Глав: 17 | Статей: 17
Оглавление
Известный историк и морской офицер Альфред Мэхэн подвергает глубокому анализу значительные события эпохи мореплавания, произошедшие с 1660 по 1783 год. В качестве теоретической базы он избрал наиболее успешные морские стратегии прошлого – от Древней Греции и Рима до Франции эпохи Наполеона. Мэхэн обращает пристальное внимание на тактически значимые качества каждого типа судна (галер, брандер, миноносцев), пункты сосредоточения кораблей, их боевой порядок. Перечислены также недостатки в обороне и искусстве управления флотом. В книге цитируются редчайшие документы и карты. Этот классический труд оказал сильнейшее влияние на умы государственных деятелей многих мировых держав.
Альфред Мэхэнi / Л. Игоревскийi / Олег Власовi / Литагент «Центрполиграф»i

Глава 12

Глава 12

События в Индии (1778–1781). Сюффрен отбывает из Бреста в Индию (1781). Его блестящая морская кампания в морях вокруг Индии (1782–1783)

Весьма любопытная и поучительная кампания Сюффрена в Ост-Индии, хотя сама по себе и является наиболее заметной и выдающейся операцией войны 1778–1783 годов, не смогла повлиять на исход войны в целом, но не по вине Сюффрена. Лишь в 1781 году французский двор смог направить на Восток морские силы, адекватные важности предприятия. Кроме того, обстановка на Индийском полуострове в то время была такова, что давала редкую возможность поколебать власть англичан. Хайдар Али, наиболее искусный и смелый из всех врагов, против которых до сих пор воевали англичане, правил тогда в княжестве Майсур, располагавшемся в южной части полуострова и в силу этого угрожавшего как Карнатику, так и Малабарскому берегу. Десятью годами раньше Хайдар Али в одиночку вел весьма успешную войну против вторгнувшихся иноземцев, закончившуюся заключением мирного соглашения на условиях восстановления завоеваний сторон. Теперь он был взбешен захватом Маэ. С другой стороны, против англичан выступила часть воинственных мелких княжеств, называвшихся маратхами. Они принадлежали к одному народу и поддерживали между собой непрочные связи, наподобие феодальных. Территория, населенная маратхами, со столицей Пуна (столица маратхской конфедерации, где находились пешвы – наследственные премьер-министры этого государственного образования. – Ред.) близ Бомбея, распространялась от Майсура до Ганга. Имея смежные границы и занимая центральное положение в отношении трех английских колониальных владений со столицами в Бомбее, Калькутте и Мадрасе, Хайдар Али и маратхи могли оказывать друг другу взаимную поддержку и проводить наступательные операции против общего врага. В начале войны между Англией и Францией в Пуне появился французский агент. Уоррену Гастингсу, английскому генерал– губернатору, доложили, что маратхи согласились на определенные условия и передали французам порт на Малабарском берегу. С присущей ему проворностью Гастингс немедленно решил воевать и направил отряд бенгальской армии через Джамну в Берар. Другой четырехтысячный отряд английских войск также выступил из Бомбея, но, сбившись с пути, попал в окружение и был вынужден в январе 1779 года сдаться. Эта неожиданная неудача оживила надежды и воодушевила врагов Англии. И, хотя физические потери вскоре были компенсированы существенными успехами других британских командиров, падение престижа сказывалось. Гнев Хайдара Али, вызванный захватом англичанами Маэ, усилился из-за неразумного поведения губернатора Мадраса. Видя, что англичане увязли в войне с маратхами, и узнав, что ожидается высадка французов на Коромандельский берег, Хайдар Али незаметно приготовился к войне. Летом 1780 года массы его всадников без предупреждения спустились с холмов и появились у ворот Мадраса. В сентябре отряд английских войск численностью в 3 тысячи человек был наголову разбит, а другой пятитысячный отряд спасло только поспешное отступление в Мадрас с потерей артиллерии и обоза. Не располагая силами взять Мадрас, Хайдар Али обратил свои удары на разные опорные пункты англичан, изолированные друг от друга и от столицы, используя территорию, которая теперь полностью находилась под его контролем.

Таково было состояние дел, когда в январе 1781 года у побережья появилась французская эскадра в составе 6 линейных кораблей и 3 фрегатов. Английская эскадра под командованием Хьюджеса ушла в Бомбей. Напав на Куддалур (Кудалор), Хайдар Али попросил помощи у французского коммодора графа д'Орва. Лишенному поддержки с моря и окруженному сонмом туземцев городу, казалось, суждено было пасть. Однако д'Орв отказал в помощи и вернулся в Иль-де-Франс. В то же время против Хайдара выступил один из наиболее способных английских командиров туземных войск Кут. Хайдару Али, немедленно прекратившему осаду опорных пунктов, после ряда операций, продолжавшихся все весенние месяцы, 1 июля 1781 года было навязано сражение. Поражение Хайдара восстановило власть англичан над территорией, спасло Карнатик и положило конец надеждам французов, находившихся в их последнем индийском владении Пондишери. Великолепная возможность разбить англичан была упущена.

Между тем к Ост-Индии двигался французский флотоводец, разительно отличавшийся по характеру от своих предшественников. Напомним, что, когда де Грасс отправился 22 марта 1781 года в Вест-Индию, при нем был отряд из 5 линейных кораблей под командованием Сюффрена. 29 марта он отделился от основных сил, взяв с собой несколько транспортов, направился к мысу Доброй Надежды, тогда голландской колонии. Французские власти знали, что из Англии была направлена экспедиция для захвата этого важного перевалочного пункта на пути в Индию и первоочередная задача Сюффрена заключалась в том, чтобы этого не допустить. Фактически эскадра под командованием коммодора Джонстона[159] вышла в море первой и встала на якорь 11 апреля в порту Прая – центре португальской колонии Острова Зеленого Мыса. Она насчитывала 2 больших линейных и 3 50-пушечных корабля, с фрегатами и меньшими судами, помимо 35 транспортов, большей частью вооруженных. Не опасаясь нападения (не потому, что уповал на нейтралитет порта, но потому, что считал цель своей экспедиции неизвестной противнику), английский коммодор встал на якорь без учета возможной битвы.

Случилось так, что в момент отбытия из Бреста один из кораблей, предназначавшихся для Вест-Индии, был отряжен в эскадру Сюффрена. Постепенно у этого корабля не осталось запаса воды для продолжительного плавания, и эта причина, наряду с другими, заставила Сюффрена тоже зайти в Прая. 16 апреля, через пять дней после Джонстона, он достиг рано утром острова и направился к якорной стоянке, выслав на разведку корабль с днищем, обшитым медью. При подходе с востока берег некоторое время скрывал английскую эскадру, но без четверти девять разведочный корабль Artesien подал сигнал, что в бухте стоят на якорях неприятельские корабли. Бухта открыта с юга и тянется свостока на запад около полутора миль. Условия бухты таковы, что корабли обычно располагаются в ее северо-восточной части у берега (план 13)[160]. Англичане находились там, вытянувшись с запада на северо-запад в неправильную линию. Ситуация застала врасплох и Сюффрена, и Джонстона, но последнего в большей степени, поэтому инициативу держал в своих руках французский офицер. Немногие моряки были, по своему характеру и опыту, более способны к быстрым действиям, чем он. Наделенный живым темпераментом и врожденным военным талантом, Сюффрен, служивший на корабле эскадры де ла Клю (Ла Клу), усвоил из действий Боскавена в отношении этой эскадры, что не надо придавать значения стремлению Португалии уважать ее нейтралитет. Он понял, что перед ним, видимо, английская эскадра, идущая к мысу Доброй Надежды. Единственный вопрос, который его беспокоил, состоял в том, идти ли дальше к мысу, чтобы достигнуть его первым, или атаковать английские корабли на якорной стоянке, в надежде нанести им повреждения, несовместимые с дальнейшим движением вперед. Сюффрен выбрал последний вариант. Хотя корабли его эскадры, имевшие разную скорость хода, были рассеяны, он решил войти в бухту сразу, не теряя преимущества внезапного нападения. Подав сигнал приготовиться к бою на якоре, он возглавил атаку на 74-пушечном флагманском корабле Heros, обогнул юго-восточный мыс бухты и двинулся в направлении английского флагманского корабля (е). Непосредственно за ним следовал 74-пушечный Hannibal (линия aб). Вместе с ними шел также 64-пушечный передовой корабль Artesien (в). Два арьергардных корабля далеко отстали.


Английский коммодор приготовился к бою, как только обнаружил противника, но у него не было времени выправить свой боевой порядок. Сюффрен встал на якорь в 500 футах (чуть более 150 м. – Ред.) от английского флагманского корабля на траверзе его правого борта (по удивительному совпадению, английский флагман тоже назывался Hero), оказавшись, таким образом, между неприятельскими кораблями с двух сторон, и открыл огонь. Hannibal встал на якорь перед своим коммодором (б) так близко, что тот должен был потравить канат и податься назад (а). Но капитан корабля Hannibal, не ведая о намерении Сюффрена пренебречь нейтралитетом порта, не подчинился приказу о подготовке к бою. Его корабль оказался полностью небоеспособен – палубы были загромождены бочонками для воды в ожидании пополнения ее запаса, орудия не были раскреплены. Капитан корабля Hannibal не стал усугублять свой промах колебаниями, но смело последовал за флагманом, пассивно принимая неприятельский огонь, на который некоторое время не мог отвечать. Приведя корабль к ветру, он прошел на ветре мимо своего командира, умело выбрал позицию и искупил свою первоначальную ошибку собственной гибелью. Два французских корабля встали так, что могли вести огонь с обоих бортов. Artesien в дыму принял торговый корабль из Ост-Индии за военный. При прохождении вдоль борта коммерческого судна капитан корабля Artesien был убит как раз в то время, когда собирался отдать якорь. Критический момент был упущен из-за гибели командира. Корабль отдрейфовал от непосредственного места боя вместе с ост-индским судном (в''). Отставшие два французских корабля, подошедшие позднее, не смогли приблизиться (г, д). Затем Сюффрен, которому выпала доля выносить основное бремя боя только с двумя кораблями, обрубил канаты и ушел в море. За ним последовал Hannibal, получивший так много повреждений, что его фок– и грот-мачты полетели за борт, к счастью не ранее, чем он выбрался из бухты, которую оставил полностью разгромленной.

Не касаясь совершенно вопросов международного права, следует отметить, что планирование и проведение Сюффреном атаки с военной точки зрения заслуживают внимания. Реально их оценивая, нужно учитывать цель возложенной на него миссии и основные факторы, препятствующие или способствующие ее выполнению. Его первоочередная цель заключалась в защите мыса Доброй Надежды от английской экспедиции. Главным условием реализации этой цели являлось прибытие первым к месту назначения, препятствием этому была английская эскадра. Поэтому перед Сюффреном открывались два пути – состязаться с англичанами в гонке, надеясь ее выиграть, или нанести удар противнику, лишив его возможности участвовать в гонке вообще. Так как местоположение неприятеля оставалось неизвестным, то его поиск без получения надежной информации был пустой тратой времени, но, когда фортуна поместила противника на пути следования французской эскадры, сообразительный Сюффрен сразу же смекнул, что контроль над акваторией южных морей разрешит вопрос и должен быть установлен немедленно. Сам он выражается весьма красноречиво: «Уничтожение английской эскадры коренным образом расстраивает все планы и проекты этой экспедиции, обеспечивает нам на продолжительный период преобладание в Индии, преобладание, способное привести к почетному миру, а также лишает англичан возможности опередить меня в достижении мыса Доброй Надежды – эта цель, которая была осуществлена, и являлась главной задачей моей миссии». Он был плохо осведомлен относительно численности английской эскадры, полагая ее большей, чем она была на самом деле. Но Сюффрен настиг ее в невыгодном для нее положении и врасплох. Поэтому его быстрое решение навязать бой было правильным. Явной заслугой Сюффрена в этом деле является то, что он в данный момент отложил на будущее – выбросил, так сказать, из головы – конечные цели крейсерства. Но, поступая так, он нарушал традиции французского флота и обычную политику властей. Нельзя ставить в вину Сюффрену отсутствие поддержки со стороны его капитанов, на которую он был вправе рассчитывать. Аварии и небрежение, которые привели к их неудачам, уже упоминались, но не приходится сомневаться, что он, имея под своей командой три лучших корабля, был прав в стремлении извлечь выгоду из невыгодного положения противника и рассчитывая на подход двух резервных кораблей.

