Глав: 17 | Статей: 17
Оглавление
Известный историк и морской офицер Альфред Мэхэн подвергает глубокому анализу значительные события эпохи мореплавания, произошедшие с 1660 по 1783 год. В качестве теоретической базы он избрал наиболее успешные морские стратегии прошлого – от Древней Греции и Рима до Франции эпохи Наполеона. Мэхэн обращает пристальное внимание на тактически значимые качества каждого типа судна (галер, брандер, миноносцев), пункты сосредоточения кораблей, их боевой порядок. Перечислены также недостатки в обороне и искусстве управления флотом. В книге цитируются редчайшие документы и карты. Этот классический труд оказал сильнейшее влияние на умы государственных деятелей многих мировых держав.
Альфред Мэхэнi / Л. Игоревскийi / Олег Власовi / Литагент «Центрполиграф»i

Глава 1

Глава 1

Основы морской силы

Первое и очевидное, чем выглядит море с политической и социальной точек зрения, – это большая дорога. Или, может, вернее было бы сказать, что это широкая равнина, по которой можно идти во всех направлениях, но в которой некоторые хорошо протоптанные тропы свидетельствуют о том, что доводы рассудка заставили выбрать именно эти маршруты для путешествия, а не другие. Эти маршруты называют торговыми путями. Причины, которые сделали их таковыми, следует искать в мировой истории.

Несмотря на все ожидаемые и неожиданные опасности моря, путешествие и передвижение по воде всегда было легче и дешевле, чем по суше. Голландия (Нидерланды) обязана своей известностью в качестве великой торговой державы не только тому, что бороздила моря, но также тому, что располагает многочисленными безопасными водными путями, которые дают такой дешевый и легкий доступ внутрь ее территории, а также на территорию Германии. Это преимущество транспортировки по воде над перевозками по суше было еще более заметно в период, когда дороги были малочисленными и плохого качества, когда войны были частыми, а общество неустроенным. Именно так обстояло дело двести лет назад. Тогда морские перевозки подвергались опасности со стороны пиратов, и все же они были быстрее и безопаснее, чем перевозки по суше. Голландский свидетель того времени, оценивая шансы своей страны в войне с Англией, замечает, между прочим, что водные пути Англии не дают возможности проникать достаточно глубоко на ее внутреннюю территорию. Поэтому при наличии плохих дорог товары из одной части королевства в другую должны доставляться по морю, а это позволяет перехватывать их в пути. Что касается чисто внутренней торговли, то такой опасности в наши дни не существует. Ныне в наиболее цивилизованных странах расстройство или отсутствие прибрежной торговли доставляет лишь неудобство, хотя сообщение по воде все еще дешевле. Тем не менее те, кто знакомы с историей периода войн Французской республики и империи Наполеона с Великобританией и выросшей вокруг него многочисленной и легковесной морской литературой, знают, как часто упоминаются в ней конвои, пробирающиеся тайком вдоль французского побережья, хотя море вокруг кишит английскими боевыми кораблями, а внутри страны имеются хорошие водные пути.

В современных условиях, однако, внутренняя торговля всего лишь часть бизнеса страны, имеющей морское побережье. В ее порты должны доставляться необходимые иностранные товары и предметы роскоши на своих или иностранных судах, которые возвращаются, увозя взамен на борту товары этой страны, будь то дары природы или изделия человеческих рук. Каждая страна стремится к тому, чтобы морская торговля велась на своих собственных судах. Торговые суда, бороздящие моря, должны иметь безопасные порты, куда надо возвращаться, и должны быть обеспечены покровительством своего государства во время плавания, насколько это возможно.

Защита (страны и ее торговых связей) во время войны должна осуществляться боевыми кораблями. Необходимость военного флота, в ограниченном смысле этого слова, возникает, следовательно, из самого факта существования мирных морских перевозок и исчезает вместе с ними, исключая страны, которые вынашивают агрессивные намерения и наращивают флот в качестве одного из направлений военных приготовлений. Так как у Соединенных Штатов в настоящее время нет агрессивных целей (всего через восемь лет после выхода в свет этой книги, в 1898 году, США спровоцировали войну с Испанией, захватили Пуэрто-Рико, Филиппины («купили» у Испании за 20 млн долларов, фактически захватив), а также фактически Кубу (номинально ставшую независимой. – Ред.) и не развивается торговля, сокращение военного флота страны и недостаток общей заинтересованности в нем являются вполне логичными. Если по какой-то причине морскую торговлю сочтут рентабельной, снова пробудится достаточно широкий интерес к торговому флоту, что неизбежно повлечет за собой возрождение военного флота. Возможно, когда открытие канала через Панамский перешеек будет рассматриваться делом почти решенным, агрессивный импульс достаточно усилится, чтобы привести к тому же результату. Однако это внушает большие сомнения, потому что мирная прагматичная страна недальновидна, а для соответствующих военных приготовлений, особенно в наши дни, требуется дальновидность.

В то время как страна с ее незащищенным и защищенным торговым флотом отправляет в море суда от своих берегов, вскоре возникает потребность в опорных пунктах, которые эти суда могут использовать для мирной торговли, для укрытия и снабжения. В настоящее время, когда дружественные, хотя и зарубежные, порты можно обнаружить повсюду, их услуг в мирной в основном обстановке оказывается достаточно. Так было не всегда, мирное время не вечно, хотя Соединенные Штаты пользовались им слишком долго. В прежние времена морской купец, продвигавший торговлю в новые и неисследованные регионы, добивался выгоды с риском для своей жизни и свободы, на которые покушались подозрительные и враждебные туземцы. Он с большим запозданием собирал полновесную и выгодную плату за перевозки и поэтому интуитивно искал на дальнем рубеже своего торгового маршрута одну или более факторий, которые приобретались благодаря собственной силе или расположению туземцев. На этих факториях можно было бы закрепиться в относительной безопасности ему самому или его агентам, там укрывались бы его корабли и могли постоянно накапливаться товары, ожидая прибытия отечественных кораблей, которые должны были доставить эти товары на родину. Поскольку ранние морские экспедиции сулили большую выгоду, как и немалый риск, приобретенные фактории, естественно, умножались, расширялись и росли, пока не становились колониями. Конечное развитие и процветание колоний зависели от политического гения основавшей их страны. Колониальная политика составляет значительную часть мировой истории и, особенно, морской истории. Не все колонии родились и разрослись так просто и естественно, как описано выше. Образование многих из них происходило больше официальным, чисто политическим путем, скорее указом правителей, чем волей отдельных индивидов. Но торговая фактория с ее последующей экспансией, авантюризмом, направленным просто на извлечение прибыли, была, по замыслу и сути, такой же, как тщательно организованная или дарованная грамотой колония. В обоих случаях метрополия в поисках сбыта своих товаров приобретала оплот в чужой стране, расширяла сферу своих торговых перевозок, давала работу большему количеству своего населения, создавала у себя больше комфорта и богатства.

Однако, с обеспечением безопасности на дальнем рубеже торгового пути, потребности торговли были обеспечены еще не полностью. Плавание оставалось долгим и опасным, в морях рыскали враждебные корабли. В наиболее активный колонизационный период в море господствовало беззаконие, о котором сейчас почти забыли, в то время состояние мира между морскими державами было крайне редким. Так возникла потребность в промежуточных опорных пунктах вдоль торговых путей, таких как мыс Доброй Надежды (первоначально открытый португальцами, затем голландский, позже французский Иль-де-Франс и с 1810 года – английский), остров Святой Елены и остров Маврикий (рядом с которым в 1652 году был основан голландский Капстад, позже английский Кейптаун. – Ред.), в первую очередь, не для торговли, но для обороны и войны, возникла потребность в обладании такими морскими крепостями, как Гибралтар, Мальта, Луисберг (на острове Кейп-Бретон, у входа в залив Святого Лаврентия) – крепостями, имевшими стратегическое значение, хотя и не обязательно целиком таковое. Колонии и колониальные оплоты порой играли торговую, порой военную роль. В исключительных случаях такой оплот играл обе роли одновременно, как играет их, например, Нью-Йорк.

В этих трех факторах – производстве с необходимым обменом изделий, торговом мореплавании, посредством которого производится обмен, и колониях, которые облегчают и расширяют морскую торговлю, а также имеют тенденцию защитить ее посредством умножения опорных пунктов безопасности, – следует искать ключ к большей части истории и политики стран, имеющих выход к морю. Эта политика менялась в соответствии с духом эпохи, характером и дальновидностью правителей, но история приморских стран определялась не столько проницательностью и предусмотрительностью властей, сколько особенностями положения, протяженностью, конфигурацией, численностью и характером их населения – всем тем, что коротко называют естественными условиями. Следует, однако, допустить и видеть, что мудрые (или же ошибочные) действия отдельных индивидов в определенные периоды времени оказывали большое и изменчивое влияние на возрастание морской силы в широком смысле. Эта сила заключает в себе не только военную мощь флота, который господствует на море или на его части силой оружия. Она включает также торговлю и торговый флот, из которых естественным и здоровым образом рождается военный флот и которые являются его прочной опорой.

Основными условиями, влияющими на морскую силу страны, можно назвать следующие: 1) географическое положение; 2) природные условия (включая тесно связанные с ними полезные ископаемые и климат); 3) протяженность территории; 4) численность населения; 5) национальный характер; 6) образ правления (в том числе государственные учреждения).

1. Географическое положение. Прежде всего отметим: если страна расположена так, что ее народу не нужно ни защищать себя на суше, ни испытывать соблазн увеличения территории за счет соседей, этот народ располагает целеустремленностью, обращенной к морю, преимуществом по сравнению с народом страны, имеющей одни сухопутные границы. Такое положение давало Англии, как морской державе, большое преимущество перед Францией и Голландией (Нидерландами). Мощь последних быстро истощалась из-за необходимости содержания большой армии и ведения дорогостоящих войн за сохранение своей независимости. В то же время политика Франции постоянно отвлекалась, порой разумно, порой нет, с морских предприятий на континентальные проекты. На военные усилия растрачивалось национальное богатство, в то время как более разумное и последовательное использование своего географического положения увеличило бы это богатство.

Географическое положение может быть таковым, что само по себе либо способствует сосредоточению военно– морских сил, либо делает необходимым их рассеяние. Здесь Британские острова тоже имеют преимущество перед Францией. Позиция последней имеет как средиземноморское, так и океанское побережье. Эта позиция, хотя и выгодна, является в целом источником военной слабости в морской сфере. Средиземноморский и северный французские флоты могли объединиться, только пройдя через Гибралтарский пролив. Причем в таких переходах они часто рисковали потерями (и несли их в действительности). Положение Соединенных Штатов между двумя океанами было бы источником большой слабости или причиной огромных расходов, если бы с их западного и восточного побережья велась значительная морская торговля.

Англия, став огромной колониальной империей, во многом пожертвовала преимуществом концентрации флота вокруг собственного побережья. Но пожертвовала разумно, поскольку, как показал ход событий, выгода оказалась большей, чем потери. С расширением колониальной системы британские военные флоты также выросли, но торговый флот и богатство росли еще быстрее. Все же в Войне американских колоний за независимость, с Французской республикой и империей Наполеона, по выражению французского исследователя, «Англия, несмотря на мощное развитие своего флота, кажется, почувствовала неудобство нищеты среди богатства». Могущество Англии оказалось достаточным, чтобы поддерживать жизнь метрополии и колоний, в то время как столь же обширная Испания из-за слабости ее географического положения представила так много поводов для оскорблений и ударов.

Географическое положение страны может не только способствовать сосредоточению ее сил, но также дать ей дальнейшее стратегическое преимущество – как центра и хорошей базы для противоборства с вероятными противниками. Примером опять же может послужить Англия. С одной стороны, она обращена в сторону Голландии и северных стран, с другой – в сторону Франции и Атлантики. Когда ей угрожала коалиция Франции и приморских стран Северного моря и Балтики, которая временами складывалась, английские эскадры у юго-восточного побережья Великобритании, в Ла-Манше и даже у Бреста занимали позиции у своего побережья. Английский флот всегда мог, таким образом, выставить свои объединенные силы против любого из противников, стремящихся пройти через Ла-Манш на соединение со своим союзником. С другой стороны, природа обеспечила Англию наилучшими портами и безопасным при подходе с моря побережьем. Прежде это представляло большую опасность в случае пересечения Ла-Манша, но теперь паровой флот и обустройство ее гаваней уменьшили невыгоды такого положения, которым некогда воспользовалась Франция. В эпоху парусных кораблей английский флот проводил операции против Бреста со своих баз на юге Англии – в Торби и Плимуте и других. План таких операций был прост: в облачную или пасмурную погоду англичане блокировали французский порт без труда, но в период западных ветров, порой шквалистых, их корабли пережидали непогоду в своих портах, зная, что французский флот не мог выйти в море, пока не стихнет ветер. Это, в свою очередь, давало возможность англичанам вернуться на свои позиции.

Выгода географической близости к противнику или объекту атаки нигде не является столь очевидной, как в той войне, которая недавно получила название «войны на уничтожение торговли», а французы называют ее «крейсерской войной». Эти военные операции, направленные против торговых судов, которые, как правило, беззащитны, требуют кораблей небольшой военной мощи. Такие корабли, слабо вооруженные для собственной защиты, нуждаются в укрытии или пункте снабжения, которые создаются либо в определенных районах моря, контролируемых боевыми кораблями своей страны, либо в портах дружественных стран. Последние надежны более всего, поскольку находятся постоянно в одном месте и более знакомы истребителю торговых судов, чем его противнику. Близость Франции к Англии, таким образом, значительно облегчила ей крейсерскую войну против своего противника. Располагая портами в Северном море, в Ла-Манше и в Атлантике, французские крейсерские корабли выходили в море из портов, находящихся вблизи средоточия английской торговли, куда прибывали и откуда уходили торговые суда. Довольно большое расстояние между этими портами, невыгодное для регулярных военных операций, дает выгоды для спорадических второстепенных операций по уничтожению торговли – потому что суть регулярной военной операции заключается в концентрации усилий, в то время как уничтожение торговли требует, как правило, распыления усилий. Истребители торговли рассеиваются – для того чтобы обнаружить и захватить больше добычи. Эти истины можно проиллюстрировать примерами из истории великих французских каперов, которые базировались и действовали главным образом в Ла-Манше и Северном море или в отдаленных колониальных регионах, где такие острова, как Гваделупа и Мартиника, предоставляли ближайшие порты для укрытия. Необходимость пополнения запасов угля делает крейсер нынешнего времени еще более зависимым, чем корабли прежних времен, от порта снабжения. Общественное мнение в США уверено в эффективности войны с целью уничтожения торговли противника. Но следует помнить, что республика не располагает портами вблизи крупных зарубежных торговых центров. Ее географическое положение, следовательно, будет оставаться однозначно невыгодным для проведения операций по уничтожению торговли, пока она не найдет базы снабжения в союзных портах. (Что США во второй половине XX – начале XXI века успешно реализовали – как в виде баз, так и в виде постоянного присутствия флотов (ядром которых являются ударные, как правило, атомные авианосцы) в стратегически важных районах Мирового океана. – Ред.)

Если в дополнение к наступательным возможностям природа ставит страну в такое положение, что у нее есть легкий доступ к открытому морю при одновременном контроле над одним из оживленных мировых морских путей, то очевидно, что это положение приобретает большое стратегическое значение. Подобное положение занимает, и в значительной мере занимала прежде, опять же Англия. Торговля Голландии, Швеции, России, Дании и тех стран, которые доставляли товары по большим рекам внутрь Германии, шла через Ла– Манш рядом с Британскими островами, потому что парусные корабли жались к побережью Англии. Более того, эта торговля северных стран оказала особое влияние на морскую мощь, поскольку товары, как их принято называть, вывозились главным образом из стран Балтики.

Но до потери Гибралтара положение Испании было почти таким же, как у Англии. Имея выходы к Атлантике и Средиземноморью, с Кадисом и Картахеной по сторонам, она должна была бы контролировать торговый путь в Левант, а также тот, что проходит недалеко от нее к мысу Доброй Надежды (и далее в Индию, Ост-Индию, Индокитай и Китай. – Ред.). Но утрата Гибралтара не только лишила Испанию контроля над проливом, но также создала препятствие для взаимодействия двух частей ее флота.

