрией и Пруссией была подписана Конвенция о третьем разделе Польши. К России отошли земли к востоку от Буга и линии Немиров – Гродно – Неман; к Австрии – Сандомирское, Краковское, Люблинское воеводства, а также часть Мазовецкого, Подляшского, Холмского и Брест-Литовского воеводств; к Пруссии – бо?льшая часть Мазовецкого воеводства с Варшавой, часть Трокского, Подляшского и Равского воеводств.

И наконец в 1797 г., уже после смерти Екатерины, между Россией, Австрией и Пруссией была подписана заключительная конвенция этой серии, утвердившая раздел Речи Посполитой и ликвидировавшая остатки польской государственности.

В конце жизни Екатерина II намеревалась передать трон напрямую внуку Александру Павловичу, минуя своего сына, наследника престола. Опасность лишиться короны для Павла становилась все более реальной. Спасла его болезнь императрицы и ее внезапная кончина.

Шестого ноября 1796 г. Павел I стал российским императором. По мнению некоторых очевидцев последних минут жизни императрицы, ее манифест о назначении наследником Александра был передан Павлу его сторонниками и незамедлительно уничтожен. Затем он приказал своей гвардии прибыть в Петербург. В составе гатчинской гвардии состояло шесть номерных пехотных батальонов (два гренадерских и четыре мушкетерских), егерская рота, один артиллерийский батальон и три кавалерийских полка (жандармский, драгунский и гусарский) общей численностью около 2000 человек. Личный состав этих подразделений был распределен по полкам лейб-гвардии с сохранением чинов. Срок службы для рядовых гатчинских гвардейцев сокращался до пятнадцати лет.

«Маленькое „гатчинское войско“, своего рода потешные, было протестом против екатерининской гвардии и ее порядков. Суровые и „отчетливые“ гатчинские службисты, „фрунтовики“, составляли решительный контраст с изнеженными сибаритами, щеголями и мотами „зубовских“ времен, лишь для проформы числившимися в полках и проводившими время в кутежах и повесничестве».[223]

Для гвардейских господ офицеров павловские реформы оказались болезненны еще и потому, что нижние чины из дворян, состоявшие при полках, но находившиеся в длительных отпусках, были уволены. Запись дворянских недорослей в гвардию «с пеленок» отменили: начинать служить в войсках дети дворян могли не ранее шестнадцати лет в звании юнкера.

Численность гвардии при Павле I значительно возросла. В 1796 г. сформировали два отдельных батальона лейб-гвардии – Егерский и Артиллерийский (на базе бомбардирской роты Преображенского полка), а в 1798 г. – два новых кавалерийских полка. На основе Донской и Чугуевской команд создан лейб-гвардии Казачий, а на основе лейб-гусарского эскадрона – лейб-гвардии Гусарский полки. Эти части уже не составляли Собственный Его Величества конвой и несли службу по охране царя и членов его семьи наравне с полками старой гвардии. В 1799 г. к гвардии причислили Лейб-Уральскую сотню и Кавалергардский корпус. Последний имел статус гвардии Великого магистра Ордена Святого Иоанна Иерусалимского (Мальтийского ордена). В нем полагалось иметь около двухсот дворян из числа членов ордена.

Император стремился к искоренению порядков ненавистного ему предыдущего царствования. «Павловская муштра имела до некоторой степени положительное воспитательное значение. Она сильно подтянула блестящую, но распущенную армию, особенно же гвардию конца царствования Екатерины. Щеголям и сибаритам, манкировавшим своими обязанностями, смотревшими на службу как на приятную синекуру, <…> было дано понять (и почувствовать), что служба есть прежде всего служба. <…> Порядок, отчетливость и „единообразие“ всюду были наведены образцовые. Ослабевшая струна была подтянута… и перетянута».[224]