Позиции, занятые собственным кораблем Сюффрена и Hannibal, позволяющие им вести огонь с обоих бортов, – другими словами, развить наибольшую силу, – являются плодом блестящего расчета. Коммодор максимально использовал выгоду, полученную от эффекта внезапности и от беспорядка в эскадре противника. В результате такого беспорядка, согласно оценкам англичан, два их 40-пушечных корабля не смогли участвовать в сражении – обстоятельство, компрометирующее Джонстона и оправдывающее расчеты Сюффрена на атаку. Если бы он получил поддержку, на которую вправе был рассчитывать, то уничтожил бы английскую эскадру. Но и без этого он спас в гавани Прая Капскую колонию. Неудивительно поэтому, что французский двор, несмотря на его традиционную морскую политику и дипломатические затруднения в связи с нарушением португальского суверенитета, был вынужден искренне и великодушно признать энергичность действий Сюффрена, столь нехарактерную для французских адмиралов.

Упоминалось, что Сюффрен, наблюдавший осторожные маневры д'Эстена в Америке и служивший во флоте в годы Семилетней войны, приписывал отчасти неудачи французов в морской войне внедрению тактики, которую заклеймил как ширму для трусости. Но результаты боя у Прая, по необходимости происшедшего без предварительной договоренности с капитанами эскадры, убедили его, что такая тактическая система и метод имеют право на существование[161]. Разумеется, последующие тактические комбинации Сюффрена были отрегулированы в высшей степени, особенно его первые операции на Востоке (потому что он, видимо, снова отказался от этих комбинаций в дальнейших сражениях из-за разочарования недисциплинированностью или непрофессионализмом своих капитанов). Но его выдающаяся заслуга состоит в ясном осознании того, что английский флот является воплощением британской морской силы, это подлинный враг французского флота, враг, которого следует атаковать всегда первым, когда есть хотя бы приблизительное равенство сил. Не закрывая глаза на важность тех конечных целей, которым постоянно подчинялись действия французского флота, он тем не менее отчетливо видел, что путь гарантированного осуществления этих целей заключался не в сбережении своих кораблей, но в уничтожении кораблей противника. Путь наращивания морской силы лежит не в обороне, а в нападении. Морская сила давала возможность решать проблемы на земле – по крайней мере, в регионах, расположенных вдали от Европы. Сюффрен имел мужество разделить такой взгляд англичан через сорок лет службы во флоте, который придерживался противоположного принципа действий. Но Сюффрен ввел в практику метод, еще неизвестный английским адмиралам того времени, за исключением, может быть, Роднея, а также большие, чем у Роднея, воодушевление и пыл. И все же он следовал этому курсу не под влиянием момента, но на основе четких взглядов, которых придерживался и выражал прежде. Как бы Сюффрен ни воодушевлялся из-за природного темперамента, в его действиях присутствовала твердость убеждения, выработанного работой интеллекта. Так, после неудачной попытки уничтожить эскадру Баррингтона у Сент-Люсии Сюффрен отправил д'Эстену письмо, в котором выразил недовольство неукомплектованностью вполовину экипажей своего и других кораблей, поскольку с них были взяты матросы для участия в атаке на английские войска. В том же письме он писал: «Несмотря на незначительные результаты канонад 15 декабря (направленных против эскадры Баррингтона) и неудачу наших сухопутных сил, мы можем еще надеяться на успех. Но единственное средство его достижения заключается в энергичной атаке на эту эскадру, которая ввиду превосходства наших сил не сможет сопротивляться, несмотря на поддержку их береговых батарей, огонь которых может быть нейтрализован, если мы возьмем неприятельские корабли на абордаж или бросим якоря у их буйков. При нашем промедлении они могут уйти… Кроме того, наш флот неукомплектован. Он не в состоянии ни двигаться, ни сражаться. Что станет, если прибудет эскадра адмирала Байрона? Что станет с кораблями, у которых нет ни экипажей, ни адмирала? Их поражение приведет к потере сухопутных войск и колонии. Давайте уничтожим эту эскадру. Английские войска, нуждающиеся во всем и находящиеся в стране с плохими климатическими условиями, будут вынуждены вскоре сдаться. Тогда пусть прибывает Байрон, мы будем рады его встретить. Думаю, не надо указывать на то, что для этой атаки нам нужны люди и планы, согласованные с теми, кто их будет выполнять».

В равной степени Сюффрен порицал неспособность д'Эстена захватить четыре поврежденных корабля эскадры Байрона после боя у Гренады.

Из-за ряда неудач атака в гавани Прая не дала того решающего результата, которого заслуживала. Коммодор Джонстон снялся с якоря и последовал за Сюффреном, но, столкнувшись с решительным поведением французов, он посчитал, что его эскадра не была достаточно сильной для атаки. Он опасался потерять время в погоне под ветер от своего порта. Джонстон сумел, однако, отбить ост-индский корабль, который увлекал с собой Artesien. Сюффрен продолжил путь и 21 июня бросил якорь у мыса Доброй Надежды в бухте Симона (ныне Саймонстаун) Капской колонии. Джонстон прибыл туда вслед за Сюффреном через две недели, но, узнав от передового корабля, что французские войска уже высадились, отказался от операции против колонии, совершил успешные атаки на пять кораблей из Голландской Индии в бухте Салданья (в 150 километрах к северо-северо-западу от мыса Доброй Надежды. – Ред.), что в незначительной степени компенсировало неудачу военной операции. Затем он вернулся в Англию, отправив один линейный корабль к Хьюджесу в Индию.

Обеспечив безопасность Капской колонии, Сюффрен отбыл к Иль-де-Франсу, прибыв туда 25 октября 1781 года. Граф д'Орв, как старший, принял здесь командование объединенной эскадрой. По завершении необходимых ремонтных работ эскадра 17 декабря отправилась в Индию. 22 января 1782 года французами был захвачен английский 50-пушечный корабль Hannibal. 9 февраля граф д'Орв умер, и Сюффрен стал главнокомандующим в чине коммодора. Через несколько дней показалась земля к северу от Мадраса, но из-за встречных ветров город не был виден до 15 февраля. Были обнаружены 9 больших военных кораблей, стоявших на якоре под защитой орудий фортов. Это была эскадра Хьюджеса, которая, в отличие от эскадры Джонстона, была построена в боевой порядок[162].

Здесь, в месте встречи этих двух неустрашимых воинов, каждый из которых представлял характерные особенности своей нации: один – упрямую решимость и морское искусство англичан, другой – горячность и тактическую науку французов, слишком долго подавлявшуюся и искажавшуюся ложными принципами, – уместно дать точные сведения о соотношении их сил. Французская эскадра располагала 3 74-пушечными, 7 64-пушечными и двумя 50-пушечными кораблями, одним из которых был недавно захваченный английский Hannibal. Этим силам Хьюджес противопоставил два 74-пушечных, один 70-пушечный, один 68-пушечный, 4 64-пушечных и один 50-пушечный корабль. Соотношение сил, следовательно, составляло 12 кораблей к 9, решительно не в пользу англичан. И вероятно, преимущество в огневой мощи отдельных кораблей одного класса тоже было не в их пользу.

Следует напомнить, что во время своего прибытия Сюффрен не нашел ни одного дружественного порта или рейда, ни одной базы снабжения или верфей. К 1779 году все французские опорные пункты пали, а быстрый переход француза с целью спасения Капской колонии не оставил ему времени для предотвращения захвата голландских владений в Индии. Бесценная бухта Тринкомали на Цейлоне была захвачена англичанами всего лишь за месяц до того, как Сюффрен обнаружил английскую эскадру в Мадрасе. Но, если ему, таким образом, предстояло все приобрести, Хьюджес сталкивался с угрозой столько же потерять. Сюффрен во время первой встречи располагал превосходством в численности кораблей и возможностью атаковать с сопутствующим преимуществом выбора инициативы. Хьюджесу выпала доля беспокоиться в связи с обороной в численном меньшинстве и неопределенностью того, в каком месте будет нанесен удар.

Все еще сохраняла силу истина, хотя и не в столь абсолютном значении, как тридцать лет назад, что господство в Индии зависело от преобладания в морях. Прошедшие годы значительно усилили там власть Англии и, соответственно, ослабили власть Франции. Поэтому Сюффрен нуждался в разгроме противника больше, чем его предшественники – д'Аше и другие. Между тем Хьюджес имел более мощную опору в английских владениях и поэтому чувствовал несколько меньшую ответственность, чем адмиралы, бывшие здесь до него.

Тем не менее море оставалось весьма важным фактором в предстоящей борьбе, и для надлежащего контроля над ним требовалось вывести из строя вражеский флот максимально возможно, а также обеспечить себе безопасную (в разумных пределах) базу. Для последней цели Тринкомали, хотя и расположенная в местности с нездоровым климатом, была наилучшей гаванью на восточном побережье острова Цейлон, но она недостаточно долго находилась в руках англичан, чтобы получить здесь хорошее снабжение. Поэтому Хьюджес, по необходимости, ушел в Мадрас для ремонта после боя и был вынужден оставить Тринкомали существовать за счет собственных ресурсов до того, как он снова сможет выйти в море. С другой стороны, Сюффрен был лишен услуг всех портов, в то время как естественные преимущества Тринкомали делали овладение ею важнейшей целью. И Хьюджес понимал это.

Следовательно, независимо от традиции английского флота (побуждавшей Хьюджеса атаковать), влияние которой явно прослеживается между строк его писем, Сюффрен усматривал в своем движении к Тринкомали опасность, которая заставит его соперника выйти из порта. Но опасность грозила не только Тринкомали. Война между Хайдаром Али и англичанами ставила Сюффрена перед необходимостью захватить порт на побережье Индийского полуострова, чтобы высадить там 3 тысячи войск с кораблей эскадры для совместных действий против общего врага и пополнить хотя бы продовольственные припасы. Все, следовательно, складывалось таким образом, чтобы вывести Хьюджеса из порта и заставить его искать возможности нанести ущерб или помешать движению французской эскадры.

Метод его действий зависел от его собственного мастерства, профессионализма противника, а также от погодных условий. Явно нежелательным для Хьюджеса было сражение не на навязанных им условиях, другими словами, сражение без определенных преимуществ, которые обстановка могла предоставить его более слабой эскадре. Так как в открытом море эскадра не может обеспечить себе каких-либо выгод от поддержки с суши, позиция, благоприятная для более слабой силы, заключалась в занятии наветренного положения, дающего выбор времени и способа атаки. Это наступательная позиция, используемая в целях обороны с возможностью совершить наступательный маневр, если требуют обстоятельства. Подветренная позиция не оставляет слабой силе никакого выбора, кроме бегства или вступления в бой на условиях противника.

Как бы ни оценивать мастерство Хьюджеса, следует признать, что его задача была сложной. И все же в ней четко различались два необходимых условия. Во-первых, французской эскадре следовало нанести удар в целях уменьшения существовавшего неравенства сил. Во-вторых, следовало не допустить прибытия эскадры Сюффрена в Тринкомали, что было посильно только флоту[163]. С другой стороны, Сюффрен, если он мог нанести Хьюджесу в бою больше вреда, чем понес сам, был свободен в выборе любого направления движения.

Сюффрен, обнаружив 15 февраля эскадру Хьюджеса в Мадрасе, поставил на якорь свою собственную эскадру в 4 милях к северу. Считая позицию противника, пользовавшегося поддержкой береговых батарей, слишком сильной для возможной атаки на него, Сюффрен в 4 утра снялся с якоря и взял курс на юг. Хьюджес тоже снялся с якоря и, после того как всю ночь провел под малыми парусами курсом на юг, с рассветом обнаружил, что неприятельская эскадра отделилась от конвоя. Причем военные корабли отошли на дистанцию примерно 12 миль к востоку, а транспорты на 9 миль к юго-западу от англичан (план 14, А, А). Говорят, что такое рассеяние произошло из-за беспечности французских фрегатов, которые не следили за неприятелем. Хьюджес немедленно воспользовался этим, начав погоню за конвоем (в) и сознавая, что французские линейные корабли должны последовать за ним. Его корабли с днищами, обитыми медью, быстро догнали конвой и перехватили 6 судов противника, 5 из которых стали трофеями англичан. Шестой транспорт вез на борту 300 солдат с военным снаряжением. Хьюджес добился первого успеха.

Сюффрен, естественно, начал общую погоню, и к 3 часам пополудни 4 его самых быстроходных корабля находились в 2–3 милях от самого заднего из английских кораблей. Теперь корабли Хьюджеса значительно рассеялись, но не бездумно, поскольку в 7 вечера они собрались вместе. Обе эскадры всю ночь двигались курсом на юго-восток под малыми парусами.