В настоящее время, учитывая только географическое положение Италии, но не другие условия, влияющие на ее морскую мощь, должно показаться, что эта страна, имеющая протяженное морское побережье и удобные порты, имеет все возможности для преобладающего влияния на торговом пути в Левант и через Суэцкий канал. В определенной степени это так, и подобное преобладание могло усилиться, если бы Италия владела сегодня всеми изначально итальянскими островами. Но с переходом Мальты в руки англичан, а Корсики – в руки французов выгоды географического положения Италии обесценились (Мальта еще в 1530 году была передана ордену иоаннитов, с этого времени называвшемуся Мальтийским орденом, в 1798 году захвачена Францией и только в 1800 году Англией. – Ред.). С точки зрения близости населения и расположения заинтересованность Италии в этих двух островах столь же законна, как Испании в Гибралтаре. Если бы торговое мореплавание процветало в Адриатике, Италия стала бы еще более влиятельной. Недостатки ее географического положения в сочетании с другими факторами препятствуют полному развитию ее морской мощи, заставляют усомниться в том, сможет ли Италия когда-нибудь занять передовые рубежи среди морских держав.

Так как цель этой книги состоит не в детальном обсуждении, но просто в попытке проиллюстрировать влияние географического положения страны на успехи ее морской политики, эту тему пока можно оставить без внимания. Тем более что дальнейшие примеры такого влияния будут постоянно повторяться в ходе исторического исследования. Уместно, однако, сделать два замечания.

В силу ряда обстоятельств Средиземноморье сыграло более значительную роль в мировой истории (как с коммерческой, так и военной точки зрения), чем любой другой морской бассейн аналогичного масштаба. Это море стремились контролировать одна страна за другой, и это соперничество продолжается до сих пор. Поэтому изучение обстоятельств, которые обусловили и обуславливают преобладание в этом морском бассейне (а также сравнительное военное значение различных опорных пунктов на его побережье), будет более поучительным, чем такое же исследование положения в каком-нибудь ином морском бассейне. Более того, положение Средиземноморья в настоящее время поразительно напоминает во многих отношениях обстановку в Карибском море, и эта аналогия усилится, когда закончится сооружение Панамского канала. (Еще до пуска этого канала в строй в 1914 году США организовали: продажу им концессии на окончание строительства (французская компания вынуждена была сделать это в 1902 году); переворот в 1903 году в Панаме, которая отделилась от Колумбии; передачу в бессрочное пользование США зоны Панамского канала (передана Панаме только в самом конце XX века). – Ред.) Изучение стратегических условий Средиземноморья с приведением многих примеров явится великолепной прелюдией к изучению положения в Карибском море с его сравнительно недолгой историей.

Второе замечание касается географического положения Соединенных Штатов относительно Панамского канала. Если он будет сооружен и оправдает надежды строителей, Карибское море утратит роль замкнутого бассейна с местным морским сообщением или, в лучшем случае, места, где пролегают непостоянные и несовершенные туристические маршруты – роль, которую это море играет сейчас. Оно превратится в регион с оживленными путями мирового судоходства. По ним будут ходить многочисленные торговые суда, привлекая такое пристальное внимание других великих держав, европейских держав, к нашим берегам, каким прежде оно никогда не было. Со всем этим будет нелегко держаться в стороне от сложных международных проблем. Положение Соединенных Штатов по отношению к каналу будет напоминать положение Англии относительно Ла-Манша или средиземноморских стран относительно Суэцкого канала. Что касается влияния и контроля над Панамским каналом в зависимости от географического положения, то совершенно очевидно, что США, как центр государственной мощи, постоянная база[7], гораздо ближе к нему, чем другие великие страны. Нынешние или будущие позиции, занимаемые странами на острове или континенте, какими бы они ни были прочными, являются и будут являться не чем иным, как аванпостами их силы. Между тем ни одна страна в отношении сырья для военного производства не может сравниться с Соединенными Штатами. Однако они, по общему признанию, не готовы к войне. Их географическая близость к объекту соперничества несколько теряет свою ценность из-за особенностей рельефа побережья Мексиканского залива, где недостает портов, сочетающих возможности обороны от противника с первоклассными доками для ремонта боевых кораблей, без которых ни одна страна не может претендовать на контроль над любой частью моря.

Ввиду глубины южного судоходного русла Миссисипи, близости Нового Орлеана и выгод долины Миссисипи, как транзитного водного пути, становится очевидным, что на случай борьбы за преобладание в Карибском море основные усилия страны следует направить на долину Миссисипи и создание здесь постоянной базы операций. Оборона устья Миссисипи представляет, однако, специфические трудности, поскольку единственные два конкурирующих порта, Ки-Уэст и Пенсакола, слишком мелководны и расположены менее выгодно по сравнению с другими портами страны. Чтобы использовать в полной мере выгоды географического положения, следует устранить эти недостатки. Более того, поскольку удаленность страны от Панамского перешейка хотя и относительно небольшая, но все же значительная, Соединенным Штатам придется заполучить в Карибском море опорные пункты, пригодные служить реальными, или второстепенными, базами операций. Эти базы, благодаря своим естественным преимуществам, оборонительным возможностям, а также близости к стратегическому выходу в заливе, позволят Соединенным Штатам оставаться к месту событий гораздо ближе соперников. Преобладание Соединенных Штатов в регионе можно предсказать с математической точностью, учитывая их географическое положение и мощь. Но до этого нужно обеспечить в достаточной степени безопасность входа и выхода из реки Миссисипи, овладеть вышеупомянутыми аванпостами и наладить коммуникации между ними и базами на североамериканской территории. Короче, нужно совершить надлежащие военные приготовления, для которых страна располагает всеми средствами.

2. Природные условия. Особенности побережья Мексиканского залива, которые только что упоминались, вполне соответствуют рубрике «Физические условия страны», которые рассматриваются на втором месте среди факторов, влияющих на развитие морской мощи.

Морской берег страны является одной из ее границ. Чем легче выход с такой границы в примыкающий регион, в данном случае в море, тем сильнее будет стремление населения к общению с заграницей. Если представить страну, которая располагает протяженным, но лишенным бухт побережьем, то такая страна не сможет вести морскую торговлю, иметь свой торговый и военный флот. Фактически в таком положении находилась Бельгия – когда была испанской и австрийской провинцией. Нидерланды в 1648 году в качестве условия мира после своей успешной войны потребовали закрыть Шельду для морской торговли (автор ошибается. Устье Шельды было закрыто по условиям перемирия 1609 года. – Ред.). В результате гавань Антверпена была заперта, а морская торговля переместилась из Бельгии в Голландию. Испанские Нидерланды перестали быть морской державой.

Многочисленные и глубокие бухты являются источником силы и богатства. Они бывают таковыми вдвойне, если расположены в местах стока судоходных рек, которые облегчают привлечение в порты внутренней торговли страны. Но та же самая доступность бухты становится причиной уязвимости страны во время войны, если бухта недостаточно защищена. В 1667 году голландцам не составило большого труда подняться вверх по Темзе и сжечь значительную часть английского флота на виду у лондонцев. Между тем через несколько лет объединенные эскадры Англии и Франции, пытавшиеся высадить десанты в Голландии, не сумели этого сделать не столько из-за сложного рельефа побережья, сколько из-за доблести голландского флота. В 1778 году англичане, попавшие в невыгодное положение, потеряли бы, если бы не колебания французского адмирала, бухту Нью-Йорка, а с ней и надежный контроль над устьем реки Гудзон. Такой контроль давал возможность Новой Англии иметь кратчайшую и надежную связь с Нью-Йорком, Нью-Джерси и Пенсильванией. И операция французов, последовавшая вскоре после капитуляции Бургойна годом раньше, в 1777-м, видимо, побудила англичан заключить мир пораньше (действия французских армии и флота, вступивших в войну в 1778 году, были решающими в исходе войны в пользу США. – Ред.). Река Миссисипи – мощный источник богатства и силы США, но убогая оборона устья и ряда притоков сделали реку источником слабости и несчастий для Южной Конфедерации в 1861–1865 годах. Наконец, в 1814 году захват англичанами Чесапика (у входа в Чесапикский залив) и разгром ими Вашингтона (24 августа 1814 года английский отряд (5 тыс. чел.) после короткого боя с 7 тыс. американцев овладел Вашингтоном, столицей США. При этом англичане сожгли Капитолий и другие здания, а американское правительство бежало. Позже США, несмотря на поражения, добились приемлемого мира – Англия была истощена двадцатилетней войной в Европе. – Ред.) преподнесли американцам суровый урок, напомнив об опасностях, которые несут величавые водные пути, если подходы к ним не защищены. Этот урок слишком свеж для того, чтобы его легко вспомнить, но он, судя по нынешнему состоянию обороны побережья, еще легче забывается. Не следует полагать, что изменились условия. Наступательные и оборонительные действия в наши дни, как и прежде, отчасти меняются, но основные принципы остаются прежними.

До эпохи великих Наполеоновских войн и в их ходе у Франции не было ни одного порта для линейных кораблей к востоку от Бреста. Насколько значительным было превосходство над ней Англии, которая на аналогичном протяжении береговой линии имела два укрепленных пункта в Плимуте и Портсмуте, помимо других гаваней, используемых для укрытия и снабжения. Этот недостаток физических условий с тех пор французы компенсировали портовыми работами в Шербуре.

Кроме особенностей берега, включая легкий доступ к морю, имеются другие природные условия, которые влекут людей к морю или отвращают от него. Хотя Франции не хватало военных портов на Ла-Манше, все же там, а также на океанском побережье и в Средиземноморье у французов имелись великолепные бухты, откуда можно было вести торговлю с зарубежными странами, а расположение этих бухт у мест впадения в море полноводных рек благоприятствовало также внутреннему транспортному сообщению. Однако, когда Ришелье покончил с гражданской войной, французы не проявили в морских предприятиях такой же энергии и стремления к успеху, как англичане и голландцы. Главную причину этого вполне резонно находят в природных условиях, которые наделили Францию прекрасными почвами, великолепным климатом, способностью производить внутри страны благ больше, чем необходимо для населения. Англия, со своей стороны, получила от природы меньше выгод и, пока не развилась ее промышленность, могла экспортировать лишь немногие вещи. Отсутствие многих благ в сочетании с деятельным нетерпением и другими качествами, способствовавшими морским предприятиям, влекло англичан за пределы островов. И они нашли земли более благоприятные и богатые, чем их собственная территория. Потребности и одаренность сделали англичан купцами и колонистами, затем предпринимателями и промышленниками, а морская торговля и колониальные предприятия взаимосвязаны. Поэтому морская сила Англии возрастала. Но если Англию влекло к морю, то Голландию непреодолимо тащила туда необходимость. Англия без моря пребывала бы в прозябании, Голландия же погибла бы вовсе. Компетентное национальное руководство Голландии, когда достигало расцвета своего величия и играло одну из ведущих ролей в европейской политике, пришло к выводу, что внутренние ресурсы страны не смогут обеспечить всем необходимым более одной восьмой части населения. Тогда промышленность страны производила много разнообразных и нужных изделий, но она далеко отставала в росте от торгового судоходства. Бедные почвы и удобный выход к морю сначала заставили голландцев заняться рыболовством. Затем открытие способа консервирования рыбы обеспечило их продукцией для экспорта и внутреннего потребления, что заложило краеугольный камень в основание их благосостояния. Так голландцы стали купцами в то время, когда итальянские республики из-за давления Турции и открытия обходного пути вокруг мыса Доброй Надежды клонились к упадку. Голландцы унаследовали процветавшую некогда торговлю Италии с Левантом. Используя промежуточное географическое положение на торговых путях между Балтикой, Францией и Средиземноморьем, находясь в месте впадения в море рек Германии, они быстро завладели почти всеми торговыми перевозками в Европе. Пшеница и морские припасы Балтики, предметы торговли Испании со своими колониями в Новом Свете, вина и товары прибрежной торговли Франции стали чуть больше двухсот лет назад (то есть в середине XVII века. – Ред.) перевозиться на голландских кораблях. Даже большая часть фрахта Англии перевозилась в то время на голландских торговых судах. Это не означает, что подобное процветание проистекало исключительно из бедности Голландии природными ресурсами. Ничто не может вырасти из ничего. Истина состоит в том, что голландцы в силу необходимости были вынуждены обратиться к морским предприятиям. Благодаря искусному ведению морской торговли и размерам своего флота они сумели извлечь выгоду из быстрого распространения торговли, а также жажды исследований, которые последовали за открытием Америки и освоением торгового пути вокруг мыса Доброй Надежды. Имелись и другие причины, но в целом процветание голландцев опиралось на морскую силу, порожденную бедностью ресурсов. Их пища, одежда, сырье для промышленности, те самые бревна и пенька, из которых они строили и оснащали свои корабли (а строили они почти столько, сколько вся остальная Европа), импортировались. Когда же губительная война с Англией 1652–1654 годов продлилась первые 18 месяцев, морская торговля голландцев остановилась и, как говорили, «источники дохода, которые всегда поддерживали благосостояние государства, такие как рыболовство и торговля, почти полностью иссякли. Мастерские закрылись, работа прекратилась. Залив Зёйдер-Зе (совр. Эйсселмер. – Ред.) превратился в лес мачт, страна заполнилась нищими, улицы зарастали травой, в Амстердаме полторы тысячи домов опустели». Лишь унизительный мир спас голландцев от гибели. (Автор преувеличивает. Действительно, Нидерландам пришлось туго, и мир, зафиксировавший поражение страны, был подписан. Но голландцы сделали выводы и в последующих войнах 1666–1667 и 1672–1674 годов как следует англичанам всыпали. – Ред.)

Этот печальный итог свидетельствует о слабости страны, полностью зависящей от внешних источников дохода благодаря своей роли в мировой торговле. С большой поправкой на разницу условий, обсуждать которую здесь нет необходимости, положение тогдашней Голландии во многих отношениях напоминает положение нынешней Великобритании. И правы те пророки, хотя и снискавшие, кажется, в своей собственной стране немного чести, которые предупреждают, что судьба внутреннего благосостояния британской метрополии зависит в первую очередь от утверждения ее господства за рубежом. Люди могут быть недовольными недостатком политических свобод, но им будет еще хуже, если они столкнутся с нехваткой хлеба. Для американцев будет особенно небезынтересно наблюдение, что итог развития Франции как морской державы, обусловленный протяженностью, прекрасной природой и плодородием ее территории, был воспроизведен в Соединенных Штатах. Вначале предки американцев владели узкой полосой земли у моря, местами плодородной, но мало возделанной, с многочисленными гаванями и близлежащими отмелями, богатыми рыбой. Такие природные условия сочетались с врожденной любовью к морю, биением той английской крови, которая еще течет в жилах американцев, биением, необходимым для того, чтобы поддерживать все те тенденции и устремления, от которых зависит жизнеспособная морская сила. Почти каждая из первоначальных колоний располагалась на морском побережье или на берегах больших рек, впадающих в море. Весь экспорт и импорт был обращен только к морскому побережью. Увлеченность морем и разумная оценка его роли в обеспечении благосостояния государства широко и легко распространялись. И действовал также мотив более сильный, чем защита государственных интересов, поскольку избыток финансовых вложений в судостроение и относительно малая доля других инвестиций сделали морскую торговлю прибыльным частным бизнесом. Все знают, как изменилась обстановка (в США во второй половине XIX века. – Ред.). Основа мощи страны уже не базируется только на морском побережье. Книги и газеты соперничают друг с другом в описании поразительного роста открытых и еще не освоенных природных богатств в глубине территории США. Капитал находит там наилучшее приложение инвестиций, труд – наибольшие возможности. Границы находятся в пренебрежении и лишены политического обоснования, фактически так же обстоит дело с береговыми линиями Мексиканского залива, Тихого океана и Атлантики по сравнению с расположенной в центре долиной реки Миссисипи. Когда снова придет день расплаты за пренебрежение к флоту, когда обнаружится, что три береговые линии не только слабы в военном отношении, но и обеднели из-за нехватки торговых судов, тогда объединенные усилия американцев, может, снова позволят заложить основы нашей морской силы. Пока же те, кто наблюдают ограничения, которые наложило на прогресс Франции отсутствие морской силы, видимо, скорбят по поводу того, что аналогичный избыток внутреннего природного богатства заставляет их собственную страну точно так же пренебрегать этим могущественным средством.

Среди разнообразных природных условий можно отметить разновидность, напоминающую Италию, – вытянутый полуостров с центральным горным хребтом, делящим его на две узких прибрежных полосы, вдоль которых проходят дороги, связывающие разные порты. Только абсолютное господствующее положение на море может вполне обеспечить безопасность таких коммуникаций, поскольку невозможно предвидеть, на каком участке противник, появившийся из-за видимой линии горизонта, может нанести удар. Однако же при наличии достаточных, управляемых из центра военно-морских сил можно вполне рассчитывать на возможность атаковать флот противника, который сам по себе является собственной базой и линией сообщения, до того как он нанесет серьезные потери. Вытянутый узкий полуостров Флорида с Ки-Уэстом на оконечности, хотя и является редко заселенной равниной, являет собой на первый взгляд условия, аналогичные Италии. Возможно, это сходство поверхностно, но вполне вероятно, что, если бы Мексиканский залив стал главным театром войны, сухопутные линии сообщения на полуострове, от его основания до окончания, могли быть сочтены противником важными объектами и подвергнуться атакам.

