Военное государство отличается от обычного не военными, а штатскими. Военное государство не признаёт автономности личности, право (пусть даже в виде идеи полицейского государства), согласно лишь на приказ как абсолютный произвол.

Россию часто характеризовали как страну рабов и господ. К сожалению, реально это страна генералов и солдат. Никакого рабства в России не было и нет. Рабом сочли военного. Ошибка понятная: солдаты, как и рабы, бесправны и живут не по своей воле и не по праву, а по приказу. Однако, есть существенная разница: рабы не воюют. Ещё ни одна империя не создавалась армией, состоящей из рабов. Российская империя — не исключение. Не рабами царя были её жители, не холопами, не верноподданными, а военнобязанными. Здесь — качественное отличие России от Руси, которая была разной в разные века, но никогда не была военизированной державой. Здесь — качественное родство России со Спартой, с имерией ацтеков, с Оттоманской Портой и прочими людскими полчищами, в которых главное было не национальность и вера, а желание завоевать и готовность выполнить приказ.

За рубежом первым поделил государства на военные и промышленные Герберт Спенсер (1820–1903) в своих «Основаниях социологии» (1896):

«Современные Дагомея и Россия, а также древние Перу, Египет и Спарта — в социальной системе этих стран жизнь, свобода и имущество гражданина принадлежат государству, целью которого является война».

Можно было бы упомянуть ещё и Пруссию — во всяком случае, немецкие историки Герхард Риттер и Вилфред фон Бредов считали, что прусский милитаризм кладет в основу политики интересы армии, а не государства в целом, военные отношения и военные ценности проникают в гражданское общество.

Спенсер все страны разделил на производящие и воюющие (промышленные и воинственные). Он прилагал к обществу метафору дарвинизма: борьба за существование может вестись через попытку уничтожить другого, а может — через попытку сотрудничества с другим. Спенсер не был социалистом, он был ярым противником социализма, но он был последователем Огюста Конта и считал, что налицо прогресс — появляются промышленные страны. Впрочем, одно то, что Спенсер выделял Спарту и Россию как страны милитаристские, показывает, что он не считал все страны вообще воинственными.

Милитаристское сознание первым делом пытается замаскироваться. Скрыть свой милитаризм можно двумя способами: объявив себя мирной страной или объявив все страны милитаристскими. Российская власть любит утверждать, что она — ещё не более всех военная, не более всех нарушает права человека. Такая маскировка возможна, потому что с точки зрения миротворческой все страны и древнего, и современного мира являются обществами насилия, более того — милитаризованными. США, классическая не милитаристская страна, воюют постоянно. Неправда же милитаристской маскировки в том, что есть качественная разница между милитаризмом как целью существования всего государства и сохранением войны в качестве политического средства. Это прежде всего выражается в качестве жизни граждан того или иного государства, а качество жизни при этом начинается со смысла жизни.

Можно сравнить страну-армию с человеком, проанализировав её, к примеру, с точки зрения "большой пятёрки" — психологической классификации, которая делит человека на пять основных уровней.

Во-первых, в стране-армии высший уровень человека тот, где он определяет смысл своего существования, "царственная ипостась". В стране армии этот уровень присвоен коллективным руководством. Цель существования человека определяет не человек, а система, ориентированная на войну. (Главнокомандующие, военные пропагандисты, штабы и т. п. являются лишь проявлениями этой безличной системы). В таком государстве существует представление о том, что жизнь каждого определяется некоей "общей идеей", "национальной идеей", и в эту идею непременно включается военная агрессия.

В стране-армии цель существования человека — не его существование, а существование страны. В нормальном обществе индивид не подчинён государству и права индивида защищены от посягательств государства

В стране-армии искусственно насаждается единство мировоззрения. Поощряется лояльность к начальству (такая, чтобы преобладала над лояльностью к семье и правде), конформизм, готовность к самопожертвованию.