На рассвете 17 февраля – дата первого из четырех (за 7 месяцев) сражений между этими двумя флотоводцами – эскадры находились на дистанции 6 или 8 миль друг от друга, французы – к северо-востоку от англичан (Б, Б). Англичане шли кильватерной колонной левым галсом (а), встречая затруднения из-за слабого ветра и частых затиший. Адмирал Хьюджес объясняет, что надеялся обойти противника так, чтобы вступить с ним в бой на близком расстоянии, рассчитывая, по возможности, оказаться на ветре, когда задует морской бриз. Ветер оставался слабым, но перемежался частыми шквалами с северо-северо-востока. Французы, следуя полным ветром, чаще использовали порывы ветра и быстро сблизились с англичанами, причем курс Хьюджеса способствовал реализации намерения Сюффрена атаковать арьергард противника. Хьюджес, заметив отставание арьергарда, спустился по ветру, чтобы построиться в линию (б), отступая с целью выигрыша времени, который позволял кораблям приблизиться к центру. Эти маневры с целью построения в линию продолжались до без двадцати четыре пополудни, когда Хьюджес, обнаружив, что не может уклониться от атаки на условиях противника, привел к ветру на левом галсе и стал ожидать его (В). По его собственной вине или нет, английский адмирал оказался теперь в наихудшем положении, ожидая атаки превосходящих сил противника по его желанию. Арьергардный корабль английской линии, Exeter, не примкнул к ней. И, кажется, не было оснований не сделать этот корабль авангардным, повернув его на правый галс и, таким образом, подтянув к нему другие корабли.


Метод атаки Сюффрена (В) излагается по-разному им самим и Хьюджесом, но различаются лишь детали. Основные факты сходятся. Хьюджес говорит, что противник «спустился к нашему арьергарду беспорядочной линией двойного фронта», которой придерживался до самого момента столкновения. В это время «три неприятельских корабля первой линии атаковали непосредственно Exeter, в то время как четыре других корабля второй линии, ведомые Heros, на котором развевался флаг господина де Сюффрена, обошли с внешней стороны первую линию, достигнув нашего центра. В пять минут пятого три неприятельских корабля начали обстрел Exeter, на который последний вместе с передним мателотом ответил огнем. В бой вступили все корабли от нашего арьергарда до центра, причем головной корабль противника с тремя другими кораблями его второй линии направились к нашему центру, но не продвинулись дальше позиции на траверзе Superbe, корабля нашего центра. При этом во время боя ветер дул слабо либо его не было вовсе, иногда шел сильный дождь. В этих условиях неприятель атаковал восемью своими лучшими кораблями пять наших кораблей, так как авангард нашей линии, включавший Monmouth, Eagle, Burford и Worcester, не смог вступить в бой с противником без поворота на другой галс», потому что не было достаточного ветра.

Оставим их в этом положении и приведем объяснения Сюффрена того, как он вел бой. В докладе морскому министру он отмечает: «Мне нужно было уничтожить английскую эскадру не столько пользуясь превосходством в численности кораблей, сколько более выгодной позицией, с которой атаковал ее. Я атаковал арьергардный корабль и прошел вдоль английской линии до шестого по порядку корабля. Таким образом, я сделал три их корабля бесполезными, обеспечив соотношение двенадцати наших кораблей против их шести. Я начал бой в половине четвертого пополудни, взяв руководство в свои руки и подав сигнал построиться в линию, как можно лучше. Без этого я бы не начинал боя. В 4 часа я подал сигнал трем кораблям поставить арьергард противника между двух огней, а остальной эскадре подойти к неприятелю на дистанцию пистолетного выстрела. Сигнал, хотя и продублированный, не был исполнен. Я сам не подавал примера, чтобы быть в состоянии контролировать три корабля авангарда, которые, лавируя, обходили меня. Однако, кроме Brilliant, который обошел арьергард, ни один корабль не находился так близко к неприятелю, как мой, и не подвергался обстрелу столь многими снарядами».

Принципиальное отличие двух описаний боя в следующем. Сюффрен утверждает, что его флагманский корабль прошел вдоль всей английской линии, с арьергарда до шестого корабля. Между тем Хьюджес говорит, что француз построил эскадру в две линии, которые, подойдя ближе, направились одна к арьергарду, другая к центру английской эскадры. Этот маневр был бы уместнее. Ведь если бы атаковавший флагман проходил, как утверждает Сюффрен, вдоль неприятельской линии от арьергарда до шестого корабля, то флагман принял бы последовательно первые залпы шести кораблей, которые бы нанесли ему серьезные повреждения и привели к беспорядку в линии. Сюффрен останавливается также на своем намерении поставить арьергард между двух огней, поместив три корабля под ветер от себя. Два французских корабля заняли эту позицию. Далее Сюффрен объясняет причину своего нежелания сближать свой головной корабль с противником, но, так как следовавшие за ним корабли тоже не сближались, Хьюджес не обратил внимания на действия француза.

Французский коммодор всерьез и, видимо, справедливо сердился на нерадивость нескольких своих капитанов. Он жаловался министру на своего заместителя: «Находясь в голове колонны, я не мог хорошо видеть, что происходило в арьергарде. Я приказал господину де Тромелену подавать сигналы кораблям, которые могли оказаться рядом с ним, он лишь подтвердил получение моего сигнала, не выполнив моего распоряжения в отношении других кораблей». Эта жалоба вполне справедлива. 6 февраля, за десять дней до боя, он написал своему заместителю следующее письмо: «Если нам выпадет удача быть на ветре, то, поскольку у англичан не больше 8 или как максимум 9 кораблей, я намерен поставить их арьергард между двух огней. Предположим, ваше подразделение окажется в арьергарде. Со своей позиции вы увидите, какое число кораблей перекроют неприятельскую линию, и подадите им сигнал совершить обход (то есть вступить в бой с подветренной стороны)… фигура на плане 14 показывает линию баталии, замысленную Сюффреном для этого боя. Каждый из 5 арьергардных кораблей противника должен был иметь вблизи себя 2 соперников. Головной французский корабль, с наветренной стороны, должен был держаться поодаль так, что, атакуя шестой английский корабль, он мог «сдерживать» корабли авангарда, если бы те попытались прийти на помощь арьергарду, сделав поворот оверштаг. Во всяком случае, прошу вас приказать своему подразделению совершать те маневры, которые посчитаете наиболее подходящими для успеха боя. Необходимость захвата Тринкомали (на Цейлоне) и Негапатама, а возможно, и всего Цейлона должна заставить нас искать решительного сражения».

В последних двух предложениях обнаруживается собственная оценка Сюффреном военной обстановки в индийских морях, которая требовала в первую очередь вывода из строя неприятельского флота, а затем захвата определенных стратегических портов. То, что эта оценка правильна, так же очевидно, как и то, что она отходит от общепринятых французских формул, которые выдвигают в качестве первоочередных целей порты, а флотам придают второстепенное значение. Сюффрен нуждался больше всего в генеральном сражении. Поэтому можно смело говорить, что для Хьюджеса первоочередной целью было избежать такого сражения. Соответственно, он правильно пытался выбраться на наветренную позицию. И так как в феврале морские бризы у Мадраса примерно с 11 часов утра начинают дуть с юго-востока, он, вероятно, поступил правильно, когда взял курс в этом направлении, хотя в результате оказался разочарован. Де Гишен в одном из своих сражений с Роднеем вел свою эскадру таким курсом, при помощи которого рассчитывал выйти на ветер с вечерним бризом. И ему сопутствовал успех. О том, какую пользу извлек Хьюджес из преимущества наветренной позиции, можно судить только из его собственных слов. Он говорит, что добивался этой позиции для боя с близкой дистанции. В этом высказывании нет признаков умелого использования тактического преимущества.

Сюффрен своими словами, обращенными к Тромелену, тоже демонстрирует свое понимание обязанностей заместителя командующего, которое можно сравнить с пониманием этого Нельсоном в его знаменитом приказе перед Трафальгарским сражением. В этом первом сражении Сюффрен осуществлял главную атаку сам, оставив руководство тем, что можно назвать резервом (во всяком случае, второй половиной атакующих сил), своему помощнику, который, к несчастью для него, был не Коллингвудом и совершенно не смог ему помочь. Вполне возможно, что Сюффрен возглавил атаку не из-за того, что следовал какой-то конкретной теории, но из-за того, что его корабль был лучшим ходоком в эскадре и что поздний час и слабость ветра вынуждали навязать бой противнику как можно скорее. Но здесь выявляется ошибка со стороны Сюффрена. Его поведение лидера включает (не обязательно, но вполне естественно) личный пример. И удерживание своего корабля поодаль от линии противника, в силу блестящих тактических замыслов, заставляло следовавших за ним французских капитанов, естественно чуть ли не в качестве оправдания, держаться на такой же дистанции, несмотря на его сигналы. Противоречие между приказами и личным примером, которые так своеобразно обнажились во время нашей Гражданской войны, в Виксберге, породив недопонимание и отчужденность между двумя отважными офицерами, не должно допускаться вновь. Обязанность начальника – предупредить такие недоразумения дотошным предварительным разъяснением буквы и духа своих планов. Особенно это важно для морского сражения, где дым, слабый ветер и такелаж делают затруднительным распознавание сигналов, хотя они и являются почти единственным средством связи. Так было в практике Нельсона, не чужд этому был и Сюффрен. «Следует тщательно согласовывать диспозиции с теми, кто будут их исполнять», – писал он д'Эстену тремя годами раньше. Оправдание, которое можно найти для тех, кто следовал за командующим и вступил в бой, не может относиться к кораблям арьергарда и, особенно, к заместителю командующего, который знал планы Сюффрена. Он должен был заставить корабли арьергарда занять подветренную позицию, показав, если необходимо, личный пример. Ветер позволял это сделать. Ведь два капитана вели бой с подветренной позиции, причем один из них без приказа, действуя по личному побуждению и храбрости. Как говорил Нельсон: «Не может совершить большой ошибки капитан, который ставит свой корабль борт о борт с кораблем противника». Заместитель получил конкретные рекомендации от Сюффрена, что само по себе является честью и наградой. Для военного историка не важно, была ли нерадивость столь многих сослуживцев Сюффрена связана с непрофессионализмом или с разладом в экипаже и нелояльностью, однако она обратит на себя внимание французских офицеров, неравнодушных к чести своего флота. После нескольких неудач недовольство Сюффрена сильно возросло.

«Мое сердце, – писал он, – истерзано вопиющими нарушениями долга. Только что я потерял возможность уничтожить английскую эскадру… Все, да, все могли бы сблизиться с противником, поскольку мы были на ветре и впереди, но ни один не сделал этого. Некоторые среди них смело вели себя в других боях. Я лишь могу отнести этот страх желанию закончить крейсерство, слабоволию и небрежению, потому что не смею заподозрить нечто худшее. Результат был ужасен. Должен сказать вам, монсеньор, что офицеры, которые долго служили на острове Иль-де– Франс, – не моряки, не военные. Не военные, потому что не служили в военном флоте, а меркантильность, своевольное и не признающее субординацию поведение абсолютно несовместимо с воинским духом».

Это письмо, написанное после четвертого боя с Хьюджесом, следует принять во внимание. Выясняется, что не только сам Сюффрен, проявлявший спешку в последнем сражении из-за своей горячности, отчасти нес ответственность за беспорядок в своей эскадре, но были и другие обстоятельства, и прежде всего поведение некоторых порицавшихся офицеров, что делало жалобы на общее неподчинение чрезмерными. С другой стороны, остается верным, что после четырех крупных сражений, с превосходством сил французов под водительством талантливого и пылкого Сюффрена, английская эскадра, по его собственной печальной констатации, «еще существовала». И не только существовала, но не потеряла ни одного корабля. Единственный вывод, который можно сделать, выражен французским морским историком: «Количество уступило качеству»[164]. Не важно, была ли неудача следствием непрофессионализма или нелояльности.

Непрофессионализм, который обнаружился на поле боя, не влиял на общий ход кампании, где определяющее значение имели лишь качества флотоводца. Сражение 17 февраля закончилось со сменой ветра на юго-восточный в 6 часов вечера после двухчасового боя. Англичане, благодаря этому, оказались в наветренной позиции, а корабли их авангарда смогли принять участие в бою. После наступления ночи Сюффрен в 6.30 утра привел свою эскадру к ветру и лег в бейдевинд на правый галс, курсом на северо-восток, в то время как Хьюджес направился курсом на юг на малых парусах. По словам капитана французской эскадры Шевалье, Сюффрен намеревался возобновить сражение на следующий день. В этом случае он должен был принять меры, чтобы держаться вблизи английской эскадры. Хьюджес слишком явно стремился воздерживаться от боя в условиях отсутствия каких-либо преимуществ, чтобы предполагать, что с выходом из строя одного его корабля, Exeter, в результате нападения на него многочисленных врагов, он будет спокойно ожидать атаки. Это так же очевидно, как и предположение, что Сюффрен усматривал достаточную причину в неблагоприятных результатах сражения для своей эскадры и неправильном поведении своих офицеров, чтобы не желать немедленного возобновления сражения. На следующее утро враждебные эскадры находились вне видимости друг друга. Непрекращавшийся северный ветер и плачевное состояние двух кораблей заставили Хьюджеса идти в Тринкомали, где защищенная бухта позволяла произвести ремонт. Сюффрен тревожился за свои транспорты. Он отправился в Пондишери, где встал на якорь вместе с ними. Он хотел продолжить кампанию нападением на Негапатам (Нагаппаттинам), но командир десанта предпочел предпринять атаку на Куддалур. После переговоров и договоренностей с Хайдаром Али войска высадились к югу от Порту-Нову и совершили марш к Куддалуру, который 4 апреля сдался.