Когда море не только омывает, окружает, но также делит страну на две или более части, контроль над ним не только желателен, но жизненно необходим. Подобные природные условия либо порождают и укрепляют морскую мощь, либо делают страну бессильной. Таково положение с нынешним Королевством Италия с его островами Сардинией и Сицилией. И поэтому это королевство при всей своей молодости и сохраняющейся финансовой немощи предпринимает столь энергичные и разумные усилия по созданию военно-морского флота. Некоторые даже доказывают, что Италии при наличии флота, решительно превосходящего силы противника, лучше сосредоточить свои корабли на островах, чем на материке, – потому что уже отмеченная незащищенность линий сообщения на полуострове должна серьезно дезориентировать армию агрессора, когда она попадет в окружение враждебного населения и опасности ударов с моря.

Ирландское море, делящее Британские острова, скорее напоминает дельту реки, чем действительный водораздел. Но история доказала его опасность для Соединенного Королевства. Во время правления Людовика XIV, когда французский флот почти равнялся по численности объединенным английскому и голландскому флотам, возникли серьезнейшие осложнения в Ирландии, почти целиком попавшей под власть уроженцев страны и французов. Тем не менее Ирландское море, оставаясь угрозой для англичан – слабым звеном в их линиях коммуникаций, – не принесло выгоды французам. Последние не осмелились ввести свои линейные корабли в узкое морское пространство, их военные экспедиции были направлены против океанских портов на юге и западе островов. В критический момент большую французскую эскадру направили к южному побережью Англии, где она нанесла решительное поражение союзникам, и одновременно 25 фрегатов послали в пролив Святого Георга для нарушения линий коммуникаций англичан. Среди враждебного населения английская армия в Ирландии подвергалась серьезной угрозе, но ее спасли битва на реке Бойн (12 июля 1690 года) и бегство свергнутого еще в 1688 году Якова II. (После свержения Яков II при поддержке французов захватил большую часть Ирландии (где высадился в марте 1689 года), но был разбит прибывшей из Англии армией нового короля Вильгельма III (Оранского). – Ред.) Операция по нарушению коммуникаций противника является сугубо стратегической. Она представляла бы ныне для Англии такую же угрозу, как в 1690 году (это пытались позже сделать немцы в 1914–1918 и 1939–1944 годах. – Ред.).

Испания в том же веке продемонстрировала впечатляющий пример слабости, вызванный подобным разделением, когда части не связаны воедино значительной морской силой. Тогда эта страна еще удерживала в качестве остатков былого величия Испанские Нидерланды (сейчас Бельгия), а также Сицилию и другие земли в Италии, не говоря уже о ее обширных колониях в Новом Свете. Однако морская мощь Испании так ослабла, что хорошо информированный и рассудительный голландец того времени мог утверждать, что «в Испании все побережье патрулируют несколько голландских кораблей. Со времени мира 1648 года у нее так мало кораблей и моряков, что она официально брала внаем наши корабли для сообщения с Индиями. Между тем прежде испанцы старались списать с морской службы всех иностранцев… Очевидно, – продолжает голландец, – что Вест-Индию, в качестве «желудка» Испании (поскольку оттуда поступает почти весь доход страны), следует связывать с основой, своего рода «головой» испанской морской силы. Очевидно также, что Неаполь и Нидерланды, как две «руки», не могут ни напрячь свои силы в интересах Испании, ни извлечь что-либо из нее для себя, кроме как с помощью флота, – все это может быть легко сделано нашим флотом в мирное время, но не в условиях войны». Полстолетия ранее Сюлли, великий министр Генриха IV (Максимильен де Бетюн Сюлли, барон Рони (1559–1641), гугенот по вероисповеданию, в 1599–1611 году был сюринтендантом (министром) финансов. – Ред.), охарактеризовал Испанию «как одно из государств, чьи руки и ноги сильны и могущественны, но сердце бесконечно слабо и немощно». С того времени испанский флот испытал не только катастрофу, но полное уничтожение, не только унижение, но упадок. Ближайшее следствие этого состояло в том, что морская торговля расстроилась, а вместе с ней погибло и судостроение. Власти зависели не от поддержки широко распространенной процветающей торговли и промышленности (которые на самом деле таковыми не были. – Ред.) и которые могли бы выдержать много сильных ударов, наносимых по стране, от тонкой струйки серебра, перевозимого на нескольких кораблях из Америки, часто и легко перехватываемых военными кораблями противника. Потеря полудюжины галеонов не раз в течение года приводила к прекращению таких рейсов. Пока продолжалась война в Нидерландах, преобладание голландцев на море заставляло Испанию посылать свои войска длинным и дорогостоящим путем по суше вместо моря. По той же причине Испания стала испытывать такую нужду в самых необходимых товарах, что по обоюдному соглашению, весьма странному для понимания нынешним поколением, нужды страны удовлетворялись голландскими кораблями, которые таким образом помогали врагу, но взамен получали специи, пользовавшиеся спросом на Амстердамской товарной бирже. В Америке испанцы защищались наилучшим образом масонством, не получавшим поддержки дома, в то время как в Средиземноморье они избегли оскорблений и ущерба главным образом из-за безразличия голландцев, так как французы и англичане еще не начали соперничать там за господство. В ходе истории Нидерланды, Неаполь (Южная Италия), Сицилия, Менорка, Гавана, Манила и Ямайка были вырваны в то или иное время из испанской империи, не имевшей торгового флота. Коротко говоря, в то время как морское бессилие Испании первоначально было, возможно, симптомом ее общего упадка, оно стало заметным фактором низвержения страны в пропасть, из которой она еще полностью не выбралась (и не дали выбраться – США, спровоцировавшие войну 1898 года. – Ред.).

Кроме Аляски, США не располагают отдаленными владениями – у них нет ни пяди земли, недоступной по суше. (Повторимся, что книга вышла в 1890 году, позже США захватили немало таких владений. – Ред.) Очертания территории США таковы, что являют собой лишь немного выступов проблемного характера для обороны, все важные участки границ легкодостижимы: дешевле – водным путем, быстрее – по железной дороге. Самая незащищенная граница – тихоокеанская – удалена от наиболее опасных потенциальных противников на большие расстояния. Внутренние ресурсы, в сравнении с нынешними потребностями, безграничны. Мы можем самостоятельно жить неопределенное время в нашем «закоулке», как выразился один французский офицер в разговоре с автором книги. Однако, если этот «закоулок» перережет новый торговый путь на Панамском перешейке, Соединенные Штаты, в свою очередь, могут испытать неприятное разочарование – в тех, кто отказались от соблюдения естественного права всех людей – на море.

3. Протяженность территории. Последним из факторов, влияющих на развитие страны как морской державы и выделяющих ее среди соседей, является протяженность территории. Обсуждение этого вопроса можно выразить в нескольких словах.

Что касается развития морской силы, то здесь во внимание должно быть принято не количество квадратных километров, составляющее площадь страны, но протяженность ее береговой линии и особенности ее гаваней. В этом отношении следует отметить, что при равенстве географических и природных условий протяженность морского побережья является фактором силы или слабости – в зависимости от многочисленности или малочисленности населения. Страна в данном случае похожа на крепость. Гарнизон крепости должен быть пропорционален ее периметру. Ближайший известный пример этого обнаруживается в американской войне между Севером и Югом. Если бы Юг располагал населением столь же многочисленным, сколько воинственным, а также флотом, соразмерным другим ресурсам южных штатов, большая протяженность их береговой линии и ее многочисленные бухты стали бы основанием большой силы. Народ и правительство северных штатов того времени справедливо гордились эффективностью блокады всего южного побережья. Это был большой подвиг, очень большой подвиг. Но его нельзя было бы совершить, если бы южане были более многочисленными, а также имели соответственное сообщество моряков. Тем, что сказано, иллюстрируется не то, как осуществляется такая блокада, а то, что такая блокада становится возможной в отношении населения, не только непривычного к морю, но также и малочисленного. Те, кто помнит, как осуществлялась блокада и какой класс кораблей поддерживал эту блокаду большую часть войны, знают, что правильный в определенных обстоятельствах план не может быть реализован без реального флота. Разбросанные вдоль побережья, лишенные снабжения корабли северян патрулировали свои участки моря в одиночку или в составе небольших эскадр перед лицом обширной сети водных коммуникаций на суше, благоприятствовавшей тайному сосредоточению войск противника. За первой линией водных коммуникаций находились устья рек с натыканными в разных местах укрепленными фортами. В каждом из устьев могли укрыться корабли противника с целью избежать преследования и получить защиту. Если бы корабли южан воспользовались таким преимуществом или разбросанностью кораблей северян, последние не могли бы оставаться в том положении, в каком были. И оттого, что им пришлось бы сосредоточиться для взаимной поддержки, образовалось бы много небольших, но полезных брешей, открытых для морской торговли. Но в той мере, в какой южное побережье с его протяженностью и многочисленными бухтами являлось фактором силы, в такой же мере оно, по тем же причинам, стало источником большого вреда для конфедератов. Славная история овладения северянами рекой Миссисипи лишь наиболее яркий пример одной из операций, которые неустанно проводились по всему Югу. В каждую из брешей морской границы южан входили военные корабли. Военные пути, которые несли блага и содействовали торговле отделившихся штатов, обернулись против них и позволили их противнику проникнуть в самую глубинку этих штатов. Уныние, безнадежность, паралич воли возобладали в регионах, население которых, при счастливом стечении обстоятельств, могло бы выдержать крайне изнурительную войну. Морская сила никогда не играла более грандиозной и решающей роли, чем во время противоборства, которое предопределило изменение хода истории посредством создания на Северо-Американском континенте одной великой страны вместо нескольких соперничающих штатов. Да, допустима законная гордость за то славное время и величие результатов, достигнутых благодаря превосходству в численности кораблей. Однако те американцы, которые понимают суть дела, должны постоянно напоминать самоуверенным сверх меры соотечественникам не только о том, что у Юга не было флота, а также опытных мореходов, но также о том, что его население не соответствовало протяженности морского побережья, которое должно было защищать.

4. Численность населения. Вслед за рассмотрением природных условий страны должно последовать изучение особенностей ее населения, как фактора, влияющего на развитие морской силы. И первой среди этих особенностей, связанной с протяженностью территории, о которой только что шла речь, является численность населения. Относительно размеров страны уже сказано, что на становление морской мощи влияет не просто площадь ее территории в квадратных километрах, но ее протяженность и особенности морского побережья. Также в случае с населением следует принимать во внимание не только общую его численность, но количество людей, пригодных к мореплаванию или, в крайнем случае, готовых работать на морском побережье в судостроительной отрасли.

К примеру, до Великой французской революции 1789–1794 годов и вплоть до окончания великих войн, последовавших за ней, население Франции было значительно больше, чем Англии (например, при Людовике XIV около 20 миллионов против 8 миллионов в Англии). Но в отношении морской силы в целом, торговой и военной эффективности Франция сильно уступала Англии. В вопросе военной эффективности это весьма примечательно, потому что временами, в период военной подготовки перед началом войны, Франция имела преимущество, но не смогла его удержать. Так, в 1778 году, когда разразилась война, Франция посредством вербовки на службу во флоте смогла сразу укомплектовать 50 линейных кораблей. Англия, наоборот, по причине распространения по всему свету того самого торгового флота, на который так уверенно опирается ее морская сила, с трудом укомплектовала в метрополии 40 кораблей. Но в 1882 году Англия имела в строю или готовых вступить в строй 120 кораблей, в то время как Франция никогда не смогла преодолеть рубеж в 71 корабль. Опять же в 1840 году, когда две страны были на грани войны в Леванте, один весьма профессиональный французский офицер того времени, высоко оценивая эффективность французского флота и выдающиеся качества его адмирала, а также выражая уверенность в благоприятных результатах сражения с равным по силе противником, говорит: «У эскадры в 21 линейный корабль, которую мы смогли тогда собрать, не было никакого резерва. В течение 6 месяцев не был введен в строй ни один корабль». И это объясняется не только нехваткой кораблей и соответствующего вооружения, хотя и того и другого недоставало. «Возможности нашей вербовки на службу во флоте, – продолжает он, – настолько истощились из-за того, что было уже сделано (по укомплектованию 21 корабля), что постоянная квота, установленная для всех сословий, не принесла облегчения морякам, которые уже три года находились в плавании».

Сопоставление двух морских держав выявляет различие между ними в том, что называют отложенной силой или резервом, который даже больше, чем выглядит на поверхности. Потому что большой флот на плаву с необходимостью использует, помимо экипажа, значительное число людей, занятых в различных работах, которые облегчают строительство и ремонт судов, или других профессионалов, тесно связанных с морской отраслью и различного рода ремеслами. Подобные профессии с самого начала, несомненно, стимулируют интерес к морскому делу. Одна история показывает удивительное понимание этой проблемы известным английским моряком Эдуардом Пеллью. Когда в 1793 году началась война с революционной Францией, возникла обычная нехватка в моряках. Пеллью, стремившийся выйти в море и не имеющий возможности укомплектовать свой экипаж иначе, чем привлечь людей, не связанных с морем, поручил офицерам набирать корнуоллских шахтеров. Он мотивировал свое поручение тем, что опасные условия их работы, с которыми был лично знаком, позволят им быстро выработать навыки к морской службе. В итоге его расчет оказался верным, потому что удалось избежать неизбежной в таких случаях потери времени. Пеллью оказался настолько удачливым, что захватил в единоборстве первый в этой войне фрегат. Особенно поучительно то, что, хотя экипаж его корабля находился в плавании всего несколько недель, в то время как противник – более года, потери с обеих сторон были почти одинаковыми.

Могут сказать, что такой резерв ныне почти утратил прежнее значение из-за того, что требуется много времени для освоения современного корабля и вооружения (а также потому, что современные государства стремятся развернуть свои вооруженные силы в целом к началу войны настолько быстро, чтобы нанести противнику сокрушительный удар до того, как он предпримет такие же усилия). Проще говоря, не останется времени, чтобы задействовать для сопротивления все национальные ресурсы. Удар обрушится на имеющийся военный флот, и, если он не выдержит удара, солидность остальной структуры не будет иметь особого значения. Это верно до определенной степени (как и в прежнее время, хотя и в меньшей степени, чем сейчас). Допустим, сталкиваются два флота, фактически олицетворяющие всю современную военную мощь своих стран. Если один из них будет уничтожен, в то время как другой сохранит боеспособность, остается меньше надежды, чем прежде, что проигравшая сторона сможет восстановить свой флот для продолжения войны. Итог окажется катастрофичным именно в сфере зависимости страны от ее морской силы. Битва при Трафальгаре стала бы роковым ударом для Англии скорее, чем для Франции, поскольку английский флот в то время воплощал большую часть государственной мощи. В таком случае битва при Трафальгаре для Англии (если бы была Нельсоном проиграна) была бы тем же, чем стали Аустерлиц для Австрии и Йена для Пруссии. Британская империя была бы повержена в прострацию последующим разгромом ее сухопутных вооруженных сил, чего и добивался усердно Наполеон.

Но оправдывают ли такие катастрофические поражения в прошлом принижение значения резервной силы, которая основана на численности жителей, пригодных для определенного вида военной деятельности? – вопрос, который рассматривается нами здесь. Вышеупомянутые удары наносились деятелями исключительного военного дарования, корпоративного духа и престижа, возглавлявшими великолепно обученные военные формирования. К тому же эти удары наносились противнику, более или менее деморализованному комплексом неполноценности и прежними поражениями. Битве при Аустерлице (20 ноября (2 декабря) 1805) на протяжении короткого отрезка времени предшествовал Ульм, где 20 октября 1805 года 30 тысяч австрийцев сложили оружие. История предыдущих лет представляла собой длинный список неудач австрийцев и успехов французов. Трафальгар последовал сразу же за крейсерством, по праву названному военной кампанией, состоявшей почти полностью из неудач. Более ранними, но все еще памятными, были сражение у мыса Сан-Висенти (1797) для испанцев и Абукирское сражение (1798) для французов, при Трафальгаре сражавшихся против англичан вместе. За исключением Йены, эти сокрушительные поражения были не только катастрофами, но ударами судьбы. А в сражении при Йене (сражение при Йене – Ауэрштедте происходило 14 октября 1806 года. – Ред.) имело место неравенство противоборствовавших сил в численности, вооружении и подготовленности к войне, что делает этот случай неприменимым для оценки того, что может дать единственная победа.