Во-вторых, в милитаристском обществе прогностическая, разумная способность целиком подчинена страху. Милитаризм боится, милитаристский ум всю поступающую к нему информацию деформирует, оценивая с одной точки зрения — как угрозу. В быту человек с такой психологией называется параноиком, конспирофобом. Что бы ни происходило, во всём он видит заговор против себя, угрозу своему существованию. Нормальные пророки пророчествовали о разном, но прежде всего о спасении и наказании за маловерие в высшую силу. Милитаризм всегда пророчествует об одном: о неизбежности гибели, о спасении через нападение, о том, что надо полагаться лишь на себя. Это крайнее, патологическое выражение "болезни эксперта" (когда психиатр во всех видит сумасшедших, прокурор убеждён, что все — преступники). Именно этот аспект милитаризма побудил Дж. Маркса обыграть два значения слова «интеллект» ("интеллидженс") в английском языке — «разумность» и «разведка», заметив, что "армейский интеллект" есть противоречие по определению.

В-третьих, милатаризм подменяет совесть, способность человека выстраивать этические системы для взаимодействия людей. Суд упраздняется, остаётся трибунал, то есть личный произвол, нацеленный не на восстановление мира, а на уничтожение того, кто не слушается приказа. Это антиправо, оберегающее прежде всего произвол приказа. В стране-армии приказ, в нормальной стране — право. В первой что не разрешено, то запрещено, во второй — разрешено всё, что не запрещено.

Четвёртая «ипостась» человека — миротворческая. Это вовсе не обязательно пацифизм, это прежде всего сама способность (и желание) налаживать отношения с другими, быть сыном, братом, коллегой, мужем, другом, соседом. Нормальная страна основана на самоуправлении и самоорганизации снизу. Страна-армия запрещает самоорганизацию, она предельно централизована. Поэтому же в ней власть не избирается, а тяготеет к передаче по наследству, — как и в армии передача власти осуществляется не через выборы, а через назначение как замену наследства.

Пятая сторона человеческой личности — творческая, производящая, способность работать для достижения тех целей, которые ставят первые четыре ипостаси — осмысленности, разумности, справедливости, мира. Работа, конечно, и в милитаристском государстве остаётся насущной необходимостью. Более того: жизнь сводится к работе, работа становится оправданием существования и прикрывает милитаризм. Ведь булочник и в милитаристском государстве делает те же булки, что в нормальном. Стреляет меньшинство. Тем не менее, совесть подсказывает, что булки в воюющем государстве имеют несколько иной смысл. Булки, религия, спорт, педагогика…

Спенсер относил религию к особенностям «государства-армии», но речь, несомненно, должна идти о том, что милитаризм проявляется в религиозных формах, инфицируя веру. Христианство бывает и милитаристским, и нормальным. В обычном обществе могут существовать религии, обладающие всеми чертами милитаризма, хотя и не обладающие реальной властью и оружием.

Идеи Спенсера развил американский социолог Гарольд Лэссвил (1902–1978) в своей статье 1941 г. «Государство-гарнизон». Главным, конечно, является вопрос о том, как отличить милитаризм от «обычной» армии. Вполне возможно, что ответа и не существует — с точки зрения пацифизма, любая ориентация на убийство, в том числе, ради «обороны общества», продуцирует милитаризм. На практике различие достаточно очевидно: американский историк милитаризм Альфред Вагтс считал, что «армия, устроенная так, что служит не целям подготовки к возможной войне, а интересам военных, является по своей сути милитаристской».

Милитарист всегда подчёркивает качественное отличие — в лучшую сторону — своей империи от иных. Нехорошие китайцы и французы вели с Китаем опиумную войну, а Россия — не вела. Правда, Россия во время второй опиумной войны «получила» от Китая Приамурье и Приморье за противостояние Франции и Англии. Но разве можно сравнивать человека, который подобрал кошелёк, оброненный во время ограбления, с грабителем? Правда, Англия и Франция уже давно ничем от Китая не пользуются, а оброненные Приамурье и Приморье — наши по сей день. Как и Воловьи Лужки.