Между тем Сюффрен, стремившийся к осуществлению своей главной цели, снова отправился в море 23 марта. Он надеялся перехватить два линейных корабля, которые ожидались из Англии. Однако Сюффрен опоздал. Два 74-пушечных корабля соединились 30 марта с главными силами в Мадрасе. Через две недели Хьюджес отремонтировался в Тринкомали и 12 марта вернулся в Мадрас. Вскоре после соединения с подкреплением он снова отправился в Тринкомали с войсками и военными припасами для гарнизона. 8 апреля эскадра Сюффрена была замечена к северо-востоку. Она шла на юг. Хьюджес двигался прежним курсом в этот и два следующих дня при слабом северном ветре.

11 апреля он достиг побережья Цейлона в 50 милях к северу от Тринкомали и спустился в направлении порта. Утром 12 апреля на северо-востоке была замечена французская эскадра, гнавшаяся за англичанами на всех парусах. Это был день, когда де Грасс и Родней встретились в Вест-Индии, но роли сторон были различны. Здесь французы, а не англичане искали боя.

Скорости кораблей в двух эскадрах сильно различалась. Каждая из эскадр имела корабли как с обшитыми, так и не обшитыми медью днищами. Хьюджес обнаружил, что его медленные ходоки не могли оторваться от самых быстроходных кораблей противника. Это обстоятельство всегда угрожает отступающей эскадре опасностью принять сражение до тех пор, пока она не решит бросить арьергардные корабли, и требует ради безопасности, а также боеспособности эскадры, чтобы все корабли одинакового класса имели определенную минимальную скорость. Та же причина – опасное положение отделившихся кораблей – заставила де Грасса против его воли в тот же день, на другом театре войны, совершить рискованный маневр и потерпеть крупную неудачу. Хьюджес решил сражаться с большим основанием. В 9 часов утра он построил свою линию баталии на правом галсе, направив к берегу эскадру в полном порядке (план 15, А), с промежутками между кораблями в 2 кабельтовых. Сначала приведем его отчет о сражении, который снова отличается от отчета Сюффрена, давая кардинально противоположное представление о тактике, использованной французским коммодором, и делая честь морскому искусству француза. Хьюджес говорит: «Противник – в северовосточном направлении, на дистанции 6 миль, при северовосточном ветре – продолжал маневрировать и изменять позиции кораблей в линии до 15 минут первого пополудни, когда на нас спустился (а). Пять кораблей его авангарда прошли вперед (б), чтобы завязать бой с кораблями нашего авангарда, а другие семь кораблей (б') двинулись прямо на наши три корабля центра, Superbe, его передний мателот Monmouth и его задний мателот Monarca. В половине второго начался бой между авангардами двух эскадр. Через 3 минуты я подал сигнал к бою. Французский адмирал на Heros и его задний мателот L'Orient (оба 74-пушечные) спустились к Superbe[165] на пистолетный выстрел. Heros оставался в своем положении, ведя огонь, и сам подвергся жестокому огню в течение 9 минут. Затем, получив серьезные повреждения, атаковал Monmouth, ведший в это время бой с другим кораблем неприятеля, освобождая проход кораблям арьергарда для их поддержки атаки нашего центра, где разгорелся самый ожесточенный бой. В 3 часа пополудни Monmouth со сбитой бизань-мачтой, а через несколько минут – и грот-мачтой вышел из линии под ветер (В, в). В 3.40 продолжался, вопреки ожиданию, сильный северный ветер без всякого морского бриза, и, опасаясь посадить наши корабли на мель, я подал сигнал повернуть через фордевинд и привести в бейдевинд в линии баталии на левом галсе, не прекращая боя с противником».


Теперь в этом сражении произошла концентрация сил с избытком. В этом самом жестоком бою между двумя непреклонными воинами потери англичан составили 137 человек убитыми и 430 ранеными на 11 кораблях. Из этого общего числа потерь 2 центральных корабля, флагман и его передний мателот понесли потери 104 убитыми и 198 ранеными – 53 процента всех потерь эскадры, которые в целом составили 18 процентов. Эти потери были гораздо более значительными по отношению к величине кораблей, чем те, которые понесли лидеры двух колонн при Трафальгаре[166]. Материальный ущерб в смысле повреждений корпуса, рангоута и т. д. был еще более значительным. Английская эскадра из-за этого сосредоточения сил противника против ее малых подразделений оказалась полностью небоеспособной. Уступая в численности перед началом сражения, она решительно усугубила неравенство сил из-за выхода из строя двух кораблей. Сюффрен получил большую свободу действий.

Но насколько эта концентрация сил отвечала замыслам Сюффрена? Для ответа на этот вопрос следует ознакомиться со страницами книг двух французских историков[167], которые опираются в изложении событий на его собственные депеши в министерство флота Франции. Практическая выгода французов должна быть также проверена сравнением списков потерь личного состава и материального ущерба, понесенных отдельными кораблями обеих эскадр. Ведь очевидно следующее. Если бы при одинаковых потерях обеих эскадр англичане потеряли 2 корабля, вышедшие из строя на месяц или больше, в то время как ущерб французов распределился бы на 12 кораблей, способных вернуть боеспособность через несколько дней, то победа, с тактической и стратегической точек зрения, оказалась бы на стороне французов[168].

Что касается Сюффрена, то ничто не указывает на его намерение произвести именно такую атаку, какой ее описывает Хьюджес. Замысел Сюффрена, располагавшего 12 кораблями против 11 английских, видимо, состоял в использовании обычной практики англичан – построить линию параллельно линии неприятеля, спуститься всей эскадрой и завязать бой корабля с кораблем. К этому Сюффрен добавил одну простую комбинацию. Двенадцатый французский корабль, оставшийся без соперника, должен был завязать бой с арьергардным английским кораблем под ветром, поставив его, таким образом, между двух огней. В действительности сосредоточение сил на авангарде и центре в том виде, как его описывает Хьюджес, тактически уступает аналогичным действиям в отношении центра и арьергарда колонны. Это справедливо даже для кораблей на паровом двигателе, которые, хотя и менее чувствительны к потерям движительной силы, должны все же развернуться, чтобы пройти от авангарда к арьергарду, теряя много драгоценных секунд. Но это особенно справедливо для парусных кораблей, и прежде всего находящихся в условиях неустойчивой, неблагоприятной погоды, когда в сезон, в который происходило упомянутое сражение, постоянно меняются муссоны. Нельсон подчеркивал свое пренебрежение к русским того времени, заявляя, что без колебаний атаковал бы их авангард с расчетом расстроить всю линию в силу отсутствия у них морского искусства (русские доказали обратное усилиями Спиридова, Грейга, Ушакова. – Ред.). Но, отзываясь об испанцах не лучше, при Трафальгаре он все же сконцентрировался на атаке арьергарда союзного флота. Когда имеешь дело с такими моряками, как капитаны эскадры Хьюджеса, было бы ошибкой нападать на авангард вместо арьергарда. Только мертвый штиль удержал бы арьергард от участия в бою.

Капитан Шевалье описывает атаку Сюффрена следующим образом. Упомянув о построении Хьюджесом линии на правом галсе, он продолжает: «Французы совершили такой же маневр, и две эскадры пошли параллельными линиями курсом примерно на западно-северо-запад (А, А). В 11 часов наша линия выправилась, Сюффрен дал сигнал спуститься к западно-юго-западу всей эскадрой. Наши корабли не соблюдали строй, и авангард, состоявший из лучших ходоков (самых быстрых кораблей. – Ред.), первым оказался под огнем неприятеля[169]. В час дня головные корабли английской эскадры открыли огонь по Vengeur и Artesien (корабли французского авангарда). Этим двум кораблям, ушедшим в бейдевинд, чтобы ответить на огонь противника, немедленно приказали спуститься опять. Сюффрен, желавший решительного сражения, шел прежним курсом, не отвечая на пушечные выстрелы неприятеля. Когда он подошел на дистанцию пистолетного выстрела к Superbe, то привел к ветру (Б), и на верхушке его грот-мачты появился сигнал открыть огонь. У адмирала Хьюджеса было только 11 кораблей. Bizarre, согласно диспозиции, указанной командующим, должен был атаковать с кормы арьергардный корабль английской эскадры и обойти его с подветренной стороны. В момент, когда раздались первые выстрелы, наши худшие ходоки еще не заняли свои места. Следуя букве, но не духу приказов коммодора, капитаны этих кораблей привели к ветру в то самое время, как и их предшественники. В результате французская линия изогнулась (Б), на ее концах в авангарде находились Artesien и Vengour, в арьергарде – Bizarre, Ajax и Severe. Впоследствии эти корабли оказались далеко от тех, которые соответствовали им во вражеской линии».

Из всей этой записи горячего почитателя Сюффрена, который имел свободный доступ ко всем официальным документам, очевидно, что французский коммодор задумал атаку простейшую по замыслу и трудную по исполнению. Для сохранения строя при свободном ходе требуется хорошая сноровка, особенно когда корабли имеют разную скорость хода, как в случае с эскадрой Сюффрена. Крайне серьезные повреждения, понесенные Superbe и Monmouth, безусловно связанные с сосредоточением сил, нельзя отнести к диспозиции Сюффрена. «Повреждения, которые понес Heros в начале боя, не позволили ему оставаться рядом с Superbe. Не имея возможности своевременно обстенить марселя, поскольку брасы были перебиты, он двигался вперед и остановился только на траверзе корабля Monmouth[170]. Это объясняет беды английского корабля, уже получившего повреждения и теперь вступившего в бой с более сильным противником. Superbe освободился от корабля Сюффрена только для того, чтобы сразиться с другим, столь же мощным, французским кораблем. Когда Monmouth отдрейфовал или спустился под ветер, французский флагман тоже отдрейфовал так, что некоторое время он вел огонь из кормовых орудий по носовой части Superbe (В, г). Этот английский корабль одновременно подвергся нападению с траверза и кормы двух французских кораблей, которые по сигналу или без него подошли для поддержки своего коммодора.

Исследование списка потерь показывает, что они распределялись гораздо равномернее среди французских, чем английских кораблей. Однако не менее трех английских кораблей вовсе избегли человеческих жертв, в то время как это удалось лишь одному французскому кораблю. Характер боя, видимо, определило несколько случайное сосредоточение огня двух 74-пушечных и одного 64-пушечного французских кораблей на 74-пушечном и 64-пушечном английских кораблях. Предположив, что корабли соответствующих рангов были действительно равносильны, следут сделать вывод, что французы привели в действие, считая только по одному борту, 106 орудий против 69 англичан.

Поведение адмирала Хьюджеса в течение трех дней, предшествовавших сражению, вызвало некоторые критические замечания, поскольку он воздерживался от нападения на французов, хотя они находились продолжительное время в подветренной позиции, превосходя англичан в численности всего на один корабль и имея весьма растянутый строй. Полагали, что у него была возможность бить французов по частям[171]. Имеется слишком мало данных, чтобы оценить надлежащим образом это мнение, которое, вероятно, отражало разговоры в кают-компаниях и на шканцах подчиненных адмиралу офицеров. Собственный отчет Хьюджеса о положении двух эскадр отличается нечеткостью и в одной важной особенности прямо противоречит французскому отчету. Если вышеупомянутая пресловутая возможность и представлялась, то английский адмирал в нежелании ею воспользоваться придерживался решения, с которым вышел в море, – то есть не искать, но и не избегать боя с неприятелем, но идти прямым курсом на Тринкомали, высадить войска и выгрузить припасы, которые имел на борту. Другими словами, он руководствовался в своих действиях скорее французской, чем английской морской тактикой, требовавшей предпочесть атаке неприятельской эскадры выполнение конкретной миссии. Если из-за этого Хьюджес позволил навязать бой, имея благоприятные условия ускользнуть, то он, несомненно, имел основания горько сожалеть о своей промашке после состоявшегося сражения. Однако в отсутствие точной информации самым примечательным является впечатление, произведенное этим событием на общественность и профессионалов. Оно показывает, насколько сильно англичане привержены принципу, что атака неприятельской эскадры должна быть первейшим долгом английского адмирала. Можно сказать и так, что Хьюджесу едва ли пришлось бы хуже, если бы он атаковал, а не позволил противнику атаковать себя. И конечно, ему пришлось бы хуже, если бы капитаны Сюффрена были такими же искусными, как его собственные капитаны.