В настоящее время (1890 год. – Ред.) Англия является величайшей морской державой мира. Паром и железом она обеспечила превосходство, которым обладала в эпоху парусных деревянных кораблей. Франция и Англия – две державы, располагающие крупнейшими военными флотами, и какая из них мощнее, остается открытым вопросом. Обе могут рассматриваться как практически равные по мощи относительно ресурсов для ведения морской войны. В случае вооруженного столкновения можно ли предположить наличие такого различия в численности личного состава вооруженных сил или готовности к войне, которое сделает возможной ситуацию, когда явное неравенство сил возникнет в результате одного сражения или одной военной кампании? Если отвечать на этот вопрос отрицательно, то следует допустить важную роль численности резерва. Во– первых, общего резерва населения, затем резерва населения, способного к морской службе, резерва технического состава, резерва материальных ценностей. Кажется, многие отчасти забывают, что ведущая роль Англии в развитии техники создает в ней резерв технического персонала, который может легко освоиться со службой на современных броненосцах. Когда же ее торговля и промышленность окажутся в условиях войны, оставшиеся не у дел моряки торгового флота и технические работники отправятся на службу в военный флот.

Весь вопрос о ценности резерва, подготовленного или неподготовленного, сводится теперь к следующему: возможно ли в условиях современной войны, чтобы один из двух равных по силе противников был настолько ослаблен в одной– единственной военной кампании, что другому в то же время достанется окончательная победа? Морские войны не дают ответа на этот вопрос. Решающие победы Пруссии над Австрией (1866), Пруссии над Францией (1870–1871), очевидно, относятся к победам сильной страны над слабой, независимо от того, объясняется ли эта слабость естественными причинами или некомпетентностью руководства страны. Как промедление, подобное тому, что было допущено русскими под Плевной в 1877 году, могло повлиять на дальнейший ход войны, если бы Турция располагала каким-нибудь резервом силы, пригодным для мобилизации?

Если время, как признается повсеместно, является решающим фактором войны, то что нужно делать странам, по сути, невоенного склада, население которых, подобно всем свободным людям, возражает против больших затрат на военные приготовления? Им надо следить за тем, чтобы быть как минимум достаточно готовыми в необходимый промежуток времени обратить душевные силы и способности своих граждан в новое состояние, требуемое для ведения войны. Если наличные сухопутные и морские силы достаточно велики, чтобы продержаться даже в невыгодных условиях, страна может опереться на свои естественные ресурсы (свою численность населения, богатство, разного рода возможности) и мощь, используя их там, где нужно. С другой стороны, если вооруженные силы страны будут быстро лишены боеспособности и разгромлены противником, то самые превосходные естественные ресурсы не спасут ее ни от поражения и унизительного мира, ни от гарантий того, что, при условии предусмотрительности противника, реванш перенесется в отдаленное будущее. На менее важных театрах войны постоянно повторяют: «Если такой-то может продержаться чуть дольше, то то-то и то-то можно будет сохранить или сделать». Точно так же во время болезни часто говорят: «Если пациент продержится достаточно долго, то его сильный организм позволит ему выздороветь».

До определенной степени Англия сейчас такой страной и является. Голландия была такой страной раньше. Ей не нужно расплачиваться за прошлое. Если она спаслась, то это было достигнуто максимальной ценой. «В мирное время и из страха перед случайной смертью они не станут принимать такие достаточно радикальные решения, которые ведут к заблаговременным материальным жертвам, – писал о своих соотечественниках великий голландский государственный деятель де Витт. – Характер голландца таков, что он не станет выкладывать деньги на собственную защиту, пока не столкнется с опасностью лицом к лицу. Мне приходится иметь дело с людьми, расточительными там, где следовало бы экономить, и часто жадными там, где следовало бы тратить».

То, что наша страна заслуживает того же упрека, известно всему миру. Соединенные Штаты не располагают тем щитом из оборонительной мощи, за которым выигрывается время для создания резерва силы. Что касается наличия населения, пригодного для морской службы, в количестве, отвечающем потенциальным потребностям, то где оно? Подобный резерв, находящийся в определенной пропорции к береговой линии страны и общему населению, следует искать только в национальном торговом флоте и связанных с ним отраслях промышленности, которые едва ли имеются в настоящее время. Малосущественно, будут ли экипажи торговых судов комплектоваться из уроженцев страны или иностранцев при условии, что они плавают под национальным флагом, а морская мощь страны достаточна, чтобы позволить большинству из этих судов вернуться из иностранных вод на родину в случае войны. Когда иностранцы тысячами допускаются к голосованию на выборах, не столь важно, что им предоставляются боевые места на кораблях.

Хотя трактовка этой темы была несколько дискурсивной, можно признать, что наличие значительной части населения, владеющей морскими профессиями, является ныне, как и прежде, важной составляющей морской силы и что США не хватает этой составляющей, поэтому они должны опираться на большой торговый флот под американским флагом.

5. Национальный характер. Далее рассматривается влияние на становление морской силы национального характера и склонностей.

Если морская мощь действительно опирается на внушительный торговый флот, склонность к коммерческим предприятиям должна быть отличительной чертой стран, которые в то или иное время доминируют на море. История подтверждает эту истину почти без исключений. Кроме Рима, сколько-нибудь значимого примера, опровергающего это, нет.

Все люди в той или иной степени ищут выгоды и любят деньги. Но способ извлечения выгоды оказывает значительное влияние на торговлю и историю народа, населяющего страну.

Если доверять истории, то способ, которым испанцы и родственные им португальцы добивались благосостояния, не только запечатлелся в национальном характере, но также оказался губительным для развития их торговли. То же касается отраслей производства, за счет которых живет торговля, и, наконец, национального богатства, добывавшегося неверным способом. Жажда наживы достигла в них свирепой алчности, поэтому они искали на вновь открытых землях, которые придали такой стимул развитию морской торговли стран Европы, не новых сфер промышленного строительства, даже не здоровых впечатлений от открытий и приключений, но золота и серебра. Испанцы и португальцы были наделены немалыми достоинствами. Они отличались смелостью, предприимчивостью, темпераментом, стойкостью в испытаниях, энтузиазмом и развитым национальным самосознанием. Эти качества подкреплялись выгодами положения Испании с ее прекрасно расположенными портами, а также тем, что страна первой захватила огромные и богатые части территории Нового Света и долгое время оставалась вне конкуренции. Кроме того, сотню лет после открытия Америки она была ведущей державой Европы. В свете этого можно было бы ожидать, что Испания займет ведущее место среди морских держав. Результат, как известно, оказался прямо противоположным. Со времени битвы при Лепанто в 1571 году на страницах испанской истории не засияло ни одной сколько-нибудь значимой победы, хотя Испания участвовала во многих войнах. Упадок ее торговли в достаточной степени объясняет тягостное, а порой нелепое отсутствие профессионализма, обнаруживавшееся на палубах испанских военных кораблей. Несомненно, подобный итог нельзя свести только к одной причине. Несомненно, что испанские власти разными способами препятствовали свободному и здоровому развитию частного бизнеса, но характер великого народа определяет характер власти. И едва ли можно усомниться, что, если бы население было склонно к торговле, усилия властей прилагались бы в том же направлении. Обширные колонии тоже располагались вдали от центра деспотизма, который мешал развитию старой Испании. Из-за всего этого тысячи (миллионы. – Ред.) испанцев, принадлежавших как к работному сословию, так и знати, покидали страну. Сферы деятельности, которой они занимались за пределами метрополии, давали стране лишь звонкую монету или товары небольшого объема, требовавшие для своей перевозки судов малого тоннажа. Сама метрополия производила лишь не так много шерсти, фруктов и железа. Ее мануфактуры давали ничтожную продукцию, ремесла страдали от поборов, население неуклонно сокращалось. Испания и ее колонии зависели от Голландии в столь многих жизненно необходимых товарах, что продукции их собственных скудных ремесел не хватало для того, чтобы произвести товарообмен с голландцами. «Так что голландские купцы, – пишет современник, – которые возят деньги во многие страны мира, чтобы закупать там товары, должны из этой единственной европейской страны везти домой те деньги, что они получают в уплату за поставку своих товаров». Таким образом, Испания быстро рассталась со страстной мечтой служить символом богатства. Уже говорилось, как ослабил в военном отношении Испанию упадок ее торгового флота. Ее материальные ценности, которые перевозились в небольших количествах на нескольких кораблях, следовавших по более или менее постоянным маршрутам, становились легкой добычей противника, а деньги и материальные ресурсы, необходимые для ведения войны, бездействовали. В то же время материальные ценности Англии и Голландии, размещенные на тысячах кораблей, бороздящих все моря света, подвергались жестоким нападениям в ходе многих изнурительных войн, не тормозя развитие этих стран, которое оставалось стабильным, хотя и не без трудностей. Португалия, поддерживавшая союз с Испанией в наиболее сложный период ее истории, следовала по тому же пагубному пути, хотя с самого начала гонки за преобладание в морской торговле она сильно отставала. «Копи Бразилии погубили Португалию, так же как копи Мексики и Перу – Испанию. Все производство оказалось в непостижимом пренебрежении. Вскоре англичане стали снабжать португальцев не только одеждой, но всеми другими товарами, даже соленой рыбой и зерном. Вслед за своим золотом португальцы теряли свою землю. В конце концов англичане скупили виноградники в районе Порту посредством бразильского золота, которое поступало в Португалию лишь для того, чтобы затем оказаться в Англии». Мы уверены, что за пятьдесят лет 500 миллионов долларов были извлечены из «копей Бразилии и что в конце этого срока Португалия реально приобрела в звонкой монете лишь 25 миллионов». Вот яркий пример разницы между реальным и фиктивным богатством.

Англичане и голландцы стремились к прибыли не меньше, чем представители южных стран. Их называли по очереди «нацией лавочников». Но этот упрек в той мере, в какой он справедлив, делает честь здравомыслию и прямодушию англичан и голландцев. Они отличались не меньшей отвагой, предприимчивостью и настойчивостью. На самом деле они проявляли больше настойчивости в том, что добывали богатство не мечом, но трудом (что и подразумевается вышеупомянутым упреком, который следовало бы считать эпитетом), потому что они выбрали долгий путь к богатству вместо того, что выглядит кратчайшим путем. Но эти два народа, имеющие одинаковые (германские) расовые корни, располагали другими достоинствами, не менее важными, чем упомянутые выше, которые в сочетании со средой приложения сил способствовали развитию их морской торговли. И голландцы, и англичане были по своей природе бизнесменами, торговцами, производителями, переговорщиками. Поэтому как в своей стране, так и за рубежом, в портах цивилизованных стран или гаванях варварских восточных правителей, а также в основанных ими своих колониях – повсюду они стремились выявить все ресурсы, развить и увеличить их. Обостренный инстинкт торговца, лавочника, если хотите, постоянно искал новые товары для обмена, и эти поиски в сочетании с предприимчивостью, передавшиеся новым поколениям, естественно, сделали их производителями. Дома они прославились как промышленники, за рубежом территории под их контролем непрерывно богатели (то, что творили, например, англичане в Бенгалии или голландцы в Ост-Индии, по степени зверств намного превосходит широко известные (благодаря англоязычным историкам) деяния испанцев в Новом Свете. Десятки миллионов «туземцев» заплатили за рост и процветание метрополий. – Ред.), рос ассортимент товаров, а естественный обмен между метрополией и колониями требовал больше судов. Следовательно, их торговый флот увеличивался в ответ на потребности торговли, а страны с меньшим стремлением к морским предприятиям – даже сама Франция в зените своего могущества – пользовались этой продукцией и нанимали корабли англичан и голландцев. Так Англия и Голландия многими способами продвинулись в развитии своей морской мощи. Это естественное стремление и развитие временами действительно видоизменялось и серьезно сдерживалось вмешательством других правительств, завидовавших процветанию, которое их собственные народы могли почувствовать лишь посредством искусственной поддержки. Той поддержки, которая будет рассматриваться там, где речь идет о правительственной деятельности, влияющей на становление морской силы.

Стремление торговать, влекущее за собой по необходимости производство товаров, которыми торгуют, является чертой национального характера, наиболее важной для развития морской мощи. При наличии этой черты характера и удобного морского побережья вряд ли возможно, чтобы морские опасности (или запугивание ими) помешали народу добиваться благосостояния на путях океанской торговли. Благосостояния можно добиться и иными способами, но они не обязательно ведут к усилению морской мощи. Взять, к примеру, Францию. Это прекрасная страна с предприимчивым народом и великолепным географическим положением. Французские моряки знавали славные периоды истории, а в периоды неудач не посрамили свою боевую репутацию, столь ценимую страной. Тем не менее как морская держава, опирающаяся на обширную морскую торговлю, Франция, по сравнению с другими странами, народы которых исторически развили свои мореходные качества, всегда занимала достойное уважения, но не выдающееся место. Главной причиной такого положения, насколько оно зависит от национального характера, является способ достижения страной благосостояния. В то время как Испания и Португалия добиваются этого посредством извлечения из земли золота и серебра, характер французов влечет их к бережливости, экономности и запасливости. Говорят, сохранить состояние труднее, чем добыть его. Возможно. Но стремление рисковать малым ради приобретения большего имеет много общего с предпринимательским духом и завоевывает мир для торговли. Стремление беречь и откладывать на будущее, стремление к умеренному и ограниченному предпринимательству ведет к общему распространению богатства в столь же ограниченном масштабе, но отнюдь не к росту предприимчивости и развитию внешней торговли и торгового флота. К примеру (не следует придавать этому случаю значения большего, чем он заслуживает), французский офицер в разговоре с автором книги о Панамском канале сказал: «У меня только две акции в этом предприятии. Мы во Франции поступаем не так, как у вас, где немногие люди располагают большим количеством акций. У нас большое число людей имеют по одной акции или очень немного. Когда акции появились на рынке, жена сказала мне: «Возьми две акции, одну для себя, другую для меня». Что касается стабильности личного состояния, этот вид воздержания, несомненно, разумен. Когда же чрезмерное воздержание или финансовая робость становятся национальной чертой характера, они могут сдерживать развитие торговли и торгового флота. Та же самая осторожность в денежных делах, проявляясь в других сферах жизни, сдерживает деторождение и сохраняет численность населения Франции на почти неизменном уровне.

Дворянство Европы унаследовало от Средних веков презрительное отношение к торговле, которое по-разному влияло на развитие торговли в зависимости от национального характера народов различных стран. Гордость испанцев легко мирилась с этим презрением, катастрофичным нежеланием трудиться и ожиданием дарового богатства, которое отвратило их от торговли. Во Франции тщеславие, признаваемое даже французами за национальную черту, вело в том же направлении. Многочисленность и великолепие дворянства и почет, которым оно пользовалось, оставляли отпечаток неполноценности на видах работ, которые оно презирало. Богатые купцы и производители товаров, завидуя почестям дворянства, мечтая их заполучить, бросали свои доходные виды деятельности. Поэтому, в то время как трудолюбие народа и плодородие почвы спасали торговлю от полного упадка, она велась в обстановке унижения, заставлявшей лучших из торговцев бросать свой труд как можно скорее. Людовик XIV под влиянием Кольбера издал указ, «предписывавший всем дворянам участвовать в развитии торгового флота, торговле товарами, не рассматривая это как унижение их достоинства, кроме тех случаев, когда они занимаются розничной торговлей». Мера обосновывалась тем, «что она подразумевает благо наших подданных и наше собственное удовлетворение ликвидацией широко распространенного предрассудка общественного мнения, полагающего, что морская торговля несовместима с дворянством». Но предрассудок, связанный с сознательной, открыто признаваемой манией величия, указами легко не устраняется, особенно когда тщеславие является явной чертой национального характера. Много лет спустя Монтескье указывал, что участие дворян в торговле противоречит духу монархии.

Дворянство существовало и в Голландии. Но это было государство с республиканской формой правления, в значительной степени допускавшей личную свободу, с центрами силы в крупных городах. Основой государства были деньги – скорее даже богатство. Богатство, как отличительная черта гражданина, давало вместе с тем и власть. Власть же определяла социальное положение и почет в обществе.

В Англии наблюдалось то же самое. Дворянство гордилось своим статусом, но в представительной власти влияние богатства ни замалчивалось, ни затемнялось. Оно воспринималось общественным мнением как патентованное право и уважалось всеми. В Англии, как и в Голландии, профессии, служившие источниками обогащения, ценились наряду с богатством. Таким образом, в вышеупомянутых государствах на общественные настроения, определяющие национальные особенности, оказывало заметное влияние отношение населения к торговле.