За четыре с половиной года Павел уволил со службы семь фельдмаршалов (среди них М. Ф. Каменский, П. А. Румянцев, А. В. Суворов), 333 генерала, 2261 офицера. Общее число уволенных и ушедших из гвардии и армии в отставку генералов и офицеров достигало 12 тысяч человек.[225] «Из 132 офицеров, – писал полковник Н. А. Саблуков, – бывших в Конном полку в 1796 году, всего двое (я и еще один) остались в нем до кончины Павла Петровича. То же самое, если не хуже, было и в других полках, где тирания Аракчеева и других гатчинцев менее сдерживалась, чем у нас».[226]

При всем этом кардинального качественного изменения облика гвардии не произошло. Даже «разбавленная» гатчинцами лейб-гвардия не стала, как это было при Петре I, опорой трона и коллективным помощником государя. «В данном случае результат не должен был оказаться удачным – даже в отношении личной безопасности реформатора. Гатчинский элемент, вместо того чтобы одержать верх над непокорной частью, куда его ввели, <…> наоборот, в ней совершенно растворился, усвоив себе привычки этой обособленной среды и послужив только к пробуждению в ней, путем реакции, стремлений к порицанию правительства, дремавших до тех пор при спокойных условиях существования, посвященного удовольствиям».[227]

Реформы Павла I – проводимые радикально и зачастую деспотично, не всегда адекватные требованиям времени – породили крайнее недовольство в дворянской среде. Среди российской военной и служилой элиты в Петербурге, Москве и в провинции стали возникать кружки лиц, недовольных императором. В 1797 г., вероятно в силу завышенного самомнения и недопонимания Павлом системы безопасности, были ликвидированы управы благочиния. Это затрудняло розыск лиц, подозреваемых в преступлениях, и беглых преступников, а также снижало участие общей полиции в мероприятиях по обеспечению царской безопасности.

Первый «звонок» для государя прозвучал еще в августе 1797 г., когда части гвардии окружили Павловск и были готовы взбунтоваться. Тогда переворот не произошел только по причине отсутствия у гвардейцев лидера, способного немедленно взойти на престол.

С 12 апреля 1794 г. Тайная экспедиция возглавлялась обер-секретарем А. С. Макаровым. Первейшей задачей чиновников экспедиции был сбор сведений (слухи, доносы, подслушанные и спровоцированные разговоры) по поводу нововведений императора и надзор за лицами, вызвавшими неудовольствие государя. Один из чиновников Сената, Д. Б. Мертваго, писал:

«Время это было самое ужасное. Государь был на многих в подозрении. Тайная канцелярия была занята делами более Вотчинной; знатных сановников почти ежедневно отставляли от службы и ссылали на житье в деревни. Государь занялся делами церковными, преследовал раскольников, разбирал основание их секты, многих брали в Тайную экспедицию, брили им бороды, били и отправляли на поселение. Словом, ежедневный ужас. Начальник мой (генерал-прокурор Обольянинов. – Авт.) стал инквизитором, все шло через него. Сердце болело, слушая шепоты, и рад бы не знать того, что рассказывают».[228]

К концу правления Павла I арестованных, сосланных и находящихся под надзором государственных преступников насчитывалось около семисот человек.

Следует отметить, что в среде российского военного и служилого дворянства сопротивление политике Павла Петровича осуществлялось в основном в форме антиправительственных разговоров. Но иногда это сопротивление принимало организованные конспиративные формы. Наиболее известными являются так называемые Дрогобужское и Смоленское дела. В ходе следствия по этим делам, проводимым в 1798 г. Ф. И. Линденером, было установлено, что в Смоленской и ряде соседних губерний имеет место дворянский заговор. Во главе заговора находился А. М. Каховский, в прошлом адъютант А. В. Суворова, брат по матери А. П. Ермолова и двоюродный брат Д. В. Давыдова. По воспоминаниям Ермолова, Каховский в 1796 г. предлагал Суворову, пользовавшемуся безграничным уважением как у солдат, так и у офицеров, взбунтовать войска против Павла I:

«Однажды, говоря об императоре Павле, он сказал Суворову: „Удивляюсь вам, граф, как вы, боготворимый войсками, имея такое влияние на умы русских, в то время как близ вас находится столько войск, соглашаетесь повиноваться Павлу?“ Суворов подпрыгнул и перекрестил рот Каховскому. „Молчи, молчи, – сказал он, – не могу. Кровь сограждан!“».[229]

Однако порядки, насаждаемые в русской армии Павлом I, все же вызывали резкую критику со стороны Суворова, который продолжал воспитывать солдат по-своему. Он не раз язвительно говорил: «Косой не колоть, буклей не палить, пудрой не стрелять». Или другое: «Пудра не порох, букля не пушка, коса не тесак, и я не немец, а природный русак». Эти слова, переданные императору «доброжелателями» фельдмаршала, вызвали гнев, и 6 февраля 1797 г. Суворов был уволен в отставку без права ношения мундира. В апреле он прибыл в свое имение Губерния возле белорусского городка Кобрин. Но уже в мае Суворова отправили в другое имение – село Кончанское Боровичского уезда Новгородской губернии. Приказ о новой ссылке привез коллежский асессор Тайной экспедиции А. Н. Николаев. После отъезда Суворова приглашенные им на жительство в Кобрин офицеры (18 человек) были Николаевым арестованы и затем посажены в Киеве в крепость.

По-прежнему опасаясь фельдмаршала, Павел I приказал генерал-прокурору А. Б. Куракину установить за ним негласное наблюдение. Первоначально надзор за Суворовым был возложен на боровичского городничего А. Л. Вындомского, который сумел отказаться, сославшись на болезнь и занятость. После этого в Кончанское был направлен А. Н. Николаев, получивший специальную секретную инструкцию. В инструкции говорилось:

«О письменном его самого [Суворова] и находящихся при нем производстве наблюдать наиприлежнейше, в чем оно состоять будет, через кого именно и где; а особливо иметь в неусыпной бдительности пересылку писем, в дом его присылаемых, какими бы то путями не было».[230]

Корреспонденция Суворова перлюстрировалась, ему не позволялось выезжать далее десяти километров от села, обо всех его посетителях докладывалось. Для наблюдения за домом князя Николаев получил от Боровичского земского исправника двух испытанных «в исправности и в расторопности» солдат боровичской Штатной команды. Были также задействованы соседи Суворова по имению – помещики Ф. М. Мантуров и А. Ф. Сабуров, секретные агенты.

После отказа Суворова возглавить выступление против Павла I Каховский отбыл в свое имение Смоляничи в Смоленской губернии, где начал создание разветвленной подпольной офицерской организации. Всего в ее рядах в 1797–1798 гг. насчитывалось около ста человек, от поручика до полковника; связи имелись в Москве, Калуге, Орле, Дорогобуже, Несвиже, Петербурге. Отличием этой организации было отсутствие в ее рядах претендента на престол. По сути, это был первый «низовой» заговор, участники которого не были связаны с верхушкой петербургской знати. Но покровительство заговорщикам из Петербурга оказывалось, и не без участия руководства Тайной экспедиции.

Целью заговорщиков было устранение Павла I с престола путем вооруженного восстания воинских частей (Петербургский драгунский, 4-й артиллерийский, легкоконный полк В. Д. Давыдова и др.) или убийство императора.

Линденер писал:

«…Они совещались на Государеву смерть, а еще ясно доказывает, что они злое намерение имели, и к произведению его в действие единого случая недоставало, что еще более подтверждает Каховский – тем, что он отдавал свое имение Потемкину (который был согласен лично убить Павла I), и отсюда видно, что совершение злодейского намерения, ежели б оно удалось, он имел бы надежду на приобретение другого имения, и, следовательно, он уже имел предмет такой надежде!»[231]

Заговорщики соблюдали конспирацию: все руководители имели вымышленные имена (например: Каховский – «Молчанов», полковник Петр Дехтерев – «Гладкий» и др.). Переписка осуществлялась с использованием кодовых наименований, и в ходе следствия не все клички удалось расшифровать.

