116

Военная Россия

МЕЖДУ ЛОЯЛЬНОСТЬЮ И ПРИСПОСОБЛЕНЧЕСТВОМ

МЕЖДУ ЛОЯЛЬНОСТЬЮ И ПРИСПОСОБЛЕНЧЕСТВОМ

Когда в 1972 г. Чалидзе лишили гражданства, советский представитель в ООН объяснял: "Вы же знаете, он не советский человек. Он нас предал. Он в душе не советский… он не был лоялен к Советскому Союзу" (Цит. по: Клайн Э. Московский комитет прав человека. М., 2004. С. 128).

Это — "советская лояльность". Это лояльность солдата к генералу. Это полный запрет выносить сор из избы. За стенами избы — враг, апеллировать к нему ("международному сообществу") — измена, совершённая во время боевых действий.

Верный человек может и не иметь убеждений. Это не грешно — ведь такая верность встречается, к примеру, у собак, которые не могут грешить, не будучи людьми. Такая верность есть не разумное свойство, а волевое. Это физика организма, а не метафизика. Такова супружеская верность (хотя она включает в себя не только физиологию) — включая готовность подлаживаться, готовность к симбиозу.

«Раскол, плачась на свою долю, нередко смотрит на все эти странные гонения, как на раны, которыми облегчается внутренний недуг организма. Многие это так именно и понимают и любят свои гонения, как худосочные люди любят свои раны. Раскольники, привыкнув красоваться синими рубцами настеганными на груди «древлего благочестия», кажется, не будут знать, что делать, когда заживут эти рубцы страдания. Один, самый рассудительный и дальнозоркий из рижских «отцов», слушая как-то разговоры о расширяемой понемножку свободе совести, сказал: «Ох, не зашибла б нас эта свобода больнее гонения. Против гонений-то мы обстоялись, а против свободы-то Бог знает, как стоять будем» (Лесков Н.С. Полное собрание сочинений. Т. 3. М.: Терра, 1996. С. 450).

В нормальном мире идея, что раны «облегчают» болезнь, не может появиться. Она появляется в мире, где излечить рану невозможно. Человек вынужден адаптироваться к постоянному нездоровью. Нет зубов, нет денег на протезы, и человек приучается говорить без зубов, и так приучается, что появятся зубы, так ему будет с ними трудно. Гонителям подло попрекать тех, кто «обстоялся», кто приучился жить с ранами. Однако, болезнь есть болезнь, и правда, что привычки, сложившиеся во время болезни, могут мешать после выздоровления.

Приспособление — это целый спектр поведения, поведенческих моделей, и определяется модель прежде всего отношением человека к тому, кто держит его в угнетённом состоянии. В случае болезни это может быть «весь мир», Бог, окружающие люди, сам больной.

Человек может предать себя и приспособиться, искренне и активно сотрудничая с угнетателем. Он может приспособиться как солдат Швейк — хитря, прикидываясь дурачком, юродствуя. Такое приспособление угнетателя редко устраивает. Оно опасно, ненадёжно, оно выставляет угнетателя в смешном виде, причём не всегда он может понять, как его высмеяли. Это лишь видимость приспособления, в том числе, потому что юродивый постоянно рискует жизнью: его вряд ли отдадут под суд, но убить в припадке раздражения — убьют запросто.

Похоже внешне, но полярно внутренне приспособление на манер Смердякова, хотя Смердяков, в отличие от Швейка, провоцирует раздражение. Это лакейское приспособление, это своеобразное беснование рабства, мстительное и опасное для всех — и тех, кто виноват в несчастье Смердякова, и для невиновных. Юродивый же никому не мстит и ни для кого не опасен. Лакей как раз и неспособен избавиться от лакейства, свыкся с ним. Юродивый прикидывается рабом Божьим, хотя он-то как раз освобождился через самоумаление и стал сыном Божиим.