И еще одним способом даровитый национальный характер влияет на развитие морской силы, влияет в самом широком смысле. Речь идет о способности основывать процветающие колонии. Что касается колонизации, как и всех других способов развития, то она ведет к наибольшему процветанию, когда протекает максимально естественным путем. Поэтому колонии, возникающие из осознанной необходимости и естественных побуждений всего народа, получают наиболее солидные основания. Их последующее развитие становится гарантированным, когда ему, по крайней мере, не мешают из метрополии, когда колонисты наделены даром самостоятельной инициативы. Деятели прошедших трех столетий остро ощущали потребность своих стран в колониях, как объектах сбыта продуктов производства метрополий и как оплотах торговли и торгового флота. Но колонизация различалась по своим истокам, и это различие не гарантировало одинаковый успех. Усилия государственных деятелей, при всей их дальновидности и осторожности, не могли компенсировать отсутствие естественного сильного побуждения. Когда в национальном характере обнаруживается инициативность, самое малое регулирование со стороны метрополии на грани полного пренебрежения к колонии даст наилучший результат. Местная власть успешных колоний обнаруживала здравого смысла не больше, чем администрация неуспешных колоний. Возможно, в последнем случае его было даже больше. Если процветанию колонии способствуют тщательно разработанный порядок и контроль, соответствие средств целям, усердная опека, то Англия в этом отношении уступает Франции. Но именно Англия, а не Франция добилась наибольших успехов в колонизации. Успешная колонизация с ее влиянием на торговлю и морскую мощь зависит в основном от национального характера, потому что колонии развиваются наилучшим образом, когда это происходит естественным путем. Характер колониста, а не опека властей метрополии главный фактор развития колонии.

Это тем более верно, что отношение властей метрополий в отношении колоний в целом эгоистично. Как бы ни образовалась колония, как только ее признавали сколько– нибудь значимой, она становилась для метрополии дойной коровой, за которой, разумеется, следовало ухаживать, но главным образом как за частью собственности, ценимой за отдачу. Законотворчество было направлено на контроль над внешней торговлей колонии. В правительстве наиболее значимые посты предоставлялись представителям метрополии. В колонии усматривали, как это часто происходит и сейчас в отношении моря, место ссылки тех, кто неуправляем или бесполезен дома. Однако военное управление территорией, пока она остается колонией, является необходимым и правильным атрибутом политики властей метрополии.

Тот факт, что Англия является великой, уникальной и поразительно успешной колониальной державой, настолько очевиден, что не нуждается в подробном разъяснении. Причина же этого, как представляется, заключена главным образом в двух особенностях национального характера. Английский колонист оседает на новой территории естественным и благожелательным образом, отождествляет с колонией свой интерес и, при всей трогательной тоске по родине, не проявляет нетерпения в отношении возвращения домой. Во-вторых, англичанин сразу и инстинктивно ищет возможности развития ресурсов новой территории в самом широком их значении. (Опять же можно вспомнить Бенгалию, где грабеж английской Ост-Индской компании вызвал страшный голод 1769–1770 годов, когда погибла треть населения, от 7 до 10 млн чел., в 1780–1790 годах от голода здесь вымерла уже половина населения – 10 млн чел. – Ред.) В отношении первой особенности англичанин, в частности, отличается от француза, который стремится поскорее вернуться к прелестям своей родины. Во втором случае он отличается от испанца, круг интересов и амбиций которого слишком узок для полновесного развития ресурсов новой территории.

Характер и потребности голландцев, естественно, влекли их к основанию колоний. К 1650 году они располагали большим числом колоний в Ост-Индии, Африке и Америке, перечислять которые было бы утомительно. В этом отношении они значительно опережали в то время англичан. Но, хотя появление этих колоний – по чисто торговым соображениям – было естественным, голландцы, видимо, не руководствовались принципом развития этих территорий. «В основании колоний они усматривали не расширение империи, но просто приобретение торговой и коммерческой выгоды. Они предпринимали попытки завоевания новых территорий только тогда, когда их вынуждали обстоятельства. В целом они соглашались на ведение торговли под защитой суверенного правителя территории». Это явное довольствование одной выгодой, не сопровождавшееся политическими амбициями, вело, подобно деспотизму Франции и Испании, к превращению колоний в просто зависимые от метрополии территории для торговли и исключало, таким образом, естественный принцип развития.

Перед тем как закончить этот раздел, неплохо поинтересоваться, насколько американский характер подошел бы для становления великой морской державы в благоприятных обстоятельствах.

Едва ли необходимо, однако, сделать больше, чем обратиться к не столь отдаленному прошлому – для доказательства того, что, если устранить помехи в законодательстве и открыть благодатные сферы для предпринимательства, новая морская держава не замедлит появиться. Коммерческий инстинкт, смелая инициатива в погоне за прибылью и острота ощущения возможностей ее приобретения – все это имеется в наличии в США. И если в будущем появятся новые потенциальные области для колонизации, нет сомнений, что американцы передадут им всю свою врожденную склонность к самоуправлению и независимому развитию.

6. Образ правления. Обсуждая влияние на развитие морской силы страны со стороны правительственных учреждений, необходимо избегать склонности к чрезмерному философствованию. Необходимо сосредоточить внимание на очевидных и лежащих на поверхности причинах и их неизбежных следствиях. Не надо углубляться в поиски отдаленных и конечных влияний.

Тем не менее надо заметить, что конкретные формы правления с присущими им учреждениями и характер правителей в то или иное время оказывали весьма заметное влияние на становление морской силы. Различные свойства страны и ее народа составляют до сих пор, как полагают, естественные характеристики, с которыми страна, как и отдельный человек, начинает свою карьеру. В свою очередь, поведение властей равнозначно действию просвещенной силы воли, которая в зависимости от того, является ли она разумной, энергичной, сдержанной или нет, приносит успех или неудачу в человеческой жизни или истории страны.

Кажется вполне очевидным, что правительство, учитывающее в полной мере естественные предпочтения своего народа, продвинет его развитие во всех отношениях наиболее успешно. А в вопросе о морской силе наиболее яркие успехи приходили там, где осуществлялось просвещенное руководство правительства, учитывающего настроения народа и знающего его подлинные влечения. Положение такого правительства наиболее прочно тогда, когда воля народа или его лучших представителей принимает в правлении значительное участие. Но такие свободолюбивые правительства иногда оказывались несостоятельными, в то время как с другой стороны деспотическая власть, вооруженная знанием и настойчивостью, создавала временами большой торговый флот и великолепные ВМС гораздо скорее, чем это удавалось посредством долговременных усилий свободного народа. Трудность в последнем случае состоит в невозможности гарантировать продолжение этого курса после смерти конкретного деспота. (В России время быстрого создания мощного флота при Петре I сменилось периодом упадка флота вплоть до эпохи Екатерины II (нового расцвета флота), затем очередным упадком при Александре I и т. д. – Ред.)

В первую очередь заслуживают внимания действия правительства Англии, добившейся наивысшего развития морской силы среди современных государств. В общем, эти действия были последовательными, хотя далеко не всегда похвальными. Английские власти постоянно были нацелены на господство в морях. Одно из самых дерзких проявлений этой политики относится к периоду правления Якова I (1566–1625, английский король с 1603 года, шотландский король (под именем Яков VI) с 1567 года. Из династии Стюартов, сын шотландской королевы Марии Стюарт, занял английский престол по завещанию Елизаветы Тюдор. – Ред.), когда у Англии за пределами Британских островов владений имелось относительно немного (еще до того, как появились поселения на территориях Виргинии и Массачусетса).

Вот как характеризует этот период Ришелье: «Герцог Сюлли, министр Генриха IV (один из наиболее благородных рыцарей, когда-либо живших на земле), отправившись из Кале на борту корабля, на грот-мачте которого развевался флаг Франции, едва оказался в Ла-Манше, как встретился с поджидавшим его английским патрульным судном. Капитан этого судна потребовал от французского корабля спустить флаг. Герцог, посчитавший, что его высокое положение несовместимо с подобным оскорблением, отважно отказался подчиниться требованию. Но в ответ на его отказ последовало три орудийных выстрела, которые сделали пробоины в его корабле, так же как в сердцах всех добродетельных французов. Сила заставила герцога подчиниться тому, что запрещало право, и на все свои жалобы он смог добиться от английского капитана не более благоприятного ответа, чем этот: точно так же, как долг обязывал англичанина уважать статус французского посла, долг вынуждал его требовать должного уважения к флагу британского короля как суверена моря. Даже если бы сам король Яков был более вежлив, его слова тем не менее не произвели бы иного воздействия, кроме как вынудить герцога внять благоразумию и сделать вид, что он удовлетворен, хотя нанесенная ему обида сжигала его душу и не поддавалась лечению. Генриху Великому пришлось проявить сдержанность в связи с этим инцидентом. Но он решил в другой раз подкрепить права короны силой, которую, с течением времени, должен был навязать морю».

Этот беспардонный, оскорбительный, по современным понятиям, акт не так уж противоречил настроениям того времени. Он примечателен главным образом тем, что является одним из чрезвычайно поразительных и первых проявлений стремления Англии утвердиться на море ценой любого риска. Оскорбление наносилось во время правления одного из наиболее деликатных английских королей послу, непосредственно представляющему самого отважного и наиболее талантливого из французских государей. Это требование пустой демонстрации уважения к флагу, имеющей значение лишь как формальное проявление намерений правительства, предъявлялось во время правления Кромвеля столь же решительно, как и при королях. Оно было одним из условий мира, на который согласились голландцы после проигранной ими войны 1652–1654 годов. Кромвель, не считавшийся ни с чем, кроме государственных интересов, был чрезвычайно восприимчив ко всему, что затрагивало честь и могущество Англии, он не упускал малейшей возможности подчеркнуть это. Во время его деспотичного правления английский флот, еще не набравшись сил, стал демонстрировать свою боеспособность и активность. Повсюду в мире английский флот требовал признания прав своей державы или компенсации за ее обиды – на Балтике, в Средиземном море, у побережья туземных стран, в Вест– Индии. И при Кромвеле с захвата Ямайки началось расширение силой оружия Британской империи, которое продолжается до сих пор. Не были также забыты и энергичные меры в целях развития английской торговли и торгового флота. Знаменитый Навигационный акт Кромвеля (1651) провозглашал, что все импортные грузы Англии и ее колоний должны перевозиться исключительно на судах, принадлежащих самой Англии или стране, в которой доставляемые продукты выращивались или производились (кроме того, в Англию и ее владения разрешалось ввозить рыбу только в том случае, если она была добыта английскими рыболовными судами, а вывозить рыбу – только на английских судах. – Ред.). Указ, направленный непосредственно против голландцев, обычных перевозчиков европейских грузов, вызвал возмущение во всем торговом мире. Однако выгода этого указа для Англии в то время внутренней борьбы и раздора была настолько очевидна, что он оставался в силе и во время восстановления монархического правления.

Через полтора столетия мы обнаруживаем, что Нельсон еще до начала своей знаменитой карьеры энергично способствует развитию торгового судоходства Англии посредством использования того же указа против американских торговых судов в Вест-Индии. Когда Кромвель умер, отцовский трон вернул Карл II. Этот король, вероломный по отношению к англичанам, все же оставался верным поборником величия Англии и ее традиционной политики господства на море. В ходе своих предательских отношений с Людовиком XIV, посредством которых английский король стремился стать независимым от парламента и народа, он писал Людовику: «Есть два препятствия нашему союзу. Первое состоит в нынешнем чрезмерном стремлении Франции развивать торговлю и стать внушительной морской державой. Это вызывает такие большие подозрения у нас, способных добиться величия лишь посредством торговли, что каждый шаг Франции в этом направлении грозит увековечить вражду между двумя странами». Посреди переговоров, предшествовавших мерзкому нападению двух королей на Голландскую республику, возник горячий спор вокруг того, кто будет командовать объединенным флотом Франции и Англии. Карл занял в этом вопросе жесткую позицию. «Командовать флотом, – доказывал он, – в обычае англичан». Карл прямо заявил французскому послу, что подданные английского короля выйдут из его подчинения, если он уступит. В запланированном разделе Соединенных провинций он зарезервировал для Англии возможность морского грабежа на позициях, контролирующих устья рек Шельда и Маас. Военный флот в правление Карла II сохранял некоторое время боевой дух и дисциплину, внедренную железной рукой Кромвеля (хотя позднее флот разделил общий упадок морали, которым было отмечено это злополучное правление). Монк совершил крупную ошибку, когда отослал от себя четверть флота, и оказался в 1666 году перед значительно превосходящими силами голландцев. Не обращая внимания на численность голландцев, он без колебаний атаковал их и три дня достойно сражался, несмотря на потери. Такое поведение не отвечало требованиям военного искусства, но в единстве взглядов на престиж военного флота и его операции английского народа и правительства заключался секрет конечного успеха, которого достигла Англия вслед за многими просчетами в течение ряда столетий. Преемник Карла II, Яков II, сам был моряком и имел опыт командования в двух больших морских сражениях. Когда на трон вступил Вильгельм III, власти Англии и Голландии оказались в одном лагере и оставались в союзе против Людовика XIV вплоть до Утрехтского мира 1713 года, то есть четверть века.

Правительство Англии все более настойчиво и целеустремленно добивалось усиления своего преобладания на море и развития морской силы. Пока Англия в качестве откровенного врага наносила Франции удар на море, в качестве лукавого союзника, как многие, во всяком случае, считали, она подрывала морское могущество Голландии. Договор между двумя странами предусматривал, что военные корабли Голландии должны составить три восьмых, а Англии – пять восьмых частей объединенного флота, или почти половину. Это условие дополнялось другим, которое обязывало Голландию выставить армию численностью в 102 тысячи солдат, а Англию – в 40 тысяч, что фактически взваливало ведение войны на суше на одну страну, а на море – на другую. Тенденция (предумышленная или нет) очевидна. В условиях же мира, в то время как Голландия получила компенсацию за счет территориальных приобретений, Англия приобрела, помимо этого, торговые привилегии во Франции, Испании, Испанской Вест-Индии, важные для господства на море уступки ей Гибралтара и порта Маон (на острове Менорка) в Средиземном море, а также Ньюфаундленд, Новую Шотландию, Гудзонов залив в Северной Америке. Франция и Испания в значительной мере лишились военного флота. Голландский флот с этих пор неуклонно катился к упадку. Утвердившись, таким образом, в Америке, Вест-Индии и Средиземноморье, английские власти с этого времени твердо пошли по пути превращения Английского королевства в Британскую империю.

В течение двадцати пяти лет после Утрехтского мира сохранение мира являлось главной целью министров, которые руководили политикой двух великих морских держав – Франции и Англии. Но при всех колебаниях континентальной политики в наиболее неустойчивый период, изобиловавший незначительными войнами и ненадежными соглашениями, Англия упорно добивалась развития своей морской силы. В Балтике ее флот сдерживал давление Петра I Великого на шведов и, таким образом, поддерживал баланс сил в этом регионе, который русский царь намеревался превратить в русское озеро. Между тем Англия извлекала из этого региона не только значительную торговую прибыль, но также большую часть припасов для своего флота. Дания стремилась создать в Ост-Индии компанию при помощи иностранного капитала. Англия и Голландия не только запретили своим подданным участвовать в этой кампании, но и обрушились с угрозами на Данию и, таким образом, сорвали предприятие, которое считали противоречащим их интересам на море. В бывших Испанских Нидерландах, которые по Утрехтскому договору передали Австрии, с санкции императора, была создана аналогичная Ост-Индская компания, имеющая в своем распоряжении порт Остенде. Этому шагу, который имел целью восстановить морскую торговлю стран Бенилюкса, заглохшую из-за утраты ими естественного выхода в море через устье Шельды, воспротивились морские державы Англия и Голландия. Их алчное стремление к монополии на торговлю, поддержанное в данный момент Францией, привело к удушению и этой компании после нескольких лет ее борьбы за выживание. В Средиземном море Утрехтский договор нарушил император Австрии, естественный союзник Англии при тогдашнем состоянии европейской политики. При поддержке Англии он, уже имея в своем распоряжении Неаполь, потребовал также Сицилию в обмен на Сардинию. Испания не соглашалась. (Автор напутал. Сицилия после Войны за испанское наследство была передана Савойской династии, которая и обменяла этот остров на Сардинию 4 августа 1720 года. – Ред.) И ее флот, начавший только возрождаться под энергичным руководством министра Альберони, был разгромлен англичанами у мыса Пассаро в 1718 году. (На самом деле произошло следующее. При дворе короля Испании (Филиппа V Бурбона, женившегося вторым браком на итальянке, верх взяла «итальянская партия» во главе с Джулио Альберони, сосредоточившим в своих руках все нити управления страной. В 1717 году он попытался вернуть Южную Италию и острова. Испанцы легко овладели Сицилией и Сардинией, но в августе 1718 года их эскадра была уничтожена англичанами у мыса Пассаро (так называемая Мессинская битва). В декабре Филипп уволил Альберони и согласился очистить захваченные острова. – Ред.) В следующем же году французская армия по просьбе англичан пересекла Пиренеи и довершила разгром испанского флота уничтожением верфей. Таким образом, Англия, помимо приобретения Гибралтара и порта Маон, поспособствовала передаче в руки союзника Неаполя и Сицилии, в то время как противник был окончательно повержен. В Латинской Америке ограниченные привилегии английским купцам, вырванные у Испании, вопреки ее самым насущным интересам, сопровождались широкой и плохо скрытой практикой злоупотреблений англичан – попросту контрабандой. Когда же раздосадованные испанские власти приняли решительные меры с целью борьбы с этой практикой, то как британский министр, выступавший за мирное решение проблемы, так и оппозиция, выступавшая за войну против испанцев, отстаивали свои позиции, ссылаясь на необходимость защиты морской торговли и чести Англии.