У заговорщиков хватало сочувствующих. Например, в 1798 г. надворный советник Е. Б. Фукс уговаривал свидетелей изменить показания в пользу арестованных офицеров. Линденер позже получил из Петербурга указания уничтожить все материалы по Дрогобужскому делу. Да и наказания для большинства арестованных были на удивление мягкими. Обер-секретарь Тайной экспедиции Макаров после переворота стал в 1801 г. членом Комиссии по пересмотру прежних уголовных дел. А Егор Фукс не только не был наказан, но и получил повышение в звании, став статским советником.

В 1798 г. Россия вступила во Вторую антифранцузскую коалицию: Австрия, Великобритания, Неаполитанское королевство, Турция. При ведении войны в Европе существовала реальная опасность распространения французами в русских войсках брошюр революционного содержания. В апреле 1798 г. Павел I предписал выдавать иностранцам паспорта на въезд в Россию только после получения его личного разрешения (в июле – августе паспорта на въезд в Россию получили всего 14 человек). Одновременно за иностранцами, находившимися в России, было усилено наблюдение; за проявление сочувствия к Французской революции иностранцев немедленно высылали за границу. Была введена строжайшая цензура: любое произведение, содержание которого касалось событий Французской революции, не допускалось к изданию. Все печатные произведения такого характера, уже вышедшие в свет, изымались из продажи и в большинстве случаев уничтожались.

В январе 1799 г. Фукс был направлен в Северную Италию в корпус генерал-лейтенанта А. Г. Розенберга в качестве специального агента Тайной экспедиции для осуществления негласного надзора за офицерами, которых верховное командование подозревало в вольнодумстве. При этом официально он числился на службе в Коллегии иностранных дел.

«В особом ордере, выданном перед отправлением, ему поручалось „сделать точное и строжайшее наблюдение неприметным образом об офицерах <…> в каких они подлинно связях, мнениях и сношениях, и не имеют ли какого-либо действия иностранные противные внушения и соблазнительные книги…“

По прибытии в русскую заграничную армию Фукс немедленно приступил к своим обязанностям. В начале февраля уже сообщил в экспедицию о том, что „по содержанию данной мне инструкции употребил немедленно все возможные способы для разведывания об образе мыслей италийского корпуса и о поведении офицеров“.

В марте 1799 года сфера деятельности Фукса была расширена, и ему было предложено „делать наблюдения и замечания и в прочих корпусах российских“».[232]

В Италии Фукс был назначен начальником походной канцелярии Суворова, который по настоянию Англии и Австрии принял командование союзными войсками в апреле 1799 г. Фукс регулярно пересылал в Петербург копии писем полководца и информировал свое начальство обо всех его встречах с генералами и офицерами, в том числе с союзниками. Однако никаких компрометирующих сведений, способных вызвать неудовольствие императора, Фукс не сообщал. Напротив, он докладывал, что в армии все обстоит благополучно и признаков революционной пропаганды не замечается, солдаты и офицеры воюют успешно. Зато союзное австрийское командование было подвергнуто резкой критике за «великое нерадение о нашем продовольствии» и нежелание австрийцев предоставлять истинные данные о численности своих войск и их потерях.[233]

Павел, несомненно, понимал, что его жизнь находится под угрозой, но при этом продолжал менять руководителей политической полицией. Должность генерал-прокурора Правительствующего Сената, руководившего деятельностью Тайной экспедиции, в его правление занимали четыре человека: А. Б. Куракин (04.12.1796–06.08.1798), П. В. Лопухин (06.08.1798–07.07.1799), А. А. Беклешов (07.08.1799–02.02.1800) и П. Х. Обольянинов (02.02.1800–16.03.1801). Все, кроме Обольянинова, попали в опалу. Обер-полицмейстеров Санкт-Петербурга за четыре с половиной года сменилось шестеро: Е. М. Чулков (1796–1797 гг.), Н. Ф. Муравьев (1797–1798 гг.), В. И. Лисаневич (1798–1800 гг.), А. М. Рачинский (май – октябрь 1800 г.), Г. К. Зильбергарниш (октябрь – ноябрь 1800 г.) и А. А. Аплечеев (1800–1801 гг.).