Двусмысленное лакейство глубоко пронизывает русскую историю. Оно кажется омерзительнее, чем русское барство, но разница не так уж велика, ведь в России все — лакеи одного, кто наверху. Именно это лакейство любит щеголять своими ранами — в отличие от юродства и вообще от аскезы. В России и самые высоко сидящие люди прикидываются несчастными, бедненькими. Имперский гламур — привилегия одного-единственного. В России 2000-х годов, когда имперский гламур стали возрождать искусственно, всё-таки возродитель постоянно соскальзывал в смердяковщину и отпускал пару слов про себя как «дворового мальчишку». Бедненький. Это вызывало к верховному Смердякову симпатии многомиллионной массы смердяковых внизу. Так в Германии XIX века небольшой шрам на лице был почётной меткой аристократа: значит, дрался на дуэли. Только тут воспоминание о «дворе» указывало как раз на прямо противоположное, на нежелание драться на дуэли, на желание отомстить противнику исподтишка и не «око за око», а «смерть за царапину». Самое-то ужасное в смердяковых не то, что они убивают, а вину сваливают на других. Они могут и не убивать, но жить точно не дадут никому, начиная с себя.

Апатия — главная защитная реакция заключённых (описывал её, к примеру, Виктор Франкл, бывший в Освенциме). Вот эта апатия и есть то, что пугает более всего в жителях России. Сходство и в наличии «капо» — заключённых, повелевающих другими заключёнными. Собственно, начальников-то нет, "начальство ушли" (странный Розанов — назвать революцию "начальство ушло"). Есть самовоспроизводящийся Освенцим в отсутствие организаторов.

* * *

Борис Дубин выделил в качестве главной черты жителя России — приспособленчество. Он деликатно назвал это адаптивным, пассивным или преимущественно реактивным поведением большинства социальных групп. Люди отказываются отстаивать свои индивидуальные и групповые интересы. «Важно не достижение лучшего, примеривание к более высокому и отдалённому в пространству и времени, а страх потерять то, что есть, и редукция к более низкому, скромному, простому: «Лишь бы не было хуже» (Дубин Б. Институты, сети, ритуалы // Pro et Contra. Май-июнь 2008. С. 24). Отсюда установка на уравниловку. Дубин считает, что эта психология есть не результат опыта, что она опыту предшествует. На личном уровне — возможно, но на уровне социальном, конечно, память о репрессиях существует и поддерживается постоянными микрорепрессиями («микро» в сравнении с гражданской войной, к примеру). Он сопоставляет адаптацию как готов сокращать до минимума свои потребности «синдром узилища». («Узилище» — так Дубин переводит «asylum», термин Ирвина Гофмана).

Дубин так отвечает Ерофееву, Соколову, Архангельскому, Быкову и другим апологетам «частной жизни», якобы процветающей при диктатуре:

«Важно не смешивать… фрагментацию, защитную и опять-таки реактивную по своим функциям, с формированием и укреплением пространств частной жизни. Последнее требовало бы отстаивания и поддержания гарантированных прав на автономию приватногос уществования, не говоря уже о частной собственности, неприкосновенность которой, как убеждены россияне, им почти не гарантирована» (26).

Можно назвать нары у параши — «приватным пространством», но вонять от этого не перестанет.

Те немногие дружеские и семейные связи, которые сохраняются, в таком обществе служат не для сопротивления ему. Напротив, они — постоянная угроза: вдруг репрессии обрушатся на близких, как это неоднократно и бывало. Близкие — заложники, гарантирующие покорность человека.

В антиправовом государстве доверие деформируется. На Западе доверие властям (церковным или светским, прессе или полиции) есть результат свободного выбора человека, который правомочен договариваться с подобными себе. В России «доверие» исходит от беспомощного и бесправного человека, оно есть лишь надежда на то, что власть его пощадит или хотя бы не заметит, пройдёт мимо. «Минуй нас пуще всех печалей»… Человек не власти не доверяет, он не доверяет своей способности договориться с ближним. Власть, в итоге, и становится тоталитарной. Впрочем, ещё опаснее неумение договариваться с дальним. С ближним-то ещё какие-то связи поддерживаются. Но Дубин отмечает, что в России вовлечённость человека в «сети», подобные западным (интернет-общение), не имеет результатом общение, но лишь сплочение, в них открытости неизвестному, воспроизводится архаическая, патриархальная модель отношений, которая была и в землянке у вятичей.

И всё-таки — тюрьма или казарма? Существуют организмы, способные надолго впадат в спячку, бездействие. Часто они при этом меняют внешний вид. Россия напоминает тюрьму, но это всё же казарма. В спящем состоянии похоже — параши, нары, ворчание, разобщённость. В боевом состоянии оказывается, что носители этих качеств нацелены на уничтожение и истребление. Их ссоры между собой, следовательно, можно трактовать не как ссоры, которые вспыхивают между заключёнными, а как солдатские упражнения, составляющие и подготовку к бою, и содержание самой «жизни», ради которой бой затевается. Дерутся, чтобы победить, побеждают, чтобы драться.