В то время как политика Англии, таким образом, настойчиво преследовала цели расширения и укрепления британского господства над Мировым океаном, другие европейские правительства, видимо, закрывали глаза на угрозы, неизбежно возраставшие вследствие развития ее морской силы. Казалось, позабылись беды, доставленные в прошлом господством самонадеянной Испании. Позабылся также и более свежий урок кровавых и разорительных войн, спровоцированных амбициозным, переоценивавшим свои силы Людовиком XIV. Перед глазами государственных деятелей Европы росла неуклонно и зримо третья преобладающая держава, призванная действовать столь же эгоистично, столь же агрессивно, хотя и не столь беспощадно и более успешно, чем те державы, что предшествовали ей. Это была морская держава, чьи деяния из-за того, что они были более бесшумны, чем открытое бряцание оружием, часто были менее заметны, хотя и лежали на поверхности. Едва ли можно отрицать, что бесконтрольное господство Англии над морями в течение почти всего исторического периода, который рассматривается в этой книге, является, несомненно, главным среди факторов силы, определявших конечный результат событий[8].

Именно действием этого фактора, что предвидели после Утрехта, объясняется до сих пор то, что Франция, руководствуясь личными амбициями своих правителей, выступала в течение 12 лет на стороне Англии против Испании. Когда же в 1726 году к власти пришел Флёри (Андре Эркюль де Флёри (1653–1743), в 1715–1723 годах воспитатель Людовика XV, с 1726 года кардинал и фактически первый министр. Стремился путем экономии сократить госрасходы, провел некоторые финансовые реформы, в том числе в налоговой системе, вел дорожное строительство. – Ред.), эту политику круто изменили, однако французский флот так и остался в небрежении. Единственная антианглийская акция состояла в возведении в 1736 году на трон Королевства обеих Сицилий наследника из Бурбонов, естественного врага Англии. Когда в 1739 году началась война с Испанией, английский флот был численно больше объединенного флота Испании и Франции. В течение четверти столетия, пока почти без перерыва длилась война, это неравенство еще более возросло. В ходе этой войны Англия, сначала инстинктивно, затем осознанно, под руководством правительства, которое сознавало свои возможности и потенциал своей огромной морской мощи, быстро построила мощную колониальную империю, основы которой составляли характер ее колонистов и сила ее флота. В тот самый период богатство, обеспеченное морской мощью, помогало Англии играть заметную роль в чисто европейских делах. Система субсидий, задействованная за полвека до войн Мальборо (имеется в виду прежде всего Война за испанское наследство (1701–1714; для Англии 1713), где герцог Джон Черчилль Мальборо (1650–1722) командовал английскими войсками (кстати, Уинстон Черчилль из того же рода. – Ред.), и получившая наибольшее развитие полвека спустя, во время Наполеоновских войн, подкрепляла усилия союзников Англии, которые без субсидий ослабли бы (если не оказались бы полностью парализованными). Можно ли отрицать, что правительство, с одной стороны, поддерживавшее своих вялых союзников на континенте жизненно необходимыми деньгами, а с другой – вытеснявшее своих врагов с морей и их главных владений, Канады, Мартиники, Гваделупы, Гаваны и Манилы, обеспечивало своей стране ведущую роль в европейской политике? Можно ли не видеть, что сила этого правительства, властвующего в стране с небольшой протяженностью и бедной многими ресурсами, проистекает непосредственно из морской политики? Политика, которой придерживалось английское правительство в войне, иллюстрируется речью Питта (Уильям Питт Старший, граф Чатем (1708–1778), премьер-министр Великобритании в 1766–1768 годах, министр иностранных дел в 1756–1761 годах (с перерывом). Лидер группировки вигов, сторонников колониальной экспансии. – Ред.), главного вершителя этой политики, хотя и покинувшего кабинет до окончания войны. Осуждая мирное соглашение 1763 года, заключенное его политическим соперником, Питт отмечал: «Франция представляет основную, если не исключительную угрозу для нас как морской и торговой державы. То, что мы извлекаем из морской торговли, представляет для нас большую ценность, потому что через это мы наносим ущерб Франции. Вы предоставили ей возможность возродить свой флот». Тем не менее выигрыш Англии был огромен. Она обеспечила себе власть над Индией и захватила всю Северную Америку к востоку от Миссисипи. К этому времени прогрессивный курс английского правительства был четко обозначен, приобрел силу традиции и неукоснительно выполнялся. Война с американскими колониями была поистине крупной ошибкой Англии, если смотреть на эту войну с позиции морской державы. Но английское правительство незаметно втянулось в нее из-за ряда диких ошибок.

Если оставить в стороне политические и конституционные соображения и рассматривать вопрос с чисто военной или военно-морской точки зрения, дело предстает таким образом: американские колонии представляли собой крупные и растущие сообщества, располагавшиеся на большом расстоянии от Англии. Пока в отношениях штатов с метрополией присутствовал энтузиазм, они представляли собой солидную основу для морской силы Англии в этом регионе мира. Но площадь и протяженность территории штатов и их население были слишком велики, чтобы позволить надеяться на удержание их силой в случае, если какое-нибудь сильное государство пожелало бы прийти к ним на помощь. Это «если» заключало в себе неприятную для Англии перспективу. Унижение Франции и Испании было столь глубоко и столь свежо в памяти, что они наверняка жаждали реванша. В частности, Франция, как было известно, строила свой военный флот старательно и быстро. Если бы американские колонии представляли собой 13 отдельных островов, Англия решила бы проблему при помощи своей морской силы весьма скоро. Но вместо разобщенности природного свойства колонии разделяла лишь местечковая зависть, которая легко преодолевалась перед лицом общей опасности. Преднамеренное участие в соперничестве колоний, попытка удержать силой столь обширную территорию с многочисленным враждебным населением и расположенную слишком далеко от метрополии означали возобновление Семилетней войны с Францией и Испанией в условиях, когда американцы были не за, а против Англии. Семилетняя война (1756–1763) была столь тяжелым бременем, что здравомыслящее правительство, осознав невозможность осложнения обстановки, сочло бы необходимым примириться с колонистами. Английское же правительство того времени не проявило должного здравомыслия, в результате чего принесло в жертву значительную часть своей морской силы – по ошибке, а не преднамеренно, из-за высокомерия, а не слабости.

Сменяющие друг друга английские правительства легко обосновывали непреклонное следование основному курсу политики условиями, в которых находилась страна. Такая целеустремленность была продиктована, в известной степени, внешними обстоятельствами. Ставка на укрепление морской силы, высокомерное стремление заставить других испытать ее на себе, разумный режим поддержания ее боеготовности были обязаны, однако, той особенности английских политических институтов, которая заставила правительство в рассматриваемый период выражать интересы земельной аристократии. Этот класс, какие бы у него ни были недостатки в другом отношении, с готовностью подхватывает и хранит здоровые политические традиции. Он, естественно, гордится триумфом страны и относительно безразличен к тяготам сообщества, благодаря которому этот триумф достигается. Он без колебаний увеличивает денежные налоги ради подготовки и продолжения войны. Будучи в целом богатым, этот класс меньше ощущает налоговое бремя. Источники его обогащения непосредственно не страдают от войны, поскольку не зависят от торговли. Ему не свойственна политическая робость, которая характерна для тех, чье имущество не защищено, а бизнес подвергается опасности, – то есть вошедшая в поговорку робость капитала. Тем не менее в Англии этот класс (к счастью или несчастью) не оставался равнодушным ко всему, что затрагивало торговлю страны. Обе палаты парламента соперничали в неустанной заботе о распространении и защите торговли, и в частоте парламентских запросов историк усматривал причину повышения эффективности руководства британским флотом исполнительной властью. Такой класс, естественно, усваивает и сохраняет также дух почитания военного сословия, который играет первостепенную роль в эпоху, когда военные учреждения еще не выработали соответствующего определения тому, что называют корпоративным духом. Но при всех своих классовых предубеждениях и предрассудках, ощущавшихся на флоте, как и повсюду, прагматизм англичан допускал оказание самых высоких почестей представителю весьма низкого сословия. Каждая эпоха была свидетелем появления адмиралов самого низкого происхождения. В этом характер английского высшего общества разительно отличался от французского. В 1789 году, в начале революции, кадровый состав французского флота включал должностное лицо, в обязанности которого входила проверка доказательств знатного происхождения тех, кто намеревался поступать в военно-морское училище.

С 1815 года и особенно в наше время английские власти передали народу много других своих прерогатив. Пострадает ли от этого морская мощь Англии, покажет будущее. Эта мощь имеет еще прочную опору в большом объеме торговли, крупной промышленности и обширной колониальной системе. Будет ли демократическое правительство располагать предвидением, остротой восприятия обстановки в стране и условий кредита, готовностью гарантировать процветание страны посредством своевременного соответствующего вложения денег в мирное время на все, что необходимо для военной готовности, – еще вопрос открытый. Народные правительства в целом настроены неблагожелательно к военным расходам, сколь бы они ни были необходимы. Имеются признаки того, что Англия склоняется действовать в противоположном направлении.

Уже отмечалось, что Голландская республика даже в большей степени, чем Англия, обязана своим благосостоянием и самим существованием морю. Особенность ее правительства и политики состояла в гораздо меньшем содействии развитию морской мощи. Республика включала семь провинций под общим названием Соединенные провинции. Фактическое распределение власти между ними можно приблизительно обрисовать американцам как преувеличенную автономию отдельных штатов США. Каждая из прибрежных провинций имела свой собственный флот и адмиралтейство, с проистекающей отсюда завистью. Этому анархическому состоянию дел противостояло отчасти сильное влияние провинции Голландия, которая, со своей стороны, давала пять шестых кораблей флота и 58 процентов налогов, располагая соответствующей долей участия в определении национальной политики. При очевидном патриотизме и готовности к максимальным жертвам ради свободы населения страны коммерческий дух народа проник во власть, которую можно назвать торговой аристократией, и сделал ее не расположенной к войне и расходам, необходимым для подготовки к войне. Как уже отмечалось, до тех пор, пока бургомистры не столкнулись лицом к лицу с войной, они не хотели оплачивать оборону страны. Однако, пока правила республиканская власть, экономика меньше всего работала на флот. До гибели Яна де Витта в 1672 году и заключения мира с Англией в 1674 году голландский флот с точки зрения численности и оснащения представлял собой внушительную силу перед лицом объединенного флота Англии и Франции. Его эффективность в это время, несомненно, спасла страну от разорения, задуманного двумя королями. Со смертью де Витта время существования республики подошло к концу, ей наследовало фактически монархическое правительство Вильгельма Оранского. Пожизненная политика этого герцога, которому тогда было всего восемнадцать лет, заключалась в сопротивлении Людовику XIV и экспансии Франции. Это сопротивление оказывалось скорее на суше, чем на море, – тенденция, вызванная выходом из войны Англии. Уже в 1676 году адмирал де Рёйтер (Рюйтер) нашел, что силы, переданные под его командование, недостаточны даже для противоборства с одной Францией. Поскольку все внимание правительства было обращено на сухопутные границы страны, флот быстро приходил в упадок. В 1688 году, когда Вильгельм Оранский испытывал нужду в кораблях для его сопровождения в Англию, бургомистры Амстердама жаловались на то, что флот сократился до минимума, а также лишился самых способных командиров кораблей. Будучи королем Англии, Вильгельм еще сохранял пост штатгальтера Голландии, а с ним и возможность проводить общеевропейскую политику. Он нашел в Англии морскую мощь, в которой нуждался, и пользовался ресурсами Голландии для ведения войны на суше. Этот голландский герцог согласился с тем, чтобы голландские адмиралы в военных советах объединенного флота сидели ниже младшего английского капитана. Голландские интересы в морях были принесены в жертву требованиям Англии так же легко, как голландская гордость. Когда Вильгельм умер, наследовавшая ему власть продолжала его политику. Она сосредоточилась на решении проблем на суше и мирном договоре в Утрехте, который завершил ряд войн, растянувшихся на период более чем в сорок лет. Голландия, не выдвинувшая никаких требований в сфере морских интересов, не получила ничего в плане колониальных приобретений или торговли.

О последней из вышеупомянутых войн английский историк пишет: «Бережливость голландцев сильно вредила их репутации и торговле. Их военные корабли в Средиземном море всегда страдали от недостатка продовольствия, а их конвои формировались и снабжались настолько плохо, что на один потерянный нами корабль они теряли пять. Отсюда распространилось мнение, что мы являемся более безопасными перевозчиками. Оно создавало выгодное впечатление о нас. Вот почему в ходе этой войны наша торговля скорее выросла, чем сократилась».

С этого времени Голландия перестала быть великой морской державой и стремительно теряла ведущие позиции среди стран, сумевших создать морскую мощь. Если судить по справедливости, то никакая политика не могла бы спасти эту маленькую, но непреклонную страну, столкнувшуюся с непрекращающейся враждебностью Людовика XIV. Дружба с Францией, обеспечив мир на сухопутных границах Голландии, позволила бы ей на долгое время как минимум оспаривать господство Англии в морях. Флоты двух континентальных держав, как союзниц, могли бы помешать становлению колоссальной морской силы, которая только что была упомянута. Мир между Англией и Голландией в морях был возможен только при условии фактического подчинения одной страны другой, поскольку обе страны стремились к одной цели. Отношения между Францией и Голландией сложились иначе. Поражение Голландии объясняется не обязательно ее малыми размерами и численностью населения, но ошибочной политикой правительств обеих стран. Не станем доискиваться, какая из сторон виновата больше.

Правительство Франции, благоприятное географическое положение которой способствовало обладанию морской силой, имело в своем распоряжении для руководства к действию определенный политический курс, выработанный двумя великими правителями – Генрихом IV и Ришелье (фактически правившим Францией в царствование сына Генриха IV Людовика XIII. – Ред.). С тщательно разработанными планами расширения на восток на суше сочеталась решительная борьба с австрийской династией, представители которой правили тогда как в Австрии, так и в Испании, а также борьба с той же целью с Англией на море. Для осуществления последней цели следовало строить союзные отношения с Голландией. Следовало поощрять торговлю и рыболовство, а также строительство военного флота. Ришелье оставил то, что он называл политическим завещанием, в котором указал на благоприятные возможности для Франции достичь морской мощи на основе ее географического положения и ресурсов. Французские историки считают Ришелье фактическим основателем военного флота не только потому, что он оснащал корабли вооружением, но также потому, что обладал широтой взгляда на проблему и принимал меры для создания флотских учреждений и обеспечения устойчивого роста численности кораблей. После смерти кардинала Ришелье кардинал Мазарини (фактический правитель Франции в начале царствования Людовика XIV. – Ред.) унаследовал его взгляды и политический курс, но не его возвышенный воинственный дух. Во время правления преемника Ришелье вновь созданный военный флот пришел в упадок. Когда Людовик XIV взял в 1661 году бразды правления в свои руки, сохранилось лишь 30 военных кораблей, из которых только три были вооружены 60 орудиями. Затем началась поразительная работа, которая могла быть совершена только умелой и последовательной абсолютистской властью. Часть функций управления, относящихся к торговле, промышленности, кораблестроению и колониям, передали деятелю большой практической сметки, Кольберу, который служил у Ришелье и полностью усвоил его идеи и политику. Он преследовал свои цели в чисто французской манере. Все подлежало организации, ключ к реализации всех проектов находился в кабинете министра. «Организовать производителей и купцов в могущественное сообщество, поддающееся энергичному и компетентному руководству. Организовать с тем, чтобы обеспечить промышленные успехи Франции упорядоченными и целеустремленными усилиями, а также получить наилучшую продукцию, предоставив всем работникам технологию, которая признана специалистами лучшей… Организовать набор на морскую службу и зарубежную торговлю в таких же больших объемах, как на промышленность и внутреннюю торговлю. Обеспечить поддержку торговой мощи Франции военным флотом на прочной основе и в размерах дотоле невиданных». Такими, нас уверяют, были цели Кольбера по отношению к двум из трех звеньев в цепи становления морской мощи. Относительно третьего звена на дальнем конце цепи – колоний, – очевидно, предлагались такие же правительственные директивы и организационные мероприятия. Потому что правительство начало выкупать Канаду, Ньюфаундленд, Новую Шотландию и французские острова Вест– Индии у тех, кто ими тогда владели. Здесь просматривается далее непосредственная, абсолютная, неограниченная власть, сосредотачивающая в руках правительства все рычаги руководства политикой страны. Причем эта власть предлагала руководить страной таким образом, чтобы наряду с реализацией других проектов создать внушительную морскую силу.