После боя, к закату, обе эскадры бросили якорь в месте с предполагаемой глубиной в 15 морских саженей, но в результате недостаточных промеров три французских корабля сели на коралловые рифы. Здесь противники оставались неделю, разделенные дистанцией в две мили, исправляя повреждения. Хьюджес считал, что французы воспользуются выходом из строя Monmouth для атаки, но, когда Сюффрен закончил 19 апреля свой ремонт, он снялся с якоря и оставался на месте сутки, приглашая противника к бою, который сам не начинал. Он представил себя в положении противника так живо, что почувствовал необходимость оправдать свои действия перед морским министром восемью причинами. Все их перечислять здесь не стоит, заметим только, что последняя из них заключалась в недостаточной выучке и поддержке его капитанов.

Вряд ли Сюффрен перебирал через край в своей чрезмерной осторожности. Наоборот, его очевидным недостатком как командующего эскадрой была горячность, которая при виде противника превращалась в нетерпение и заставляла его порой ввязываться в бой поспешно и в беспорядочном строю. Но если в частностях и руководстве сражениями, в тактических комбинациях Сюффрену временами мешали собственная импульсивность и недостатки большинства его капитанов, в общем ведении кампании, в стратегии (где главным образом и выявляются личные качества главнокомандующего) он демонстрировал несомненный талант и достигал блестящих успехов. Тогда его горячность выражалась в неутомимой и заразительной энергии. Одержимость его провансальской души преодолевала трудности, находила резервы среди лишений и давала себя почувствовать на каждом корабле его эскадры. Нет урока войны более поучительного, более ценного, чем быстрота и изобретательность, с которыми он, не располагая ни портом, ни припасами, постоянно возвращал свою эскадру в боеспособное состояние и выступал сражаться, в то время как его медлительный противник тянул время с исправлением повреждений на своих кораблях.

Сражение вынудило англичан бездействовать в течение шести недель до тех пор, пока Monmouth не прошел ремонт. К сожалению для Сюффрена, обстановка не позволяла ему осуществить нападение немедленно. Его эскадре не хватало людей, припасов и, особенно, запасного рангоута и такелажа. В официальном донесении после сражения он писал: «У меня совершенно нет запасного материала для исправления такелажа, эскадре необходимы как минимум двенадцать запасных стенег». Транспортные суда с необходимыми припасами ожидались в Галле (на юго– западе острова Шри-Ланка (Цейлон). – Ред.), который вместе с остальной территорией Цейлона, кроме Тринкомали, все еще оставался голландским владением. Поэтому Сюффрен бросил якорь в Батикалоа, южнее Тринкомали. Здесь он находился между Хьюджесом и английскими кораблями, которые могли быть ему присланы, а также занимал выгодную позицию для защиты своего каравана транспортов, который с ним соединился. 3 июня Сюффрен отправился в Транкебар (немного севернее Карикала и Негапатама. – Ред.), голландское владение, где находился две или три недели, угрожая коммуникациям англичан между Мадрасом и Тринкомали. Покинув это место, он взял курс на Куддалур, чтобы связаться с командиром сухопутных сил и Хайдаром Али. Он обнаружил правителя Майсура крайне недовольным отсутствием тесной координации действий с французским генералом. Сюффрен, однако, добился расположения индийца. Хайдар Али высказал пожелание встретиться с французским адмиралом после возвращения из задуманной им тогда военной экспедиции, поскольку, верный своему инстинкту, коммодор был склонен снова поохотиться за английской эскадрой, по нанесении поражения которой намеревался захватить Негапатам. В Сюффрене не было никакой профессиональной ограниченности. Он всегда имел в виду политическую и стратегическую необходимость поддерживать союзные отношения с султаном, контролировать морское побережье и внутренние районы полуострова. Но он также ясно представлял себе, что первым шагом к этому было достижение преобладания на море посредством вывода из строя английской эскадры. Упорство и энергия, с которыми Сюффрен следовал этой цели в чрезвычайно трудных условиях, вместе с его дальновидностью заметно возвышают этого адмирала над когортой французских флотоводцев. Они были равны ему по смелости, но связаны путами ложных традиций и приверженности ложным целям.

Между тем Хьюджес, поставив на Monmouth аварийные мачты, ушел в Тринкомали, где корабли его эскадры исправили повреждения, а раненые и больные были переправлены на берег для лечения. Но очевидно, как уже отмечалось прежде, что англичане владели портом слишком мало, чтобы накопить в нем достаточное количество военного снаряжения и припасов. Поэтому Хьюджес жалуется: «Я смогу поставить новые мачты на Monmouth из запасных материалов на борту нескольких кораблей». Однако он располагал большими ресурсами, чем соперник. В то время пока Сюффрен находился в Транкебаре, беспокоя английские коммуникации между Мадрасом и Тринкомали, Хьюджес потихоньку отсиживался в Тринкомали. 23 июня, через день после того, как Сюффрен прибыл в Куддалур, английский адмирал отправился в Негапатам. Таким образом, две эскадры вновь приблизились друг к другу. Сюффрен ускорил свои приготовления к атаке, как только узнал, что его противник находился в месте досягаемости. Хьюджес ждал его выхода в море.

Перед этим Сюффрен выбрал, однако, время, чтобы написать во Францию: «После моего прибытия на Цейлон эскадра, частью при помощи голландцев, частью посредством захвата трофеев, обеспечила себя на шесть месяцев, и более чем на год я располагаю запасами пшеницы и риса». Эти достижения справедливо являлись источником гордости и удовлетворения. В отсутствие порта и ресурсов французский коммодор жил за счет неприятеля. Его нужды удовлетворяли продовольственные и коммерческие суда англичан. Этим результатом он был обязан избытку собственной изобретательности и крейсерской активности, которой сам способствовал. А ведь у него было всего два фрегата класса судов, на которые главным образом должен опираться адмирал при ведении охоты за торговыми судами. 23 марта запасы продовольствия и материалов почти истощились. Единственные ресурсы, которые оставались в распоряжении Сюффрена, заключались в сумме денег примерно 6 тысяч долларов и припасах, доставленных транспортным караваном. С того времени Сюффрен принял участие в жесточайшем бою, стоившем больших повреждений в оснастке, значительного количества людей, а также боеприпасов. После этого боя 12 апреля у него осталось пороха и ядер лишь на еще один такой бой. Через три месяца он смог доложить по тому же адресу, что способен продержаться в море шесть месяцев без дополнительных поставок. Этим достижением он был целиком обязан самому себе – уверенности в своих силах и, можно без преувеличения сказать, величию души. В Париже этого не ожидали. Наоборот, там ожидали, что эскадра вернется на Иль-де-Франс (Маврикий) для переоснащения. Считалось невозможным, что она останется у враждебного берега, слишком далеко от ближайшей базы, и останется в боеспособном состоянии. Сюффрен думал иначе. Он считал, с безошибочной интуицией военного и знанием подлинной цены своей профессии, что успех операций в Индии зависел от господства в морях и, следовательно, от непрерывного присутствия его эскадры. Он никогда не отказывался от попыток сделать то, что всегда считалось невозможным. Эта твердость духа, носящая печать гениальности, должна, для справедливой оценки, рассматриваться в связи с условиями времени Сюффрена и предыдущих поколений, в традициях которых он воспитывался.

Сюффрен родился 17 июля 1729 года и участвовал в войнах 1740–1748 и 1756–1763 годов. Впервые оказался под огнем в бою Мэтьюза у Тулона 22 февраля 1744 года. Он был современником д'Эстена, де Гишена и де Грасса до Французской революции, до того как восстание народа научило людей, что часто невозможное не является невозможным, до того как Наполеон и Нельсон посмеялись над богатством (имеется в виду то, что оба одолевали противников, обладавших большими материальными и людскими ресурсами (Наполеон до поры до времени – до 1812 года, когда, имея вначале гораздо большую, чем у русских, армию, проиграл войну. – Ред.). Его склад ума и активность в то время отличались, кроме того, достоинством оригинальности, но его возвышенная натура была способна на большее. Убежденный в необходимости сохранения эскадры в индийских морях, он отважился пренебречь не только ропотом своих офицеров, но также прямыми приказами королевского двора. Когда он прибыл в Батикалоа, то обнаружил депеши с предписанием вернуться в Иль-де-Франс. Вместо того чтобы воспринять их как освобождение от тяжелого бремени ответственности, он не подчинился приказу, приведя собственные аргументы и настаивая, что ему на месте лучше, чем министру из Европы, судить о том, что требует обстановка. Такой лидер заслуживал лучших подчиненных офицеров и лучшего соратника, чем имел в лице командира войск на берегу. Позволяли или нет условия всеобщей морской войны ликвидацию господства Англии в Индии – возможно, спорный вопрос, но несомненно, что среди всех адмиралов трех наций не было ни одного способного добиться достижений Сюффрена. Мы обнаружим, что он выдержит еще более суровые испытания и всегда будет оставаться на высоте.


5 июля после полудня эскадра Сюффрена появилась в поле зрения англичан, стоявших на якоре в Куддалуре. Через час внезапно налетевший шквал снес грот и крюйс– стеньги одного из французских кораблей. Адмирал Хьюджес снялся с якоря, и обе эскадры всю ночь маневрировали. На следующий день ветер благоприятствовал англичанам, соперники шли линиями баталии, лежа на правом галсе курсом на юго-юго-восток при юго-западном ветре. Вышедший из строя французский корабль, проявив ночью непростительное бездействие, не смог исправить свои повреждения. Таким образом, численность кораблей, готовых участвовать в бою, сравнялась – по 11 с каждой стороны. В 11 утра англичане спустились все вместе и завязали бой с неприятелем корабль на корабль. Но, как это бывает в таких условиях, арьергардные корабли не подошли к неприятелю так близко, как корабли, идущие впереди (план 16, позиция 1[172]). Капитан Шевалье скрупулезно подмечает, что их неудача была справедливой компенсацией за неудачу французского арьергарда 12 апреля. Он забывает, однако, отметить в этой связи, что французский авангард, как в том сражении, так и в битве 3 сентября, проявил себя не лучше, чем арьергард. У внимательного читателя вряд ли остаются сомнения в том, что большинство французских капитанов уступали как моряки своим соперникам. В ходе этой фазы боя четвертый корабль французского строя Brilliant (а) потерял грот-мачту, вышел из линии (а') и постепенно отошел назад под ветер (а'').

В час пополудни, когда бой достиг кульминации, ветер внезапно сменился на юго-западный, задув в левый борт носовой части кораблей (позиция 2). Четыре английских корабля Burford, Sultan (в), Worcester и Eagle, заметив крепнущий бриз, сохранили дистанцию, держась левым бортом к французской линии. Другие корабли были застигнуты врасплох и свалились под ветер правым бортом. С другой стороны, французские корабли, за исключением Brilliant (а) и Severe (б), уклонились под ветер влево в направлении англичан. Поэтому вследствие перемены ветра основные силы двух эскадр разъединились, но четыре английских корабля сблизились с двумя французскими. Первоначальный строй распался. Brilliant, оставшийся далеко позади, попал под огонь двух кораблей английского арьергарда. Worcester и Eagle держались вблизи французов. Сюффрен лично пришел на помощь Brilliant (позиция 3, а) и отогнал англичан, которым также угрожали два других подходивших французских корабля, сделавших во исполнение сигнала поворот через фордевинд и направившихся в западном направлении. Пока происходила эта местная стычка, другой французский корабль, попавший в опасное положение, Severe (б), был атакован английским Sultan (в) и, если верить французскому капитану, господину де Силлару, двумя другими английскими кораблями. Судя по месту этого корабля в линии, вероятно, что его атаковал также Burford. Как бы то ни было, Severe спустил свой флаг, но, когда Sultan поворачивал через фордевинд, чтобы отойти от французского корабля, тот обстрелял английский корабль продольным огнем. Приказ сдаться, отданный французским капитаном и исполненный формальным, устоявшимся, символическим актом подчинения, был проигнорирован его подчиненными, которые открыли огонь по неприятелю при спущенном флаге. В результате поведение французского корабля свелось к использованию бесчестных приемов так называемой «военной хитрости». Но было бы несправедливо утверждать, что он действовал преднамеренно. Позиции других английских кораблей были таковы, что Sultan не мог сохранить свой трофей. Подошли другие французские корабли, и, видимо, его (Severe) отбили. Негодование подчиненных слабостью своего капитана было, следовательно, оправданным. Их отказ подчиниться приказу можно простить людям, неожиданно столкнувшимся с вопросом сохранения чести в пылу сражения и под влиянием укоров совести. Тем не менее честнее было бы, видимо, чтобы освобождение корабля не зависело от поступка его командира или, по крайней мере, чтобы противник, пощадивший корабль, не пострадал. Капитан, отстраненный от командования и отправленный Сюффреном на родину, уволенный со службы королем, вконец скомпрометировал себя попыткой оправдаться: «Когда капитан де Силлар увидел, что французская эскадра подалась назад (так как все корабли, кроме Brilliant, легли на другой галс), он посчитал дальнейшее сопротивление бесполезным и приказал спустить флаг. Атаковавшие его корабли немедленно прекратили огонь, и тот из них, что находился по правому борту, стал удаляться. В этот момент Severe спустился вправо и его паруса наполнились. Тогда капитан де Силлар приказал возобновить огонь из орудий нижней батареи, единственных, при которых еще оставались расчеты. Затем он присоединился к своей эскадре»[173].