Россия так же отличается от большинства стран Востока и Запада как раковая опухоль от здорового организма. Это опасно деформированная страна. Во всех западных странах говорят не «государство» (т. е. нечто, принадлежащее государю, царю), а «состояние» — «state» на английском. Одно и то же слово обозначает государство и сословие. Английский словарь Вебстера определяет государство как "политически организованный народ ("тело людей" — "body of people"). В короткий период между отменой крепостной права и революцией, когда Россия начала не формально, а реально приходить в нормальное состояние, Владимир Соловьёв дал схожее определение: "Общественное тело с постоянною организациею, заключающее в себе полноту положительных прав, или единую верховную власть, называется государством". Государство есть политическое измерение общества. В современной России остаётся взгляд и на политику как на исключительное занятие государя — того, кто сидит на царском стульчике и распоряжается "государевыми людишками", армией, в которую зачислены все от мала до велика обитатели "государства".

Обычный милитаризм — то есть, существование страны с армией, предназначенной как для обороны, так и для возможных завоеваний — можно сравнить с ногтём, который отрастили так, чтобы использовать в качестве орудия или даже оружия. Ноготь, у корня своего живой, живой там, где он соприкасается с плотью, переходит в мертвенно-белесую острую пластину. Некоторые искусники таким ногтём пользуются, как отвёрткой. Рассказывают легенды о людях, способных убить остро заточенным ногтём, чиркнув им по сонной артерии.

Всё это обычный милитаризм. Между милитаризмом и пацифизмом нет промежуточных стадий, тут "либо/либо", просто обычные люди считают «милитаризмом» некое «чрезмерное» развитие армии, не подозревая, что любая армия уже по определению "через меру" человеческого.

Военный же народ похож на ноготь, который съеден грибком. Им, кстати, уже и воевать невозможно — после определённой стадии ноготь становится, с одной стороны, похожим на копыто, с другой стороны — он становится рыхлым. При этом отравляется весь организм, и его лечить очень трудно (например, массаж не показан тем, кто болен грибком). Народ, который сориентировался на войну как состояние духа и плоти, превращается в рыхлую массу, лишённую права, частной собственности, договорных отношений, личного начала.

В этом различие между "новым средневековьем", которое в начале ХХ века пытались противопоставить «массе», и реально состоявшимся в России. Речь шла о том, что безликость следует преодолевать через корпоративизм, солидаризм, создание самоуправляющихся общин ("коммуна" после 1917 года старались не употреблять). Подразумевалось, что корпорация есть союз личностей, которые договариваются между собой. То "новое средневековье", которое восторжествовало в России после 1990 года (и которое похоже на гитлеризм) есть торжество безличного, аморфного. Не могут договариваться те, кто не имеет лица. Они лишь сливаются, и этот слив есть не спасение от "восстания масс", а деградация этих самых масс до низшего уровня.

"Восстание масс", которое так пугало интеллектуалов, обернулось абсолютно нормальным приобщением вчерашних крестьян к просвещению, грамотности и культуре. Через это приобщение прошли и сами интеллектуалы либо их предки двумя-тремя столетиями ранее. Просвещение и есть единственный способ преображения «массы» (которая не промышленной революцией создана, которая и в Средневековье была) в союз личностей, и все нападки на просвещение есть проявление вульгарного снобизма, то есть именно остатков безликости в сознании.

* * *

Военная страна так же отличается от страны милитаризованной как блондинка от крашеной блондинки. Япония, например, накануне Второй мировой войны была крайне милитаризована — наращивание вооружений, патриотическое воспитание молодёжи. В России же такого милитаристского воспитания не было. В нём не было нужды. Военная страна сильна системным подходом, а не случайными внешними признаками милитаризма.

Материальный костяк военный страны — отсутствие собственности (которая вся принадлежит стране как целому, хотя оформление, конечно, может быть разное).

Политический костяк военной страны — отсутствие власти, она заменена приказом. Замечательно в России первоначально назывались ведомства, они же министерства — «приказы». "Власть" обращена внутрь, она подразумевает какое-то единство и обратную связь. «Приказ» подразумевает механический натиск наружу.

Духовный костяк военной страны — миф о завоевании. Дело не в том, что сама страна создана завоеванием. Все страны созданы завоеванием, потому что не бывает мирных переселений целых народов. Скорее, миф о завоевании есть миф о мире. Завоевали и прочно сидят на завоёванном, живут в нём мирно, наслаждаясь плодами завоевания.