Мы не собираемся вдаваться в детали политики Кольбера. Достаточно отметить главную роль правительства в становлении морской силы государства. Этот великий деятель заботился не об одной из основ, на которых покоится морская сила, пренебрегая другими основами, – его мудрое и предусмотрительное правление держало в поле зрения все основы сразу. Сельское хозяйство, которое преумножает продукцию природы; промышленность, которая преумножает продукцию ремесел; торговые пути и правила, посредством которых облегчается обмен товарами, произведенными внутри страны и за рубежом; торговое судоходство и обложение пошлинами, обеспечивающее государственный контроль фрахтового дела и поощряющее строительство судов, на которых осуществляется перевозка товаров внутреннего производства и колониальных товаров в обоих направлениях; управление и развитие колоний, посредством которых расширяются заморские рынки с тем, чтобы их постепенно подчиняла себе внутренняя торговля; соглашения с иностранными государствами, благоприятствующие французской торговле; обложение налогами иностранных кораблей и товаров, подрывающих позиции данной конкурирующей державы, – все это, с учетом мельчайших деталей, использовалось для роста, во-первых, производства; во– вторых, торгового флота; в-третьих, колоний и рынков Франции – словом, для укрепления ее морской мощи.

Исследование такого рода деятельности дается гораздо проще и легче, когда она выполняется одним лицом, планируется в соответствии с определенной логикой, чем когда эта деятельность медленно пробивается из конфликта интересов в условиях сложного правления. В периоде нескольких лет правления Кольбера отразилась вся доктрина морской мощи, претворявшаяся в жизнь систематическим, централизованным французским путем, между тем в случае с Англией и Голландией осуществление той же доктрины растянулось на несколько поколений. Такое развитие, однако, навязывалось сверху и зависело от продолжительности абсолютистской власти, которая присматривала за ним. Так как Кольбер не был королем, он имел свободу действий только до тех пор, пока не утратит расположения монарха. Любопытнее всего, однако, обратить внимание на результаты его деятельности в сфере, достойной усилий правительства, – в строительстве военного флота. Утверждают, что в 1661 году, когда он принял должность, имелось всего лишь 30 линейных кораблей, три из которых были вооружены 60 орудиями. В 1666 году кораблей стало 70, 50 из которых – линейные корабли и 20 – брандеры. В 1671 году число кораблей выросло с 70 до 196. В 1683 году 107 кораблей имели на вооружении от 24 до 120 пушек, 12 из них были вооружены 76 орудиями каждый, кроме того, имелось много мелких судов. Порядок и системность, внедренные в работу на верфях, сделали ее много более эффективней, чем работа английских верфей.

Пленный английский капитан, находившийся во Франции, когда плоды деятельности Кольбера все еще ощущались в условиях правления сына этого великого французского деятеля, пишет: «Когда меня доставили туда пленником, я пролежал четыре месяца в госпитале в Бресте, где залечивали мои раны. В это время меня поразила быстрота, с которой происходил отбор и укомплектование их кораблей, поскольку до сих пор я полагал, что нигде это не делалось быстрее, чем в Англии, где у нас было в десять раз больше судов и соответственно в десять раз больше матросов, чем во Франции. Но там (в Бресте) я видел, как 20 парусных кораблей, каждый из которых имел на вооружении около 60 пушек, достигали готовности в двадцатидневный срок. Корабли заводили в гавань, экипажи отправлялись на берег. По распоряжениям из Парижа корабли кренговали (кренгование – килевание без выхода киля из воды. – Ред.), килевали, оснащали, загружали продовольствием, производили комплектование экипажа и снова выводили в море в упомянутый срок с невероятной легкостью. Точно так же я видел стопушечный корабль, с которого снимались орудия за 4–5 часов, что в Англии делалось не менее чем за 24 часа, причем французы делали это легче и безопаснее, чем у нас дома. Все это я видел из окна госпиталя».

Французский историк флота приводит некоторые примеры, которые выглядят просто невероятными. Так, киль галеры закладывался на верфях в 5 часов, а в 9 она уже покидала порт с полной оснасткой и вооружением. Подобные примеры, наряду с более реальными свидетельствами английского офицера, указывают на высокий уровень организованности и порядка, а также благоприятные условия для работы на верфях.

Тем не менее все эти поразительные достижения, вызванные поддержкой правительства, без такой поддержки быстро увяли, подобно тыкве пророка Ионы. Не хватило времени, чтобы это предприятие глубоко укоренилось в стране. Деятельность Кольбера явилась прямым продолжением политики Ришелье. Некоторое время казалось, что продолжится политический курс, который сделает Францию великой державой, господствующей на море так же, как и на суше. По причинам, которые пока нет необходимости обсуждать, Людовиком XIV овладела острая неприязнь к Голландии. Поскольку эту неприязнь разделял английский король Карл II, оба монарха решили уничтожить Соединенные провинции. Война, начавшаяся в 1672 году, хотя и была менее популярна в Англии, все же явилась меньшей политической ошибкой со стороны Лондона, чем Парижа, особенно в том, что касается развития морской мощи. Франция способствовала разрушению своего потенциального и, конечно, необходимого союзника. Англия участвовала в устранении своего главнейшего соперника на море (в то время превосходившего ее еще и в объеме торговли). Франция же, обремененная долгами и кризисным состоянием финансов во время вступления Людовика XIV на трон, в 1672 году только что расчистила себе путь в будущее в результате реформ Кольбера и их положительных результатов. Война, длившаяся шесть лет, свела на нет значительную часть этих достижений. Сельскохозяйственное производство, промышленность, торговля, колонии – всему был нанесен ущерб в результате этой войны. Созданные Кольбером учреждения зачахли, упорядоченная им финансовая система вновь была дезорганизована. Так инициатива Людовика XIV – а он единолично руководил политикой правительства – подрубила корни морской силы Франции и вызвала отчуждение ее наилучшего союзника в морских предприятиях. Территория и военная мощь Франции увеличились, но движущие силы торговли и торгового мореплавания в этой войне истощились. Хотя военный флот несколько лет сохранял боеспособность и эффективность, он вскоре начал приходить в упадок и в конце правления Людовика XIV практически прекратил существование. В последние десятилетия правления Людовика XIV (с 1672 года. – Ред.) проводилась такая же ошибочная морская политика. Людовик последовательно игнорировал морские интересы Франции, кроме военного флота. Он либо не мог, либо не хотел обращать внимание на то, что военный флот почти не используется и существует в неопределенном состоянии, пока торговый флот и судостроительные отрасли, составляющие его опору, бездействуют. Его политика, направленная на преобладание в Европе посредством военной силы и территориальных захватов, побудила Англию и Голландию заключить союз, который, как уже отмечалось ранее, прямо способствовал вытеснению Франции с морей, а косвенно – впоследствии и Голландии. Военный флот, созданный Кольбером, погиб. В последние десять лет жизни Людовика XIV в море выходил отнюдь не могучий флот Франции, хотя войны велись постоянно. Простота формы правления абсолютной монархии, таким образом, убедительно показала, как может быть велико влияние государственной власти и на развитие, и на упадок морской силы.

Последний отрезок жизни Людовика XIV засвидетельствовал, таким образом, упадок морской силы из-за ослабления ее основ, которыми являются торговля и богатство, доставляемое торговлей. Наследовавшая Людовику XIV власть, по собственному разумению и под давлением Англии, отказалась от всякой претензии на поддержание эффективного военного флота. Причина этого состояла в том, что новый король был несовершеннолетним, а регент питал сильную неприязнь к королю Испании и, чтобы нанести ему ущерб и сохранить собственную власть, вступил в союз с Англией. Во вред Испании он помог англичанам поставить под контроль Австрии, традиционного врага Франции, Неаполь и Сицилию. В союзе с Англией он уничтожил испанский флот и корабельные верфи. Здесь мы снова наблюдаем самодержавного правителя, пренебрегающего морскими интересами Франции, уничтожающего естественного союзника, прямо способствующего (в то время как Людовик XIV делал это косвенно и ненамеренно) усилению повелительницы морей. Этот политический период закончился смертью регента в 1726 году. Но с этих пор вплоть до 1760 года правительство Франции продолжало игнорировать морские интересы страны. Утверждают, что благодаря некоторым разумным изменениям фискальной политики, главным образом в направлении развития свободной торговли (инициированных Лоу, министром шотландского происхождения), удивительно выросла торговля Франции с Ост-Индией и Вест-Индией и что острова Гваделупа и Мартиника стали весьма богатыми и процветающими. Но развитие французской торговли и колоний из-за упадка флота отдавалось в случае войны на милость Англии. В 1756 году, когда положение страны было не самым худшим, французский флот насчитывал всего лишь 45 линейных кораблей, английский же флот – около 130. Когда возникла необходимость вооружить и оснастить 45 кораблей, оказалось, что нет ни материалов, ни оснастки, ни провианта. Не было даже пушек. Не было ничего из этого.

«Недостатки системы правления, – пишет французский исследователь, – вызывали равнодушие и открыли дверь беспорядку и отсутствию дисциплины. Никогда незаслуженное продвижение по службе не было столь частым. Точно так же никогда не было так велико всеобщее недовольство. Деньги и интриги присутствовали повсюду и влекли за собой господство и власть. Представители знати и выскочки, имевшие влияние в столице и власть в морских портах, считали излишним для себя достойное поведение. Расхищение государственных средств и доходов верфей не знало границ. Честь и скромность подвергались осмеянию. Как будто и без того было мало зла, министерство стремилось уничтожить героические традиции прошлого, которые избежали общего краха. Энергичной борьбе великой королевской власти наследовали, по распоряжению двора, «осмотрительные акции». Сохранение без пользы нескольких боевых кораблей отдавало инициативу в руки противника.

Из-за этого негодного принципа мы были вынуждены уйти в оборону, столь же выгодную противнику, сколь чуждую боевому духу нашего народа. Осторожное отношение к противнику, навязанное нам приказами, было в долгосрочной перспективе предательством по отношению к национальному характеру, а злоупотребление властью вело к актам недисциплинированности и дезертирства во время войны, чему невозможно было отыскать хотя бы один пример в прошлом столетии».

Ошибочная политика территориальных захватов на континенте поглощала ресурсы страны. Она была вдвойне пагубной, поскольку, оставляя беззащитными колонии и торговое мореплавание, подвергала угрозе уничтожения важнейший источник обогащения, что фактически и случилось. Небольшие эскадры, выходившие в море, уничтожались сильно превосходившим их в силах противником. Торговое мореходство было парализовано, а такие колонии, как Канада, Мартиника, Гваделупа и Индия, оказались в руках англичан. Если бы это не занимало слишком много места, можно было бы привести интересные выдержки из книг, иллюстрирующие страдания и несчастья Франции, страны, которая пренебрегла морем, и растущее богатство Англии при всех ее жертвах и напряжении. Один современный британский историк выразил свое мнение о политике Франции того периода таким образом: «Франция, ввязавшись с таким воодушевлением в войну в Германии (в Семилетней войне Франция в союзе с Россией, Испанией, Австрией, Саксонией и Швецией воевала с Пруссией, Великобританией (в унии с Ганновером) и Португалией. – Ред.), отвлекла столько своего внимания и денег от военного флота, что мы получили возможность нанести по ее морской мощи удар, от которого она, возможно, никогда не оправится. Ее участие в войне в Германии аналогичным образом помешало ей защитить свои колонии, из-за чего мы захватили наиболее значительные из ее приобретений. (По Парижскому мирному договору 1763 года к Великобритании от Франции перешли Канада, Восточная Луизиана (бассейн Миссисипи), большая часть французских владений в Индии. – Ред.) Это помешало Франции защитить свою торговлю, из-за чего она была совершенно разорена, в то время как английская торговля никогда, даже в условиях самого прочного мира, не находилась в таких условиях процветания. Так что, ввязавшись в войну в Германии, Франция обрекла себя на бездействие, собственно, перед ее непосредственной ссорой с Англией».

В Семилетней войне Франция потеряла 37 линейных кораблей и 56 фрегатов – силу, в три раза большую по численности, чем весь флот Соединенных Штатов насчитывал в любое время эпохи парусного флота. «Впервые после эпохи Средних веков, – пишет французский историк, оценивая ту же войну, – Англия победила Францию в одиночку, почти без союзников, победила Францию, имевшую сильных союзников. Она победила исключительно превосходящими качествами своего правительства». Да, но эта победа была достигнута превосходящим правительством, использующим могучее оружие морской мощи – награда за последовательную политику, направленную на реализацию поставленной цели.

Глубокое унижение Франции, достигшее предела в период между 1760 и 1763 годами, в конце которого она заключила мир, является поучительным уроком для Соединенных Штатов в нынешний период упадка нашей торговли и флота. Мы избежали французского унижения. Будем надеяться, что извлечем выгоду из последующего опыта Франции. В тот же период (1760–1763) французы восстали, как впоследствии в 1793 году, и заявили, что будут обладать флотом. «Общественные настроения, умело направлявшиеся властями, заявляли о себе в пространстве от одного края Франции до другого – «Военный флот должен быть воссоздан». Корабли дарили своей стране города, акционерные общества и частные лица по индивидуальной подписке. В недавно утихших портах развернулась невероятная активность, повсюду строили или ремонтировали корабли». Эта активность получала поддержку. Восполнялись арсеналы оружия. Разного рода материальную часть привели в порядок, реорганизовали артиллерийское дело, призвали на службу 10 тысяч обученных артиллеристов и обеспечили их всем необходимым.

Поведение морских офицеров того времени мгновенно отреагировало на общественный импульс, которого на самом деле некоторые наиболее продвинутые из них не только ожидали, но и добивались. Никогда раньше патриотическая и профессиональная деятельность французских офицеров не достигала такого высокого уровня, как сразу после того, когда их кораблям приходилось бездействовать из-за пассивности власти. Так, известный французский морской офицер нашего времени пишет: «Плачевное состояние флота во время правления Людовика XV, закрывшее офицерам путь к блестящей карьере за счет смелых операций и успешных сражений, заставило их надеяться на самих себя. Учеба научила их тому, что им пришлось доказывать через несколько лет, проверяя таким образом на практике прекрасное изречение Монтескье: «Несчастье – наша мать, Благополучие – мачеха»… К 1769 году проявилась во всем великолепии блестящая плеяда офицеров, деятельность которых распространилась во все концы света и которые объяли своей работой и исследованиями все области человеческого знания. Морская академия, основанная в 1752 году, была реорганизована»[9].

Первый директор академии, бывший командир корабля по имени Биго де Морог, написал тщательно продуманный трактат по морской тактике, первый оригинальный труд по этой теме после работы Поля Госта, чье место занять этот труд и предназначался. Видимо, Морог исследовал и формулировал тактические проблемы в то время, когда у Франции не было флота и она не могла послать свои корабли в море без того, чтобы они не подверглись нападению противника. В то же время в Англии подобного труда не было. В 1762 году английский лейтенант просто перевел часть капитального труда Госта, оставив без внимания большую его часть. Лишь через двадцать лет Клерк, господин шотландского происхождения, опубликовал оригинальное исследование по морской тактике. В нем он объяснил британским адмиралам метод, при помощи которого французы отбивали бестолковые и плохо организованные атаки англичан[10]. Изыскания Морской академии и мощный импульс, приданный ими деятельности офицеров, оказали влияние, как мы надеемся показать позднее, на сравнительно благоприятную обстановку, в которой оказался французский флот в начале Войны американских колоний за независимость.