Это сражение было единственным из пяти других сражений с эскадрой Сюффрена у побережья Индии, в котором английский адмирал представлял наступающую сторону. В нем нет никаких признаков теории тактических комбинаций. С другой стороны, Хьюджес постоянно демонстрирует способности, сообразительность и предусмотрительность искусного моряка, а также несомненную отвагу. Он действительно был великолепным представителем средних чинов английского морского офицерства середины ХVШ века. И если нельзя не порицать его общую неосведомленность в наиболее важной части его профессии, то все-таки полезно заметить, насколько совершенное знание других ее деталей и твердая решимость не уступать противнику восполняли этот очевидный недостаток. Как римские легионы исправляли ошибки своих военачальников, так английские капитаны и моряки часто спасали то, что утрачивалось из-за ошибок их адмиралов, – ошибок, которых ни капитан, ни моряки не признавали, ни, возможно, даже не допускали. Нигде эти прекрасные качества не проявлялись так отчетливо, как в сражениях с эскадрой Сюффрена, потому что нигде они не были так востребованы. В анналах морской истории невозможно найти более яркие примеры отчаянного и вместе с тем эффективного сопротивления превосходящим силам, чем в битве Monmouth 12 апреля или Exeter 17 февраля. Случай с последним кораблем стоит того, чтобы рассказать о нем. «В конце боя, когда Exeter был почти полностью разрушен, старший офицер подошел к коммодору Кингу справиться о том, как ему следует поступить с кораблем, так как его атакуют два корабля противника. Коммодор дал краткий ответ: «Делать ничего не надо, надо сражаться, пока корабль не потонет»[174]. Корабль был спасен.

Сюффрен к этому времени, наоборот, был раздражен сверх меры проступками своих капитанов. Силлар был отослан на родину, но, кроме него, были отстранены от комадования два других офицера (оба со связями во влиятельных кругах) и один родственник самого Сюффрена. Какой бы правильной ни была эта мера, немногие, помимо Сюффрена, решились бы на нее. Ведь, насколько известно, он носил тогда всего лишь звание капитана, но даже адмиралам не позволяли так поступать с подчиненными офицерами. «Возможно, вы сердитесь, монсеньор, – писал Сюффрен, – что я не прибег к таким суровым мерам раньше, но прошу вас помнить, что устав не позволяет этого даже офицеру в адмиральском звании, которого я не имею».

Выдающаяся энергия и военные способности Сюффрена начинают заметно влиять на исход его противоборства с Хьюджесом сразу же после боя 6 июля. Борьба была ожесточенной, но военные качества француза начинали сказываться так, как и должны были сказаться. Потери двух эскадр в людях в ходе последнего боя составляли 1:3 в пользу англичан. С другой стороны, англичане явно потеряли больше в парусах и рангоуте – в движительной силе. Вечером обе эскадры бросили якоря, англичане – в Негапатаме, французы – у Куддалура под ветром. 18 июля Сюффрен снова был готов выйти в море. Между тем Хьюджес в тот же день только что решил отправиться в Мадрас для завершения исправления повреждений своих кораблей. Сюффрен задержался несколько дольше из-за официального визита к Хайдару Али, продиктованного политической необходимостью, после которого отправился в Батикалоа. Он прибыл туда 9 августа, ожидая подкреплений и поставок припасов из Франции. 21 августа они были доставлены, и через два дня Сюффрен отбыл, теперь с 14 линейными кораблями, в Тринкомали, бросив якорь у порта 25 августа. Следующей ночью на побережье были высажены войска и артиллерия, начался штурм города. 30 и 31 августа сдались два форта, составлявшие основу его обороны. Чрезвычайно важный порт перешел в распоряжение французов. В уверенности, что Хьюджес не замедлит вскоре появиться, Сюффрен охотно согласился отдать все военные почести побежденным, как того требовал губернатор острова, удовольствовавшись существенным приобретением. Через два дня, вечером 2 сентября, французские сторожевые фрегаты обнаружили приближение английской эскадры.

В течение шести недель, когда Сюффрен был столь активен и предприимчив, эскадра английского адмирала преспокойно стояла на якоре, производя исправления повреждений и запасаясь припасами. Точной информации, позволяющей судить о том, насколько эта задержка была неизбежной, нет. Но, принимая во внимание хорошо известные свойства английских моряков такого возраста, едва ли можно сомневаться, что, если бы Хьюджес обладал неуемной энергией своего великого соперника, он смог бы сэкономить два дня, которые решили судьбу Тринкомали, и дал бы сражение во спасение порта. Фактически этот вывод подкрепляется его собственными донесениями, которые свидетельствуют о том, что 12 августа его корабли были почти переоснащены. И все же, ожидая нападения на Тринкомали, Хьюджес не вышел в море до 20 августа. Потеря порта заставила его покинуть восточное побережье, пребывание у которого становилось небезопасным с началом северо-восточного муссона. Она дала важное стратегическое преимущество Сюффрену, не говоря уже о политическом влиянии на туземных правителей Индии.

Чтобы полностью оценить отличительные особенности двух адмиралов, необходимо также отметить, как различалось их положение в отношении обеспечения материалов для исправления повреждений. После боя 6 июля Хьюджес нашел в Мадрасе запасной рангоут, трос, боеприпасы, провиант и другие материалы. Сюффрен не обнаружил в Куддалуре ничего. Чтобы привести эскадру в боеспособное состояние, требовалось 19 новых стеньг, помимо мачт, рей, такелажа, парусов и т. д. Для выхода в море с фрегатов и малых судов сняли и поставили на линейные корабли мачты, фрегаты же оснастили за счет демонтажа английских трофеев. В Малаккский пролив были направлены суда для заготовки дополнительного рангоута и корабельного леса. На берегу разбирали дома, чтобы раздобыть бревна для починки корпусов кораблей. Еще больше затруднений доставляли особенности якорной стоянки, представлявшей обычно открытый рейд в условиях часто бушующего моря и присутствия неподалеку английской эскадры. Но работы производились на глазах главнокомандующего, который, подобно Хоу в Нью-Йорке, воодушевлял рабочие бригады своим постоянным присутствием. «Несмотря на изрядную тучность, Сюффрен демонстрировал заразительный энтузиазм молодости. Его видели повсюду, где кипела работа. Под его мощным влиянием самые трудные работы выполнялись с необыкновенной быстротой. Тем не менее его офицеры жаловались ему на плохое состояние эскадры и необходимость владения портом для линейных кораблей. «Пока мы не возьмем Тринкомали, – отвечал он, – открытые рейды Коромандельского берега отвечают нашим потребностям»[175]. Именно эта активность на Коромандельском берегу обеспечила успешное взятие Тринкомали. Оружие, которым воевал Сюффрен, теперь устарело, но результаты, добытые его упорством и энергией, принадлежат к числу неувядаемых уроков истории.

Пока характеры двух лидеров сказывались, таким образом, на ходе противоборства в Индии, другие, не менее долговечные уроки заносили в анналы истории правительства противоборствующих стран, которые прилагали энергичные усилия для установления выгодного для себя соотношения сил. Английское министерство после известий о битве при Прая снарядило в ноябре 1781 года большой и компактный караван под конвоем внушительной эскадры из шести линейных кораблей под командованием энергичного офицера, чтобы усилить Хьюджеса. Французы же в это время отправляли небольшими караванами сравнительно скромную помощь, явно уделяя больше внимания обеспечению секретности операции, чем мощи сил сопровождения. Так, Сюффрен, преодолевая бесчисленные трудности, с горьким чувством разочарования узнавал, что то один, то другой небольшой караван, отправленный для его снабжения, захватывался неприятелем или возвращался во Францию, перед тем как покинуть европейскую акваторию. К северу от Гибралтарского пролива малые караваны действительно не могли рассчитывать на безопасность. Так преимущества, добытые благодаря его энергии, в конце концов были утрачены. Вплоть до падения Тринкомали французы господствовали в индийских морях, но через шесть месяцев соотношение сил изменилось с прибытием английских подкреплений под командованием сэра Ричарда Бикертона.

Как только сдался Тринкомали, французский коммодор с обычной для него проворностью приготовился для новых немедленных военных операций. Пушки и люди, высаженные с кораблей на берег, сразу же были возвращены на борт кораблей, а порт укреплен гарнизоном, достаточно сильным, чтобы Сюффрен не беспокоился за его удержание. Этот выдающийся моряк, сделавший так много в сравнении с доверенными ему средствами, как никто другой в истории красноречиво продемонстрировавший размах и влияние морской силы, не собирался ограничивать передвижения своей эскадры или подвергать риску свои важные завоевания, беря на эскадру без нужды бремя обороны морского порта. Когда Хьюджес появился, английская эскадра была уже не в состоянии взять посредством одной атаки теперь уже укрепленный достаточным гарнизоном порт. Несомненно, успешная кампания по уничтожению или выдворению французской морской силы должна была добиться этой цели. Но Сюффрен мог надеяться на то, что, какие бы несчастья ни случились в один-единственный день, в противоборстве с неприятелем, он в перспективе своего добился бы.

Морские порты должны защищаться сами. Сфера операций флота – открытое море, его целью является скорее нападение, чем оборона, этой целью являются неприятельские корабли и торговые суда, где бы они ни обнаруживались. Теперь Сюффрен снова видел перед собой эскадру, от которой зависело английское господство над морем. Он знал, что в следующем сезоне эта эскадра получит сильные подкрепления, и поспешил атаковать ее. Хьюджес, удрученный своей неудачей прибыть вовремя, – так как сражение даже с неясным исходом чуть раньше спасло бы то, что последующая успешная битва не смогла бы вернуть, – не был в настроении уклоняться от атаки француза. И все же, по зрелом размышлении, он отошел курсом на юго-восток, убегая, если воспользоваться выражением Сюффрена, в полном порядке. Хьюджес регулировал скорость хода по самому медленному из кораблей, постоянно менял курсы, так что погоня, начавшаяся на рассвете, настигла англичан только в два часа пополудни. Цель англичан состояла в том, чтобы увести эскадру Сюффрена так далеко под ветер от порта, чтобы французские корабли, вышедшие из строя, не смогли легко в него вернуться.

Французы располагали 14 линейными кораблями против 12 английских. Превосходство в силах наряду со здравой оценкой военной обстановки в Индии усиливало естественное стремление Сюффрена к бою. Но его корабли двигались медленно и плохо управлялись безразличными и недовольными людьми. Эти обстоятельства продолжительной и беспокойной погони раздражали и тревожили горячую душу коммодора, который еще не избавился от ощущения дефицита времени, которое в течение двух месяцев способствовало ускорению операций эскадры. Чтобы привести эскадру в надлежащий строй, сигнал следовал за сигналом, маневр за маневром. «Иногда они спускались, иногда – приводили к ветру, – говорит английский адмирал, который внимательно следил за приближением французов, – без какого-то определенного порядка, как бы не зная, что делать». И все же Сюффрен продолжал продвигаться вперед и в 2 часа пополудни отошел на 25 миль от своего порта. В это время эскадра уже построилась частично в линию на боевой дистанции от противника. Был подан сигнал привести к ветру, чтобы выправить строй перед тем, как окончательно спуститься. Ряд ошибок при исполнении приказа скорее ухудшил, чем улучшил ситуацию. И коммодор, потеряв наконец терпение, подал через полчаса сигнал к атаке (план 17, А), за которым последовал другой приказ – сблизиться с противником на дистанцию пистолетного выстрела. Так как это распоряжение исполняли медленно и бестолково, он приказал сделать пушечный выстрел, что обычно делается на море для подтверждения сигнала. К несчастью, это было понято экипажем его собственного корабля как приказ начать бой, и флагман выстрелил всеми орудиями батареи. Этому примеру последовали другие корабли, хотя все еще на полудистанции пушечного выстрела, что при тогдашнем уровне развития артиллерии означало сражение без решительного исхода. Так, в конце концов, в результате удручающего ряда ошибок и непрофессионализма, сражение началось в основном в невыгодных для французов условиях, несмотря на преобладание в численности. Англичане, отступавшие под малыми хорошо управляемыми парусами, сохраняли боевой строй и незаметно готовились к бою. Между тем их противник находился в полном беспорядке (Б). Семь его кораблей вышли вперед[176]. Теперь они образовывали нестройную группу перед английским авангардом и на такой почтительной дистанции от него, что пользы от них было мало. Между тем в центре образовалась вторая беспорядочная группа, корабли перекрывали друг друга и мешали друг другу вести огонь. В этих условиях основное бремя боя свалилось на флагманский корабль Сюффрена (а) и два других корабля, оказывавшие ему поддержку. Между тем с английским арьергардом вел бой только малый линейный корабль французского арьергарда при поддержке большого фрегата, но оба они перед лицом подавляющего превосходства неприятельских сил были вынуждены вскоре отступить.