Меры по обеспечению безопасности были усилены. В девять часов вечера на всех больших улицах Петербурга устанавливались заставы, не пропускавшие никого, кроме врачей и акушерок. В 1796 г. началось строительство Михайловского замка. Царские резиденции не были приспособлены для обороны при серьезном вооруженном нападении, поэтому идеей строительства замка-крепости Павел был обременен давно (работа над проектом началась еще при жизни Екатерины). В инженерном отношении это творение Баженова и Бренна представляло собой совершенный специальный объект (Павел сам рисовал эскизы, объясняя, что именно он хотел видеть). Резиденция создавалась с учетом всех требований фортификации: окруженный рвом, замок мог выдержать длительную осаду и противостоять артиллерийскому обстрелу.

«В Михайловском замке было три основных караула. Во внутреннем дворе – „большая кордегардия“, в которой стояла рота одного из гвардейских полков по очереди. На первом этаже дворца, в овальной комнате у парадной лестницы, дежурили 30 человек во главе с офицером, наряжаемые только от Преображенского полка, шефом которого был сам император. И рядом с императорскими покоями, в караульной комнате, постоянно находился один из взводов Конно гвардейского полка под командой офицера. Во дворце также были определены посты, занимаемые часовыми из этих караулов. Кроме того, в императорской библиотеке дежурили камер-гусары, и для них рядом была предусмотрена небольшая комната».[234]

За три месяца до покушения, 6 декабря 1800 г., Павел учредил Тайную полицейскую экспедицию при петербургском военном губернаторе,[235] которым тогда был граф Пален. В секретной инструкции, утвержденной императором и имевшей наименование «Учреждение Тайной полицейской экспедиции», в частности, говорилось:

«Тайная полицейская экспедиция обнимает все предметы, деяния и речи, клонящиеся к разрушению самодержавной власти и безопасности правления. Как-то: словесные или письменные возмущения, заговоры, дерзкие или возжигательные речи, измены, тайные скопища <…>. Тайная полицейская экспедиция обнимает все предметы, относящиеся к здравию государя, его императорской фамилии, к безопасности его самодержавия…».[236]

Во главе экспедиции стоял начальник, назначаемый императором по представлению военного губернатора, остальные сотрудники назначались непосредственно военным губернатором. Первым начальником экспедиции стал надворный советник Иван Гагельстром, который передавал все добытые сведения Палену «для донесения императору». Надзор за иностранцами в Петербурге осуществляла специальная агентурная сеть, состоявшая из лиц, служивших приехавшим иностранцам, и созданная по прусскому образцу. Эта сеть имела форму цеховой корпорации и называлась Сообщество лон-лакеев.

Секретная агентура действовала не только в столице, но и в других губерниях. «Из краткой выписки о расходах на эту агентуру в 1800 году мы узнаем, что в штате московской конторы экспедиции состояло несколько таких агентов: корнет Семигилевич, получающий 400 рублей в год, майор Чернов с тем же жалованьем и ряд агентов, получавших деньги на выполнение отдельных заданий конторы: Дельсоль, переводчик московской полиции, „люди, при Несловском и Ясинском находящиеся, получающие до десяти рублей за доставление об них сведения“. В этой же „выписке“ имеется один пункт о расходах, „по особо порученным от Его Императорского Величества секретным делам касательно некоторых людей по разным губерниям“, за которыми, несомненно, скрывалась и секретная агентура московской конторы».[237]