Миф о завоевании есть миф о том, что стране грозит завоевание и единственное, что её спасает, есть постоянная война. Парадоксальным образом, России никогда завоевание не грозило. Завоевание грозило Руси, она и была завоёвана, хотя и не оккупирована. Россия же и не завоевала землю, на которой существует, и не была освобождена, она просто — подобно Крыму, Казанскому царству — обломок Улуса Джучи. Самостоятельность пришла к ней как ноге, отвалившейся от гниющего тела. В отличие и от Улуса Джучи, и от Казани, и от Крыма Россия изначально, ещё находясь в составе Улуса как "Московское княжество", была склонна к паранойе и, борясь с мнимыми угрозами, активно завоёвывала соседей. Страх быть завоёванной привёл к тому, что все социальные и культурные механизмы постепенно были «заточены» под завоевание. Более всего это проявилось в аннулировании личной свободы даже в том её понимании, которая свойственна была средневековым странам, включая Улус Джучи, Русь и т. п. Миф о том, что русское самодержавие — наследие Золотой Орды, это просто клевета на Золотую Орду, которая была достаточно традиционным патриархальным обществом, не предполагавшим ни абсолютного произвола верховного правителя, ни вечного трепета перед возможностью завоевания.

Алексей Толстой, наиболее ярко писавший о том, что российский деспотизм — наследие Орды, отречение от собственно русской традиции, в письме 26.3.1869 г. заметил и различие между Ордой и Россией:

"Не было надобности уничтожать свободу, чтобы покорить татар. Не стоило уничтожать менее сильный деспотизм, чтобы заместить его более сильным. Собирание русской земли! Собирать — хорошо, но надо знать, что собирать? Горсточка земли лучше огромной кучи…"

Приказ, команда вместо власти есть фундамент антиправового государства. Право несовместимо с войной, и само включение войны в горизонт права есть показатель того, что общество начинает путь к освобождению от войны. Право требует почтения к судье, почтения, которое основано на авторитете закона, а не собственно судьи. Ричард Уортман, исследовавший попытки судебных реформ в России, резюмировал:

"Благоговейное отношение к судебной власти на Западе, да и во многих примитивных обществах, было совершенно несвойственно России… В России безраздельно преобладали военные интересы, и российское дворянство разделяло военный склад мышления правителей. Поэтому в России не было, в отличие от Западной Европы, ни мощной традиции юридического обучения и образования, ни корпораций привилегированных, а зачастую влиятельных судей" (11).

Следует заметить, что и на Востоке, прежде всего, в исламских странах, судья и право пользовались статусом, в России неслыханным, почти сакральным и немногим уступающим власти светского верховного правителя. Возможно, антиисламисткие настроения в России подпитывались ужасом перед жизнью "по шариату" — закону, независимому от произвола самодержца.

Российские самодержцы Нового времени ориентировались на немецкий идеал Rechtsstaat, осуществлённый в Пруссии: государство монархическое, управляемое через бюрократию, действующую по данным ей монархом законам. Однако, эта ориентация была блефом. Пруссия вовсе не была военным государством, русский миф о прусском милитаризме есть типичная проекция вовне своей проблемы. Русские самодержцы не желали ограничивать себя законом, пусть даже составленным ими самими. Им не нужна была бюрократия, которая бы ориентировалась на закон, а не на монаршую волю. Уортман замечал, что все жалобы русских императоров на чиновничий произвол, на несоблюдение законов — парадоксальны, ибо менее всего императоры хотели, чтобы закон стал выше произвола. Их личного произвола. Мотивация — военная: "Единство государства, его оборона оставались главными задачами, делавшими необходимой сильную и неограниченную исполнительную власть… Советский режим, мобилизовавший население на борьбу против классовых врагов… придал новую силу… антилегалистским установкам" (Уортман, 23).

Советский период показывает, как смена формы не затрагивает военного содержания. Марксизм был понят как описание войны классов, и в ходе этой войны Россия, обороняясь от завоевания буржуями, должна завоевать весь мир в единое "человечье общежитье".