Едва ли можно было провести военную операцию хуже. Французские корабли в ходе сражения не поддерживали друг друга. Они группировались таким образом, чтобы мешать собственному огню, и без нужды подставлялись под огонь противника. Вместо сосредоточения своего собственного огня три французских корабля были брошены, почти без поддержки, под сосредоточенный огонь английской линии[177]. «Время шло, и наши три корабля (Б, а), ведя бой на траверзе центра английской эскадры и подвергаясь продольному (анфиладному) огню авангарда и арьергарда, несли серьезные потери. Через два часа паруса Heros превратились в лохмотья, весь его бегучий такелаж перебили, им больше невозможно было управлять. Illustre утратил свою бизань-мачту и грот-стеньгу». В этом беспорядке во французской линии существовали такие разрывы, которые предоставляли благоприятную возможность для более активного соперника. «Если бы неприятель сделал теперь поворот оверштаг, – писал начальник штаба французской эскадры в своем дневнике, – нас бы отрезали и, вероятно, уничтожили». Ошибки в сражении, требовавшем правильного распределения сил, отразились в его результатах. Французы потеряли 82 человека убитыми и 255 ранеными. Из всех потерь 64 убитых и 178 раненых, или три четверти, пришлись на три корабля. Два из этих трех кораблей потеряли свои грот– и бизань-мачты, а также фор-стеньгу. Другими словами, они стали беспомощными.


Это было повторение в большем масштабе трагедии двух кораблей Хьюджеса в сражении 12 апреля. Но в тот день английский адмирал, находившийся в подветренной позиции и располагавший меньшими силами, был вынужден принять бой на условиях противника, между тем сейчас потери несла атакующая сторона, которая помимо благоприятного ветра и выбора способа атаки имела превосходство в численности. В этом сражении следует отдать должное Хьюджесу, который при недостатке предприимчивости и отсутствии признаков тактического мастерства обнаружил сообразительность и распорядительность в ходе отступления и управления эскадрой. Нелегко определить долю вины участников сражения с французской стороны. Сюффрен огульно взвалил вину на своих капитанов[178]. Однако справедливо было отмечено, что многие из офицеров, огульно подвергшихся порицанию, ранее проявляли себя с лучшей стороны, как под водительством Сюффрена, так и других адмиралов. Отмечалось, что строй преследовавших кораблей не был правильным, а сигналы Сюффрена следовали один за другим с быстротой, сбивающей с толку. Наконец, фактор случайности, который всегда должен приниматься во внимание, действовал не в пользу французов, так же как и неопытность ряда капитанов. Довольно определенно можно сказать, что некоторые беды могут быть отнесены на счет нерасчетливой поспешности Сюффрена, имевшего среди выдающихся качеств недостатки, которые невольно использовал его более заурядный, но осторожный противник.

Следует отметить, что в донесениях Хьюджеса не обнаружено никаких жалоб на своих капитанов. Шесть из них пали в бою, и каждого он доброжелательно характеризует простыми, но, очевидно, искренними словами. Между тем об оставшихся в живых он часто отзывается с похвалой, как в целом, так и по отдельности. Отчетливое различие между двумя лидерами и между отдельными командирами кораблей, с каждой стороны, выделяет эту кампанию среди других как характерную и поучительную. А преподанный ею конечный урок находится в полном соответствии с опытом всей военной истории с давних времен. Сюффрен обладал талантом, энергией, решительностью, здравыми военными идеями и, кроме того, был искусным моряком. Хьюджес, отвечавший, очевидно, всем необходимым требованиям своей профессии, вероятно, командовал бы кораблем не хуже любого из капитанов, но в нем незаметно и следа от качеств офицера со стратегическим мышлением. С другой стороны, без повторного подчеркивания мастерства и верности долгу английских офицеров среднего звена очевидно, что, какова бы ни была причина, отдельные французские корабли, как правило, управлялись по сравнению с их противниками хуже. Четыре раза, по утверждению Сюффрена (и трижды наверняка), английскую эскадру спасала от полного разгрома разница в квалификации нижестоящих офицеров двух эскадр. Хорошие войска часто исправляют ошибки плохого полководческого искусства, но в конечном счете побеждает лучший военачальник. Об этом красноречиво свидетельствует кампания 1782–1783 годов в индийских морях. Война сократила срок противоборства, но не раньше, чем ясно определился его исход.

Сражение 3 сентября, как и 6 июля, завершилось с переменой ветра на юго-восточный. Когда это произошло, английская линия сделала поворот через фордевинд и снова выстроилась на другом галсе. Французы тоже повернули через фордевинд, и корабли их авангарда, оказавшиеся теперь на ветре, спустились между своими поврежденными кораблями и линией неприятеля (В). К закату солнца Хьюджес повернул на север, потеряв надежду вернуть Тринкомали, но получив удовлетворение оттого, что жестоко отомстил своему удачливому противнику.

Твердость духа, бывшая не последним из качеств Сюффрена, подверглась жестокому испытанию после боя у Тринкомали. Возвращаясь в порт, 74-пушечный Orient вследствие плохого управления наскочил на мель и погиб. Единственным утешением стало использование спасенного рангоута для оснастки двух кораблей, потерявших мачты. Другие перебитые мачты заменили, как прежде, посредством демонтажа фрегатов, команды которых также потребовались для восполнения потерь в живой силе. Исправления повреждений производились с обычной энергией наряду с укреплением оборонительных сооружений порта. 30 сентября эскадра отбыла к Коромандельскому берегу, где ее присутствия властно требовали интересы французов.

Через четыре дня добрались до Куддалура, и здесь другой неумелый капитан, пытаясь определить якорную стоянку, разбил 64-пушечный Bizarre. Вследствие потери двух кораблей Сюффрен в следующем бою мог противопоставить только 15 линейных кораблей 16 кораблям неприятеля; настолько общие результаты боя зависят от способностей и стараний отдельных лиц. Хьюджес находился в Мадрасе, в 90 милях к северу, куда ушел сразу после последнего сражения. Он сообщает о значительных повреждениях кораблей. Но ущерб распределялся столь равномерно среди кораблей английской эскадры, что Хьюджеса трудно оправдать за его неспособность дальнейшего преследования французов.

В это время года муссон, приходящий с юго-запада на 4–5 месяцев, меняется на северо-восточный ветер, дующий в направлении восточного побережья полуострова, где нет удобных гаваней. Следующее за этим волнение моря часто делает побережье совершенно недоступным и поэтому исключает оказание поддержки армии с моря. Смена муссонов часто сопровождается мощными ураганами. Обоим флотоводцам поэтому пришлось покинуть регион, пребывание в котором становилось опасным и бесполезным. Если бы Тринкомали не был утрачен, Хьюджес, при наличном состоянии своей эскадры, мог бы дожидаться там скорого поступления подкреплений и поставок припасов из Англии. Ведь этот порт, хотя и не отличался здоровым климатом, все же был выгодно расположен и хорошо защищен. Бикертон уже добрался до Бомбея и шел к Мадрасу, имея в составе своей эскадры пять линейных кораблей. В сложившейся обстановке Хьюджес посчитал необходимым уйти на время неблагоприятного сезона в Бомбей, выйдя или, скорее, став выброшенным в море ураганом 17 октября. Через четыре дня Бикертон прибыл в Мадрас, не обнаружив там адмирала. С характерной для него энергией он решил 28 ноября немедленно возвращаться в Бомбей. Корабли Хьюджеса, рассеянные и поврежденные штормом, пришли туда один за другим через несколько дней.

Тринкомали оставался в распоряжении Сюффрена, и все же его положение не было легким. Безопасность порта сомнений не вызывала. Опасаться нападения английского флота не приходилось. Но с другой стороны, помимо опасения заболеваний в период наступления муссона возникали сомнения в возможности обеспечения экипажей всем необходимым продовольствием. Короче говоря, несмотря на свое стратегическое значение в силу своей мощи и расположения, порт нуждался в ресурсах. В противовес Тринкомали имелась альтернатива в виде Ачена (Аче), бухты на противоположном берегу Бенгальского залива, на северозападной оконечности острова Суматра. Этот порт отличался здоровым климатом, мог снабдить провиантом и, в силу своего расположения относительно северо-восточного муссона, давал возможность кораблям достигнуть Коромандельского побережья скорее, чем из Бомбея, когда ослабление муссонов сделает возможным пребывание там флота.

Однако действительно сложная проблема, стоявшая перед Сюффреном, состояла не только из этих простых соображений. Незначительные результаты этой кампании, видимо, не заслоняли от него того, что можно было добиться большего и что это зависело от его решения. Французская политика отправки подкреплений малыми подразделениями влекла за собой не только большие потери. Среди разбросанных в регионе гарнизонов и экипажей кораблей превалировало ощущение неопределенности своего положения. Эта неопределенность, потери и задержки с поставками необходимых подкреплений и припасов из Франции оказывали серьезное влияние на политическую обстановку в Индии. Когда Сюффрен впервые достиг побережья полуострова, англичане прибрали к рукам не только Хайдара Али, но и маратхов. С ними 17 мая 1782 года был подписан мир. Но вероятно, из-за того, что среди маратхов имелись противники соглашения о мире, обмен ратификационными грамотами до декабря не состоялся. Как среди маратхов, так и при дворе султана Хайдара Али имелись партии, преследовавшие разные интересы. Каждая из сторон убеждала французов, что все зависело от соотношения сил между ними и англичанами. Французы же, несмотря на все старания, не могли добиться определенной информации о договоре. Все, что Франция могла предъявить, заключалось в результатах присутствия и действий Сюффрена – в престиже его таланта, захвате Тринкомали и других военных успехах. Французские войска, запертые в Куддалуре, зависели от султана в деньгах, продовольствии, подкреплениях. Даже эскадра наведывалась к нему ради денег, леса для мачт, боеприпасов и зерна. С другой стороны, англичане прочно владели положением. Хотя в целом инициатива была не на их стороне, они кораблей не потеряли. Как известно, в Бомбей уже прибыла сильная эскадра под командованием Бикертона. Наконец, пока французы выпрашивали деньги, англичане владели ими в изобилии.

Французы не могли одолеть своего противника без местных союзников. Важно было отговорить Хайдара Али от заключения мира. И здесь дали себя почувствовать недостаточная поддержка и ошибочная позиция властей Франции. Командование в Индии (как сухопутными, так и морскими силами) было передано генералу де Бюсси, одно время блестящему соратнику Дюпле, теперь же шестидесятичетырехлетнему, разбитому подагрой инвалиду. В обстановке секретности Бюсси отбыл в ноябре 1781 года на борту одного из двух линейных кораблей из Кадиса в Тенерифе, где к нему присоединилась часть конвоя, покинувшего Брест в декабре. Конвой был захвачен англичанами, только двум судам из него удалось избежать плена и добраться до Бюсси. Генерал продолжил свой путь и, узнав на мысе Доброй Надежды, что сильный отряд Бикертона вышел в море, счел необходимым высадить в Капской колонии значительную часть своих войск. 31 мая он достиг Иль-де-Франса. Следующий караван из 18 транспортов, отбывший в апреле в Индию, также был перехвачен. В плен попали два из четырех линейных кораблей, а также 10 транспортов. Остальные корабли и суда вернулись в Брест. Третий отряд кораблей оказался более удачливым и в мае добрался до мыса Доброй Надежды. Но он задержался там из-за аварийного состояния кораблей и болезней команды. Эти неудачи побудили Бюсси оставаться на острове, пока не подойдут ожидавшиеся с мыса корабли. Сюффрен же в этот критический момент не знал о положении дел. Генерал лишь написал ему, что, поскольку не смог достичь побережья до неблагоприятного сезона, коммодору следует встретиться с ним в Ачене. Эта неопределенность оказала тяжелое впечатление на Хайдара Али, которого ориентировали на прибытие Бюсси в сентябре. Вместо этого султан получил известие о прибытии Бикертона и дезертирстве своих старых союзников – маратхов. Сюффрен был вынужден демонстрировать уверенность, которую вовсе не ощущал, но которая под влиянием его собственного характера и достижений убедила султана продолжать войну. Урегулировав этот вопрос, Сюффрен отбыл с эскадрой 15 октября в Ачен, встав там на якорь 2 ноября.