Однако надежной опоры в людях, без которых самые прочные укрепления ничего не стоят, император не нашел. Даже Пален, которому по должности подчинялась столичная полиция и Тайная полицейская экспедиция и который ежедневно докладывал государю полицейские сводки, был одним из руководителей заговора! Кроме Палена, в заговоре состояли дежурный адъютант императора А. В. Аргамаков, а также несколько генералов. В их числе командиры гвардейских полков: Преображенского – П. А. Талызин, Семеновского – Л. И. Депрерадович, Кавалергардского – Ф. П. Уваров. В группу заговорщиков входили свыше пятидесяти офицеров гвардии. Заговор был организован в интересах и с согласия наследника престола Александра Павловича.

Несмотря на то что противники Павла не проводили агитации среди нижних чинов гвардии и ограничили участие в заговоре гражданских лиц, об их нелегальной деятельности в столице стало известно. Как писал Я. И. де Санглен, вечером 11 марта о скором убийстве царя ему сообщил извозчик!

По воспоминаниям современников, командир лейб-гвардии Гусарского полка А. С. Кологривов, комендант Михайловского замка генерал-адъютант Н. О. Котлубицкий и полковник Н. А Саблуков, командир эскадрона конногвардейцев, несшего внутренний караул в замке, о заговоре знали, но никаких мер для его предотвращения не предприняли. Можно сказать, что в Санкт-Петербурге имели место два заговора: один (с целью устранения императора) составили конкретные лица, а во втором – «заговоре молчания» – состояли практически все недовольные государем жители столицы. Единственным, кто предупредил Павла о перевороте, был генерал-прокурор П. Х. Обольянинов.

В начале марта 1801 г. император предпринял попытку возвратить из ссылки преданных ему А. А. Аракчеева и Ф. И. Линденера, но письма Павла были перехвачены Паленом и… предъявлены императору, как «фальшивка». Депеши были отправлены вторично, но Пален отдал секретный приказ задержать Аракчеева и Линденера у городской заставы.

Усиливавшиеся подозрения государя и возможность репрессий вынудили заговорщиков перенести дату выступления с 15 (день смерти Юлия Цезаря) на 11 марта. В этот день для несения главного караула в Михайловском замке был назначен 3-й батальон Семеновского полка, шефом которого состоял цесаревич Александр.

Охрану царской резиденции несли четыре караула. Главный караул – рота Семеновского полка под командованием капитана Пайкера – располагался в кордегардии у парадной лестницы. Вспомогательный караул из тридцати солдат Преображенского полка под начальством поручика С. Н. Марина размещался во внутренних помещениях первого этажа. Перед кабинетом императора несли службу 30 конногвардейцев под командованием полковника Н. А. Саблукова. Охрану помещений императрицы Марии Федоровны осуществлял караул из тридцати семеновцев под командованием поручика А. Волкова. Проникнуть в замок, окруженный рвом с водой, можно было только по подъемным мостам. В ночное время доступ в него был разрешен только узкому кругу доверенных лиц. Однако заговорщикам, принадлежавшим к руководству гвардии и полиции, эти меры безопасности были хорошо известны.

После состоявшегося днем 11 марта военного парада Пален (как военный губернатор) приказал всем гвардейским офицерам собраться у него и после часового ожидания передал им слова, якобы сказанные Павлом I:

– Государь поручил мне вам передать, что он в высшей степени недоволен вашей службой. Каждый день, при всевозможных обстоятельствах, он замечает с вашей стороны небрежность, леность, нерадение к его приказам и общее отсутствие усердия, которых он не может терпеть далее. И вот мне приказано вам объявить, что если вы совершенно не измените своего поведения, он вас направит в такое место, где и костей ваших не сыщут. Идите по домам и старайтесь в будущем служить лучше.[238]

По нашему мнению, эти слова – элемент психологической обработки гвардейцев. Под их влиянием офицеры, участвовавшие в заговоре, еще более укрепились в намерении свергнуть императора, а неосведомленные задумались о своей дальнейшей судьбе. Наши предположения основаны на том, что во время парада Павел не высказал никакого неудовольствия, а ведь он не упускал случая устроить серьезный разнос подчиненным.