Российские реформы 1861 года, как и революции 1905 и 1917 годов, были проявлением не воли общества к свободу и закону, а недовольства неудачами в войне — с Англией, Японией и Германией соответственно. "Александр II встал на путь освободительных реформ не в силу своих убеждений, а как военный человек, осознавший уроки Восточной войны", — писала историк Л.Захарова (Захарова, 2006). Совершенно естественно, что все эти реформы заканчивались в тот момент, когда армия восстанавливала — или страна решала, что армия восстановила — свою боеспособность. Армия — вот объект и субъект реформ, армия-народ и народ-армия.

Миф о том, что России угрожает завоевание, был соединён с мифом о русском царе как воине и завоевателе. Ричард Уортман, исследовавший символику русской монархии, писал:

"Преобладание исполнительной власти отражало ещё более влиятельный этос господства, выраженный и воплощённый в мифе, в нарративе завоевания. Этот нарратив отождествлял монарха с иноземными источниками суверенитета и изображал его фигурой, превосходящей всех подданных в добродетели и героическом подвижничестве. Каждый монарх, взойдя на трон, создавал собственный сценарий мифа, который, в соответствии с культурной идиомой эпохи, драматизировал его удалённость, а следовательно, и превосходство над подвластным ему народом. Император, мало того что считался помазанником Божиим, представал творцом прогресса, приверженным общему благу" (Уортман, 2004, 24).

На Западе правовые государства возникали в результате мифа о свержении: боясь низложения, короли соглашались с автономией судов и с обеспечением права собственности. Взамен монарх получил быстрый экономический рост в стране. В России угроза свержения отрицалась, утверждалось, что русский народ отвергает либеральные идеи и боготворит своего царя. Что верно — пока царь успешен как воитель, иначе его ждёт участь Николая II. "Это был этос, отличавший российское самодержавие не только от западных монархий, но и от японской, которая приспособилась к европейским юридическим и конституционным формам с целью усилить и модернизировать монархическое государство" (Уортман, 2004, 25).

Монархия в России не собиралась себя усиливать, она собиралась оборонять Россию до завоевания всех соседних земель и земель, соседствующих с соседними. Отсюда поразительная извращённость мышления, когда "огромный размер" страны выставляется как причина единодержавия и централизации. "В таком разобщении и рассеянии централизация властей представляется необходимостью", — писал Победоносцев в 1960-е (Цит. Уортман, 2004, с. 29). В реальном мире и по нормальной логике, именно огромный размер страны требует децентрализации власти.

К президентам наблюдения Уортмана тоже относятся.

Ко крестьянам то же. Современные исследователи часто критикуют жалостливый миф XIX столетия о несчастном забитом крестьянстве России, подчёркивая, что у крестьян был «мир» — община, которая создавала вполне надёжное правовое и экономическое пространство. Проблема не в том, что «мир» не мог сопротивляться дворянскому произволу; не так часто случались Салтычихи. Проблема в том, что русское крестьянство было прежде всего — как и русское дворянство — военным сословием. Оно завоёвывало новые земли, оно их осваивало. Русские Платоны не размышляли о бытии, они- Платоны Каратаевы, завоёвывавшие бытие. Судьба крестьянина в России подобна судьбе янычара в Оттоманской Порте, но ведь янычаров как-то не принято считать только жертвами.

Русское «отвращение к труду», лень, «обломовщина» есть нормальное для солдата состояние. Ратный труд несовместим с трудолюбием. Штольц — штатский, Обломов — военный. Если бы началась война, Обломов был бы генералом почище Ермолова. Недаром Лесков создал в «Левше» миф о генерале Платове, который без войны был способен только лежать на «досадной укушетке». Обломовский диван и есть та укушетка. Нормативный русский — Илья Муромец, треть века лежащий на печи, а потом разносящий на клочки окружающий мир и опять опускающийся на печь.

Похожие книги из библиотеки

Асы нелегальной разведки

Кто-то из видных деятелей культуры однажды сказал, что артист не может стать в одночасье разведчиком, но каждый разведчик обязательно должен быть артистом. В истории советской и российской разведки известны разведчики, которые были и послами чужих стран в чужих странах, и бизнесменами, и гангстерами, и просто уличными продавцами, как, скажем, «молочница» Марина Кирина на улицах Вены. Всё изложенное в книге основано исключительно на архивных документальных материалах. Разведчики-нелегалы — люди необычайной судьбы. Такими их делает специфика работы вдали от Родины, тайная жизнь под чужими именами и с фиктивными документами. В книге пойдёт речь о замечательных советских разведчиках, выполнявших в самое суровое время весьма сложные задачи в логове врага, причём всегда рискуя своей жизнью.