Через три недели прибыло посыльное судно от Бюсси с извещением, что отбытие того задерживается на неопределенное время из-за эпидемии среди войск. Поэтому Сюффрен решил ускорить свое собственное возвращение к побережью, куда отбыл 20 декабря. 8 января 1783 года он бросил якорь близ Ганджама (в юго-западной части дельты реки Маханади. – Ред.), в 500 милях (около 550. – Ред.) к северо-востоку от Куддалура, откуда он мог выйти при благоприятном ветре, когда пожелает. Сюффрен поставил себе целью нападать не только на каботажные суда, но также на английские прибрежные фактории, так как прибой в это время часто был умеренным. Узнав же 12 января от экипажа захваченного в плен судна важную и удручающую весть о смерти Хайдара Али, он бросил все малозначащие операции и немедленно отправился в Куддалур, надеясь обеспечить своим присутствием сохранение альянса с султанатом и безопасность гарнизона. Сюффрен прибыл в пункт назначения 6 февраля.

За четыре месяца отсутствия Сюффрена неспособность Бюсси прибыть с войсками и появление Бикертона у обоих берегов полуострова серьезно повредили интересам французов. Мирное соглашение англичан с маратхами было ратифицировано. Англичане, освободившись от войны с ними и укрепив свои позиции, атаковали султана на западном, Малабарском берегу Индостана. Влияние выхода из войны маратхов, разумеется, сказалось и на восточном побережье (Коромандельском берегу), несмотря на усилия французов поддерживать там нового султана. Однако в начале ноября болезни среди войск на Иль-де-Франсе прекратились. И если бы Бюсси начал действовать без промедления, он и Сюффрен встретились бы теперь в Карнатике в условиях полного господства на море и большого численного превосходства войск на побережье, поскольку Хьюджес прибыл лишь через два месяца.

Оставшись, таким образом, в одиночестве, Сюффрен, связавшись с Типу-султаном, новым султаном Майсура, отправился в Тринкомали. Там он наконец встретился 10 марта с Бюсси, прибывшим с 3 линейными кораблями и многочисленными транспортами. В стремлении использовать войска в деле Сюффрен отбыл 15 марта с самыми быстроходными кораблями и на следующий день высадил войска в Порту-Нову. 11 апреля он вернулся в Тринкомали и встретил у входа в бухту эскадру Хьюджеса в составе 17 линейных кораблей. Поскольку Сюффрен имел с собой лишь часть своих сил, боя не последовало, а англичане отправились в Мадрас. Дул юго-западный муссон.

Нет необходимости прослеживать мелкие операции последующих двух месяцев. Пока Типу-султан был занят войной на другой стороне полуострова, а Бюсси не проявлял большой энергии, в то время как Хьюджес располагал превосходящими силами на море, дела французов на побережье шли от плохого к худшему. Сюффрен, имевший лишь 15 кораблей против 18 английских, не хотел уходить под ветер Тринкомали, опасаясь, что порт падет до того, как он сможет вернуться туда. В этих условиях английские войска двигались из Мадраса, проходя рядом, но вокруг Куддалура, и расположились к югу от него, рядом с морем. Корабли снабжения и легкие крейсеры располагались у побережья рядом с войсками. Между тем адмирал Хьюджес с основными силами флота стоял на якоре примерно в 20 милях к югу, где он в наветренной позиции осуществлял миссию прикрытия.

Чтобы оценить вполне заслугу Сюффрена в проведении последующего курса, необходимо подчеркнуть, что Бюсси, хотя и был назначен главнокомандующим сухопутными и морскими силами, не осмеливался приказать коммодору оставить Тринкомали и идти к нему на помощь. Дав Сюффрену возможность почувствовать крайнюю опасность обстановки, Бюсси рекомендовал ему не покидать порт, пока не будут получены известия, что французские войска заперты в Куддалуре и блокированы английской эскадрой. Получив его письмо 10 июня, Сюффрен не стал медлить. На следующий день он отбыл, и через двое суток его фрегаты обнаружили английскую эскадру. В тот же день, 13 июня, после ожесточенного сражения, французские войска были заперты в городе, имеющем весьма ненадежные стены. Теперь все зависело от действий флота.

При появлении Сюффрена Хьюджес перебрался в другое место и встал на якорь в 4–5 милях от города. Три дня преобладали неблагоприятные ветры, но 16 июня возобновился муссон, и эскадра Сюффрена приблизилась к англичанам. Английский адмирал, не желая принимать бой на якорной стоянке, в подветренной позиции (в чем был совершенно прав) снялся с якоря. Но, придавая больше значения погодным факторам, чем предупреждению взаимодействия сухопутных и морских сил неприятеля, он отошел при южном или юго-восточном ветре на значительное расстояние от берега, несмотря на превосходство в силах. Сюффрен построил линию на том же галсе, и ночью, а также в последующий день обе эскадры занимались маневрированием. В 8 утра 17 июня французская эскадра, не позволив увлечь себя в море, встала на якорь у Куддалура и связалась с главнокомандующим. На борт кораблей эскадры срочно приняли 1200 человек для замещения личного состава поредевшей прислуги орудийных расчетов.

До 20 июня западный ветер, неожиданно ставший постоянным, лишал Хьюджеса возможности занять выгодную позицию. Наконец он решил в этот день принять бой и дождаться атаки. Сюффрен атаковал 15 кораблями 18 кораблей противника. Стороны открыли огонь в 4.15 вечера и вели его до 6.30. Они понесли почти равные потери, но английские корабли, покинув место боя и свои войска, вернулись в Мадрас. Сюффрен встал на якорь перед Куддалуром.

Теперь английская армия попала в очень трудное положение. Суда снабжения, от которых она зависела, ушли перед сражением 20 июня и не могли вернуться. Легкая кавалерия султана беспокоила английские коммуникации на суше. 25 июня генерал, командовавший англичанами, писал, что «находится в постоянной тревоге со времени ухода эскадры, учитывая характер господина де Сюффрена и подавляющее превосходство французов теперь, когда мы предоставлены самим себе». Он был избавлен от этого беспокойства вестью о заключении мира, которая была доставлена парламентером из Мадраса в Куддалур 29 июня.

Если оставались какие-то сомнения относительно сравнительных достоинств двух флотоводцев, последние несколько дней кампании устранили их. Хьюджес ссылается на определенное число больных и недостаток воды как причины уклонения от сражения. Однако трудности Сюффрена были не меньшими[179]. И если Сюффрен имел преимущество в виде порта Тринкомали, то это лишь следствие того, что Сюффрен овладел им благодаря превосходству в флотоводческом искусстве и энергии. Простой факт, что он с 15 кораблями заставил 18 английских кораблей прекратить блокаду, освободил блокированную армию, укомплектовал свои экипажи и дал решительный бой, производит впечатление, которое в интересах истины не следует умалять[180]. Вероятно, уверенность в себе Хьюджеса серьезно поколебали его частые встречи с Сюффреном.

Хотя извещение о мире, присланное Хьюджесом Бюсси, опиралось только на неофициальные письма, оно никак не способствовало продолжению кровопролития. Власти, представленные в Индии двумя странами, вступили в переговоры, и 8 июля конфликт прекратился. Через два месяца Сюффрен получил в Пондишери официальные депеши. Заслуживают внимания его высказывания о содержании этих депеш, поскольку они демонстрируют состояние удрученности, в котором он выполнял свою благородную миссию: «Хвала Господу за мир! Потому что в Индии будто бы потеряно все, хотя у нас имелись средства навязать свою волю. С нетерпением жду ваших указаний и искренне молюсь, чтобы мне разрешили уехать. Только война способна помочь перенести некоторые скучные вещи».

6 октября 1783 года Сюффрен отбыл наконец из Тринкомали во Францию, сделав остановки на Иль-де-Франсе и мысе Доброй Надежды. Путь домой сопровождался беспрерывными и искренними овациями. В каждом порту представители различных социальных слоев и стран оказывали ему сердечный прием. Его особенно обрадовало уважение со стороны английских капитанов. Так и должно быть. Никто так очевидно не имеет право претендовать на уважение, как воин. Ни в одном из сражений Хьюджеса и Сюффрена, кроме последнего сражения, англичане не имели больше 12 кораблей, но 6 английских капитанов отдали жизнь в упорной борьбе с этим противником. Пока Сюффрен был у мыса Доброй Надежды, эскадра из 9 кораблей Хьюджеса, возвращавшаяся с войны, стояла на якоре в бухте. Капитаны английских кораблей во главе с отважным коммодором Кингом с Exeter восторженно приветствовали французского адмирала. «Добрые голландцы приняли меня как своего спасителя, – писал Сюффрен, – но среди почестей, которые польстили мне больше всего, ни одна не доставила мне удовольствия большего, чем уважение и внимание, засвидетельствованные здешними англичанами». По прибытии на родину на Сюффрена посыпались награды. Уехав из Франции капитаном, он вернулся контрадмиралом. Сразу же по его приезде король учредил специально и пожизненно для Сюффрена четвертую вакансию контр-адмирала. После смерти адмирала вакансия была упразднена. Эти почести были завоеваны Сюффреном лично. Они были данью его неукротимой энергии и таланту, проявившимся не только в бою, но и в стойкости, не покидавшей его при любом разочаровании и возраставшей по мере требований преодоления непрерывных нужд и несчастий.

Высочайшая целеустремленность – как в ведении всей кампании, так и в отдельных боях под огнем противника – была выдающимся качеством Сюффрена. И, присоединив к ней его ясное и твердое убеждение в необходимости поиска и уничтожения вражеского флота, мы, вероятно, определим главные черты его характера как военного деятеля. Это убеждение являлось светом его путеводной звезды, в то время как целеустремленность – источником его душевной силы. С точки зрения тактики (в смысле проведения учений кораблей, придания единообразия их действиям и маневрам) он, видимо, имел недостатки и, вероятно, сам допускал, с долей раздражения, справедливость критики его в этом отношении. Характеризовал ли он на самом деле когда-либо тактику как прикрытие робости или нет (имея в виду элементарную или эволюционную тактику), в его действиях было нечто, что позволяет верить в это. Такое пренебрежение к тактике, однако, небезопасно даже для гения. Способность кораблей двигаться, соблюдая единообразие и точность маневра, слишком важна для выявления всей силы эскадры, чтобы относиться к ней легкомысленно. Это имеет существенное значение для того сосредоточения усилий, которого Сюффрен справедливо добивался, но которое не всегда заботился обеспечить при помощи предварительных диспозиций. Как это ни парадоксально, но верно, что только эскадры, способные осуществлять регулярные движения, могут позволить себе, временами, пренебрегать такими движениями. А готовности воспользоваться благоприятной возможностью для самостоятельных действий в бою следует ожидать только от тех капитанов, которых привычка к учебным маневрам познакомила с переменными фазами последних. Хоу и Джарвис, видимо, открыли путь успехам Нельсона. Сюффрен слишком многого ждал от своих капитанов. Он заслуживал права ожидать большего, чем имел, но не той мгновенной оценки обстановки и крепости духа, которые, кроме как в редких случаях природной одаренности, достаются только практикой и опытом.

И все же Сюффрен был чрезвычайно крупной личностью. За вычетом всех его недостатков должны остаться героическая стойкость, бесстрашие в принятии на себя ответственности и в столкновении с опасностью, быстрота действий и гениальная безошибочная интуиция. Она побуждала Сюффрена преодолевать косные традиции отечественного флота, добиваться приличествующей ему главной роли – то есть ведения наступательных действий, которые обеспечивают преобладание на море посредством уничтожения вражеского флота. Если бы Сюффрен встретил в своих помощниках таких же ревностных исполнителей, какие были у Нельсона в готовом виде, то не было бы ни малейших сомнений в том, что эскадра Хьюджеса была бы разбита в то время, когда она уступала в численности эскадре Сюффрена (когда к ней еще не подошли подкрепления). А с уничтожением английского флота едва ли можно было опасаться неудачи в принуждении к капитуляции всего Коромандельского берега. Какое влияние оказало бы это на судьбу полуострова или на условия мира, можно только догадываться. Сам Сюффрен надеялся на то, что в результате достижения преобладания в Индии мог последовать славный мир.

Война больше не дала Сюффрену возможности отличиться. Оставшиеся годы жизни он провел в почетной должности на берегу. В 1788 году, с возникновением осложнений в отношениях с Англией, его назначили командовать большим флотом, вооружавшимся в Бресте. Но перед тем как покинуть Париж, Сюффрен неожиданно умер 8 декабря, в возрасте шестидесяти лет. В то время, кажется, не возникало подозрений в том, что он умер не по естественным причинам. Сюффрен был чрезвычайно тучным человеком апоплексического склада. Но через много лет стала циркулировать внешне обоснованная история о том, что его убили на дуэли, случившейся на почве спора о его деятельности в Индии. Его старый соперник в морских сражениях, адмирал Хьюджес, умер в 1794 году в преклонном возрасте.

Оглавление книги


Генерация: 1.114. Запросов К БД/Cache: 0 / 1