Даже у диссидентов сохраняется часто лояльность как доминанта. Они обращаются прежде всего и чаще всего к власти, пишут ей письма. Эти письма могут быть возмущённые, критические, но это — всё же обращение к власти, а не к согражданам. Обращение не с призывом уйти в отставку, а с призывом покаяться. Иоанн Предтеча призывал покаяться и обратиться, а тут впору призывать покаяться и не обращаться.

* * *

Поляки доверяют лишь семье и узкому кругу самых близких друзей, не доверяют обществу и власти (Новая Польша, 10, 2007, с. 8). Русский не доверяет семье и друзьям, не доверяет и власти, но русский во власть верует, верует ханжески, обрядоверно, ворчливо, но верует. Общества русский не знает, доверяет лии нет, потому что русский не верует в сущестование общества. И справедливо: в России общества так же нет, как в казарме нет демократии.

* * *

Многие жители России не любят демократию. Они считают, что "демократы развалили", "демократы ограбили". При этом они явно не расположены обсуждать вопрос о том, каковы критерии демократичности, что такое демократия и точно ли демократия отвечает за то, что им не нравится. Ведь речь не идёт о том, что они против демократии, но за автократию или аристократию. Они и против автократии, и против аристократии. Они против любой политической идеологии и системы. Они — за армию. Военное противостоит политическому. В этом смысле, точнее было бы говорить (иногда так и говорят, но редко), что "политика развалила", "политики виноваты". Спасение — в военных. Правда, так сказать мало кто в России решится, ведь её главная военная тайна — что военное есть её главное.

Похожие книги из библиотеки

Т-26. Тяжёлая судьба лёгкого танка

Советский легкий танк Т-26, созданный как дальнейшее развитие английского «Виккерса 6-тонного», являлся уникальной боевой машиной. Во-первых, это был самый массовый советский танк 1930-х годов (изготовлено более 11000 штук), на базе которого создали рекордное количество опытных образцов (несколько десятков). Во-вторых, этот танк являлся настоящей рабочей лошадкой Красной Армии — у озера Хасан и реки Халхин-Гол, в Испании и Китае, советско-финляндской войне и польском походе 1939 года, в Великой Отечественной и войне с Японией. Т-26 поставлялся в Испанию, Китай и Турцию, а трофейные образцы состояли на вооружении вермахта, Румынии, Финляндии и Венгрии.

И несмотря на то, что конструкция Т-26 не получила дальнейшего развития после 1940 года, этот танк вошел в историю как надежная и неприхотливая боевая машина, которая своей стальной грудью вставала на защиту нашей страны в самые тяжелые моменты.

Броненосный крейсер “Адмирал Нахимов”

Имя самого знаменитого и любимого народом русского адмирала Павла Степановича Нахимова не было в почете ни у царских семей и их окружения, ни, как не парадоксально, у морских чиновников с адмиральскими погонами на плечах. Видимо, потому, что. занимая один из высочайших постов на юге России, П.С. Нахимов так никогда чиновником и не был, а всегда оставался моряком и флотоводцем. Лишь спустя тридцать лет после его гибели в его честь был назван корабль, которому и посвящен этот очерк, дополненный подлинными документами.

Легкие крейсера Японии

Базируясь на опыте Первой мировой войны, военная доктрина императорского японского флота предусматривала наличие в составе эскадр легких крейсеров с высокой скоростью хода, способных нести гидросамолеты, имеющих сильное торпедное вооружение и пригодных для использования в качестве флагманов флотилий эскадренных миноносцев.

Танковая мощь СССР часть III Золотой век

Полная история создания, совершенствования и боевого применения советского танка – с 1919 года, когда было принято решение о производстве первого из них, и до смерти Сталина. Первое издание 3-томной «Истории советского танка» Михаила Свирина стало настоящим событием в военно-исторической литературе, одним из главных бестселлеров жанра. Для нового, расширенного и исправленного и окончательного издания, фактически закрывающего тему, автор радикально переработал и дополнил свой труд эксклюзивными материалами и фотографиями из только что рассекреченных архивов.