Як-2/Як-4 и другие ближние бомбардировщики Яковлева

Этот двухмоторный разведчик продемонстрировал на испытаниях скорость, невиданную даже для истребителей, — выше, чем у «Мессершмитта» Bf.109. За этот самолет А. С. Яковлев был награжден орденом Ленина, автомобилем ЗИС и премией в 100 тысяч рублей. Но, по отзывам летчиков, воевавших на Як-2 и Як-4, «самолет этот с трудом можно было назвать боевым. Малая бомбовая нагрузка, ненадежная работа пулеметов делали его малопригодным для боевых действий. Дефекты, выявленные еще перед войной, так и не устранили. Правда, он обладал высокой скоростью, позволявшей легко уходить от «мессеров», и довольно плохо горел в случае попадания вражеских снарядов. К концу 1941 года эти машины почти все были уничтожены…».

Почему же первый боевой самолет Яковлева стал главным провалом в карьере великого авиаконструктора? Верить ли обвинениям в «интриганстве» и «авантюризме», звучавшим в его адрес? По чьей вине великолепный скоростной разведчик, которого так не хватало нашим войскам, превратился в неудачный ближний бомбардировщик? Почему откровенно «сырая» машина был поспешно запущена в серию? И как воевали первые «яки»?

Эта книга не только отвечает на самые острые и спорные вопросы о Як-2/Як-4, но и дает профессиональный анализ других ударных самолетов Яковлева — Як-6НББ, УТ-2МВ и Як-9Б.

Противотанковая артиллерия Вермахта во Второй Мировой войне. От «дверных колотушек» до «убийц танков»

Если верить статистике, во всех сражениях Великой Отечественной, включая знаменитую Прохоровку, наши танкисты несли самые тяжелые потери отнюдь не от немецких панцеров — наиболее опасным противником были не знаменитые «Тигры», «Пантеры» и «Фердинанды», не легендарные «Штуки», не саперы и фаустники, не грозные зенитки «Ахт-Ахт», a Panzerabwehrkanonen — немецкая противотанковая артиллерия. И если в начале войны сами гитлеровцы окрестили свое 37-мм противотанковое орудие Раk 35/36 «дверной колотушкой» (фактически бесполезное против новейших КВ и «тридцатьчетверок», оно тем не менее жгло как спички БТ и Т-26), то ни 50-мм Раk 38, ни 75-мм Раk 40, ни 88-мм Раk 43, ни сверхмощное 128-мм Раk 80 пренебрежительных кличек никак не заслуживали, став настоящими «убийцами танков». Непревзойденная бронепробиваемость, лучшая в мире оптика, низкий малозаметный силуэт, великолепно подготовленные расчеты, грамотные командиры, превосходная связь и артразведка — несколько лет германская ПТО не знала себе равных, а наши противотанкисты превзошли немецких лишь в самом конце войны.

В этой книге вы найдете исчерпывающую информацию обо всех противотанковых артсистемах, состоявших на вооружении Вермахта, в том числе и трофейных, — об их достоинствах и недостатках, организации и боевом применении, поражениях и победах, а также совсекретные отчеты об их испытаниях на советских полигонах. Издание иллюстрировано эксклюзивными чертежами и фотографиями.

Минно-торпедное оружие

Что такое морские мины и торпеды? Как они устроены и каковы принципы их действия? Являются ли в настоящее время мины и торпеды таким же грозным оружием как и во времена прошедших войн?

Обо всем этом рассказывается в брошюре.

Она написана по материалам открытой отечественной и зарубежной печати, а вопросы использования и развития минно-торпедного оружия изложены по взглядам иностранных специалистов.

Адресуется книга широкому кругу читателей, особенно молодежи, готовящейся к службе в Военно-Морском Флоте СССР.