По распоряжению Константина Павловича, шефа Конной гвардии, не участвовавший в заговоре полковник Саблуков был назначен дежурным по полку и, следовательно, в этот день не мог исполнять обязанностей начальника внутреннего караула, на который заступил его эскадрон. Когда Саблуков явился с докладом в Михайловский дворец, Павел повелел ему снять караул с поста и вести в казармы, заявив, что он недоволен полком и намерен отправить его в провинцию, а эскадрон Саблукова – в Царское Село. Нести охрану у дверей кабинета государь поручил двум невооруженным лакеям. Собственноручное устранение караула во главе с офицером, по мнению современников, готовым исполнить свой долг до конца, имеет два объяснения: 1) интриги заговорщиков, внушивших Павлу мысль о «ненадежности» полка, 2) жизненный фатализм самого императора.

В трех оставшихся караулах заговорщики не имели опоры только в карауле императрицы, но по воле Павла дверь, ведущая из его спальни в покои супруги, была забаррикадирована. В этом историки также усматривают происки заговорщиков. Начальник главного караула капитан Пайкер, переведенный в семеновцы из гатчинцев, был Павлу верен, но два поручика из его роты участвовали в заговоре. Командир преображенцев поручик Марин, также состоявший в заговоре, включил в состав своего караула екатерининских гренадеров. Пароль для входа в Михайловский замок мятежникам был известен, а дежурный адъютант А. В. Аргамаков имел право на доклад императору в любое время. Доступ в замок осуществлялся через Малые ворота, для чего перед ними опускали подъемный мост. Командир лейб-гвардии Измайловского полка генерал П. Ф. Малютин в заговоре не участвовал и в ночь переворота был нейтрализован самым простым способом: в компании нескольких мятежников он усиленно боролся с «Ивашкой Хмельницким». Сторонник Павла I командир лейб-гвардии Гусарского полка генерал А. С. Кологривов был посажен Паленом под арест.

В ночь с 11 на 12 марта 1801 г. Михайловский замок окружил батальон Преображенского полка во главе с генералом П. А. Талызиным. Солдатам объявили, что они прибыли на защиту императора. Несколько позже подошел батальон Семеновского полка под командованием генерала Л. И. Депрерадовича. Однако эти подразделения не понадобились. Высокопоставленные заговорщики без шума проникли во дворец через Малые ворота и, поднявшись по черной лестнице, оказались в покоях императора. Взломав дверь в спальню, они убили Павла. Другие мятежники нейтрализовали внутреннюю охрану. По свидетельству проживавших в Михайловском дворце фрейлин, двери их комнат в ночь переворота были заперты снаружи. Александр Павлович, выйдя к окружавшим дворец войскам, объявил, что Павел скончался от «апоплексического удара» и что сам он пойдет «по стопам Екатерины», после чего срочно отбыл в Зимний дворец.

Привести войска к присяге новому императору оказалось непросто: многие солдаты и офицеры гвардейских полков отказывались повиноваться Александру, не веря в смерть Павла. Верных присяге гвардейцев смогли убедить, только продемонстрировав им покойного государя.

«Безмолвные шеренги плачущих гренадер, молча колеблющиеся линии штыков в роковое утро 12 марта 1801 г. являются одной из самых сильных по своему трагизму картин в истории русской армии».[239] Обращаясь к полковнику Саблукову, великий князь Константин сказал:

– Мой друг… после всего, что произошло, мой брат может царствовать, если ему угодно, но если когда-нибудь престол должен будет перейти ко мне, я, конечно, от него откажусь.[240]

Через 24 года это станет причиной очередного политического кризиса с участием российской гвардии.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.402. Запросов К БД/Cache: 3 / 1