Уже указывалось, что Война американских колоний за независимость вынудила Англию отойти от ее традиционной и реалистичной политики. Англия ввязалась в военные действия на отдаленной территории, в то время как сильные противники искали удобного случая атаковать ее с моря. Подобно Франции в недавней войне с Германией, подобно Наполеону в более поздней войне в Испании, Англия в силу излишней самонадеянности вознамерилась превратить друга во врага и подвергнуть реальную основу своей мощи тяжелому испытанию. С другой стороны, французское правительство избегало ловушки, в которую оно так часто попадало. Воздерживаясь от вмешательства в европейские дела, обеспечив себе нейтралитет на континенте и гарантию союза с Испанией, Франция продвинулась в усилиях по созданию эффективного флота и формированию блестящего, хотя и, возможно, сравнительно неопытного офицерского корпуса. На противоположном берегу Атлантики она пользовалась поддержкой дружественного народа и собственными или союзными портами, как в Вест-Индии, так и на побережье Европейского континента. Разумность такой политики, благотворное влияние этих усилий правительства на становление морской силы Франции очевидны. Однако подробное рассмотрение этой войны выходит за рамки данного раздела. Для американцев основной интерес в этой войне ограничивался сушей, но для морских офицеров он распространялся на море, потому что война носила, по сути, морской характер. Просвещенные и систематические усилия двадцати лет принесли должные плоды. Хотя война на море завершилась крупным поражением (имеется в виду Доминикское морское сражение 12 апреля 1782 года, в котором английская эскадра (36 линейных кораблей) разбила французскую (30 линейных кораблей, 3 корабля было потеряно до этого, в бою 9 апреля). Французы потеряли еще 5 кораблей, захваченных англичанами, но главное – не смогли соединиться с испанской эскадрой (17 линейных кораблей) и захватить Ямайку. Однако автор совершенно «забыл», как французский флотоводец Сюффрен в 1782–1783 годах бил англичан в прибрежных водах Индии. – Ред.), соединенные усилия французского и испанского флотов, несомненно, подорвали мощь Англии и лишили ее части колоний. В ходе различных морских предприятий и сражений Франция полностью восстановила свой престиж. Хотя трудно, в свете основной темы книги, не прийти к заключению, что ряд факторов помешал французским адмиралам не просто добиться успехов, но также извлечь выгоды, неоднократно вполне достижимые. Среди них – неопытность французских моряков по сравнению с британскими, кастовая враждебность офицеров знатного происхождения к коллегам из низших сословий, и кроме того, пагубные традиции трех четвертей столетия, которые уже упоминались. Это также пагубная политика правительства, которое сначала учило офицеров в первую очередь беречь корабли и экономить сопутствующие материалы. Когда Монк говорил, что страна, господствующая на море, должна всегда придерживаться наступательной стратегии, он формулировал основной принцип морской политики Англии. И если бы рекомендации французских властей постоянно выдавались в том же духе, война 1778–1783 годов могла бы завершиться скорее и выгоднее (для Франции. – Ред.), чем это случилось. Видимо, неэтично критиковать оказание услуги, которой наша страна, США, по Божьей милости, обязана тому, что ее рождение оказалось удачным. Но сами французы довольно часто высказываются об этом в критическом духе. Французский офицер, проходивший действительную службу в ходе этой войны, в своем спокойном и рассудительном исследовании пишет: «Что должны были подумать молодые офицеры, которые находились с д'Эстеном при Санди– Хуке (мыс к юго-западу от Нью-Йорка, встав у которого в июле 1778 года, д'Эстен не решился атаковать английскую эскадру Хоу. – Ред.) и с де Грассом при Сент-Кристофере, даже те, которые ходили к Род-Айленду с де Тернеем, когда они узнали, что их начальники по возвращении не были преданы суду?»[11]

Опять же другой французский офицер, гораздо позднее, оправдывает выраженное мнение, когда говорит о Войне американских колоний за независимость в следующих выражениях: «Необходимо избавляться от пагубных предрассудков времен Регентства и Людовика XV. Но наши министры слишком рано позабыли их сплошные провалы. Из-за их жалких колебаний флот, который не без оснований встревожил Англию, свели к пропорциям мирного времени. Настроив себя на неуместную бережливость, министерство заявило, что по причине перерасхода средств на содержание флота адмиралам следует приказать соблюдать «величайшую осмотрительность», словно во время войны полумеры не ведут всегда к катастрофам. Также поэтому приказы, адресованные командующим нашими эскадрами, требовали от них как можно дольше воздерживаться от боевых действий, которые могли привести к потерям кораблей, с трудом поддающимся восполнению. Так что не однажды полноценные победы, которые могли бы увенчать искусство наших адмиралов и мужество наших капитанов, превращались в частные успехи. Этот метод был возведен в принцип. Адмирал не должен использовать имеющуюся в его распоряжении мощь, когда его посылают против врага с заранее поставленной целью отбивать атаки, но не атаковать самому. Этот метод, подрывающий боевой дух ради сбережения материальных ресурсов, должен был привести к плачевным результатам… Несомненно, что этот предосудительный метод стал одной из причин падения дисциплины и пугающего размаха дезертирства, которыми были отмечены периоды правления Людовика XVI, [первой] Республики и [первой] Империи»[12].

В течение десятилетнего периода после мира 1783 года произошла Великая французская революция. Это великое событие потрясло основы государств. Оно ослабило узы социального порядка и лишило флот всех профессионально подготовленных офицеров монархии, которые были привержены прежнему режиму (которым в основном отрубили головы на гильотине. – Ред.). Однако революция не освободила флот от ошибочного метода. Легче было изменить форму правления, чем выкорчевать глубоко укоренившиеся традиции.

Познакомимся с мнением третьего высокопоставленного французского офицера (с блестящими литературными дарованиями) относительно бездействия Вильнева, адмирала, который командовал французским арьергардом в Абукирском сражении и не трогался с якоря, пока уничтожали авангард французской эскадры: «Должен был наступить день (Трафальгар), когда Вильнев, в свою очередь, так же как де Грасс до него и как Дюшайла, пожаловался бы на то, что его бросила на произвол судьбы часть флота. Впору заподозрить тайную причину этого фатального совпадения.

Противоестественно, чтобы среди такого количества почтенных людей столь часто попадались адмиралы и капитаны, навлекающие на себя такой позор. Если имена некоторых из них до сих пор сохраняют прискорбную связь с памятью о наших поражениях, можно говорить с уверенностью, что это не только их вина. Нам следует скорее винить существо операций, в которых они участвовали, и тот метод оборонительной войны, который предписывали французские власти. Метод, который Питт в английском парламенте назвал провозвестником несомненного краха. Этот метод, когда мы решили от него отказаться, уже прочно укоренился в наших привычках. Он, так сказать, ослабил нашу боеспособность и парализовал нашу уверенность в своих силах. Слишком часто наши эскадры покидали порт с особым заданием, с намерением избегать противника, встреча с ним сразу оборачивалась большой бедой. Таким вот образом наши корабли отправлялись воевать. Они подчинялись необходимости вместо того, чтобы навязывать бой… Удача долго выбирала между двумя флотами и не повернулась бы в конце концов решительно против нашего флота, если бы Брюэс, перехватив Нельсона, вступил с ним в бой. Война в скованной и робкой манере, которую вели Вилларе и Мартен, продолжалась долго лишь благодаря осторожности некоторых английских адмиралов и традициям старой тактики. Именно в духе этих традиций завершилось Абукирское сражение. Настал час решительных действий»[13].

Через несколько лет состоялось Трафальгарское сражение, и снова правительство Франции приняло новую политику в отношении флота. Автор, процитированный выше, продолжает: «Императора, обозревавшего орлиным взором планы военных кампаний, как своего флота, так и армии, эти неожиданные неудачи раздражали. Он перестал уделять внимание одному полю битвы, в успехи на котором не верил, и решил оказывать давление на Англию повсюду, а не только на морском театре войны. Он предпринял реорганизацию своего флота, но без того, чтобы предоставить ему какую-либо существенную роль в противоборстве, которое становилось еще более яростным, чем прежде… Тем не менее работа наших верфей, вместо того чтобы сократиться, удвоилась. Каждый год либо закладывались на верфях, либо прибавлялись к действующему флоту линейные корабли. Венеция и Генуя под властью императора вновь пережили свое прошлое великолепие, от берегов Эльбы до изголовья Адриатики все порты континента наперебой способствовали реализации творческих замыслов императора. Многочисленные эскадры сосредоточились в Шельде, на рейде Бреста и в Тулоне… Но в конце концов император отказался предоставить флоту, полному энтузиазма и уверенному в своих силах, помериться силами с противником… Удрученный постоянными неудачами, он держал в боевой готовности наши военные корабли только для того, чтобы заставить противника продолжать блокаду, колоссальные расходы на которую должны были в конечном счете истощить его финансы».

Когда империя пала, у Франции имелось 103 линейных корабля и 55 фрегатов.

Если обратиться теперь от конкретных уроков исторического прошлого к общему вопросу влияния властей на морскую ориентацию населения, то очевидно, что это влияние может действовать на двух отличающихся, но тесно связанных направлениях.

Во-первых, в мирное время: власти могут способствовать своей политикой естественному росту усердия и склонности людей к приключениям и поискам выгоды в морских предприятиях. Они могут постараться это сделать даже тогда, когда такое усердие и склонности отсутствуют вовсе. С другой стороны, власти могут ошибочными действиями сковать инициативу, которую проявляют люди, предоставленные самим себе. В любом из этих случаев влияние властей будет ощущаться, укрепляя или вредя развитию морской мощи страны в сфере мирной торговли, на которой, не будет преувеличением сказать, исключительно и полностью покоится сильный военный флот.

Во-вторых, в военное время: наиболее разумную форму влияние властей на содержание военного флота примет в том случае, если его численность будет соразмерна росту численности торгового флота и значению связанных с ним учреждений. Более важным, чем численность боевых кораблей, является вопрос об учреждениях, способствующих здоровому моральному состоянию, деятельности, а также обеспечению быстрого развития флота во время войны посредством создания адекватного резерва людей и кораблей – посредством планирования того общего резерва, на который указывалось ранее при рассмотрении национального характера и занятий людей. Несомненно, в этом же русле военных приготовлений должно находиться содержание удобных военно-морских баз в самых отдаленных районах мира, куда военные корабли должны сопровождать торговые суда. Оборону таких баз следует поставить в зависимость – либо от прямой вооруженной силы, как в случаях с Гибралтаром и Мальтой, либо от дружественного населения, такого, каким были жители американских колоний для Англии и каким, можно предположить, остаются сейчас австралийские колонисты. Такое дружественное окружение и поддержка, в сочетании с разумным военным обеспечением, являются наилучшей защитой. Когда к этому добавляется явное преобладание на море, такое окружение и поддержка делают широко рассредоточенную империю, подобную Британской империи, безопасной. Хотя и верно то, что неожиданное нападение может вызвать неприятности в каком-нибудь одном районе империи, действительное превосходство в морской силе не даст такой неприятности стать всеобщей и непоправимой. История доказывала это не раз. Английские военные базы расположены во всех частях света. Британский флот защищает их все разом, обеспечивает свободные коммуникации между ними и пользуется ими в качестве укрытий.

Колонии, связанные с метрополией, являются, следовательно, надежными средствами зарубежной поддержки морской мощи страны. В мирное время власти должны всеми способами поощрять взаимную привязанность и общие интересы метрополии и колоний. Это сделает благосостояние одной стороны благосостоянием всех, а беду одной стороны общим несчастьем. Во время же войны или, скорее, ради войны властям следует стимулировать такие организационные и оборонительные меры, которые будут восприниматься всеми сторонами как справедливое распределение бремени в интересах каждой из сторон.

Таких колоний Соединенные Штаты не имеют и вряд ли будут иметь. Отношение американцев к чисто военным базам довольно четко выразил столетие назад один историк британского флота, когда высказывался о Гибралтаре и Маоне. «Военные власти, – отмечал он, – так мало считаются с интересами торговцев и сами по себе столь чужды творческим способностям британцев, что я не удивляюсь, когда здравомыслящие люди всех политических убеждений склоняются к тому, чтобы избавиться от этих морских крепостей так же, как страна уже избавилась от Танжера». Не располагая, следовательно, зарубежными опорными пунктами, боевые корабли США уподобятся во время войны птицам, неспособным летать далеко от своих берегов. Для обеспечения кораблям портов захода, где они смогут загрузить уголь или пройти ремонт, власти должны поставить себе главной задачей развитие морской мощи. (Как мы видим, ситуация за сто с лишним лет после выхода в свет этой книги изменилась радикально. Теперь американские базы образуют сеть, контролирующую акваторию почти всего Мирового океана (где нет баз, шныряют атомные подводные лодки – даже подо льдом в российском секторе Арктики). – Ред.)

Так как практическая цель этого исследования заключается в извлечении выводов из уроков истории, применимых для собственной страны и ее флота, уместно теперь поинтересоваться тем, какими угрозами чревато положение Соединенных Штатов, и призвать власти к действиям по воссозданию морской мощи. Не будет преувеличением сказать, что усилия властей со времени Гражданской войны (1861–1865) и до сих пор были направлены исключительно на создание того, что считается первым звеном в цепи, составляющей морскую мощь. Развитие за счет внутренних ресурсов, повышение производительности предприятий под аккомпанемент хвастовства о достижении самодостаточности – таковой была цель властей, таков, до определенной степени, и результат. В этом власти искренне отразили настрой господствующих в стране сил, хотя не всегда можно с легкостью утверждать, что эти господствующие силы действительно представительны, даже в свободной стране. Как бы то ни было, не вызывает сомнений, что сейчас, при отсутствии колоний, стране явно недостает промежуточного звена для торгового мореходства и связанных с этим учреждений. Короче говоря, Соединенные Штаты располагают одним из трех звеньев, составляющих морскую силу.

За последние сто лет способы ведения морской войны так изменились, что возникают сомнения, могли бы такие катастрофические поражения, с одной стороны, и такие блестящие победы – с другой, какие наблюдались в войнах между Англией и Францией, повториться сейчас. В состоянии безопасности и безраздельного господства над морями Англия набросила ярмо на нейтралов, которое теперь они сбросили навсегда, восторжествовал навсегда и принцип, что флаг защищает грузы. Товары враждующих государств поэтому могут теперь безопасно перевозиться на нейтральных судах, за исключением контрабандной перевозки военных материалов или доставки грузов в блокированные порты. Что касается последнего случая, то также несомненно, что время неэффективных блокад кончилось. Оставляя в стороне поэтому вопрос защиты портов от захвата или наложения контрибуции (относительно которого имеется единодушие в теории и полное равнодушие на практике), поинтересуемся, нуждаются ли Соединенные Штаты в морской силе? Их товары даже сейчас перевозятся на иностранных судах. Почему американцы должны желать этого, когда защита таких перевозок, если она вообще возможна, требует огромных расходов? С экономической точки зрения этот вопрос выходит за рамки данного исследования, но его непосредственно касаются условия, влекущие за собой страдания и потери страны во время войны. Если учесть, следовательно, что внешняя торговля Соединенных Штатов, экспорт и импорт, транспортируется на борту кораблей, которые противник не может трогать, за исключением тех случаев, когда они доставляют грузы в блокированный порт, то что сделает блокаду эффективной? По современным представлениям, достаточно демонстрации угрозы судну, намеревающемуся войти или выйти из порта. Очевидно, что это весьма растяжимо. Многие еще помнят, что в годы Гражданской войны после ночного нападения на флот северян близ Чарлстона южане на следующее утро организовали рейс парохода с несколькими иностранными дипломатами на борту. Эти дипломаты были еще настолько уверены в отсутствии в поле зрения какого-либо судна, осуществлявшего блокаду, что выступили по этому поводу с соответствующим заявлением. На основании этого заявления некоторые власти южных штатов утверждали, что блокада технически не состоялась и не могла быть технически восстановлена без нового уведомления. Нужно ли присутствие военных кораблей на виду, чтобы реально угрожать стране блокадой? Полдюжины быстроходных паровых судов, крейсирующих в 20 милях от побережья между Нью– Джерси и Лонг-Айлендом, представили бы весьма серьезную угрозу для кораблей, стремящихся войти или выйти через главный фарватер Нью-Йоркского порта. Аналогичным способом можно было бы организовать эффективную блокаду Бостона, Делавэра и Чесапика. Основной части блокирующего флота, готовой не только захватывать торговые суда, но и отражать попытки прорыва блокады, нет необходимости находиться ни на виду у побережья, ни в месте, известном береговым службам. Большая часть флота Нельсона за два дня до Трафальгарской битвы располагалась в 50 милях от Кадиса, пока небольшая эскадра кораблей наблюдала за гаванью с близкой дистанции. Флот союзников стал сниматься с якоря в 7 часов утра. Нельсон, даже в тех условиях, узнал об этом в 9.30. Английский флот на такой дистанции представлял серьезную угрозу для противника. Возможно, в наши дни существования подводного телеграфа осуществляющие блокаду силы, располагающиеся у побережья и в открытом море, а также у портов побережья, будут поддерживать связь вдоль всего побережья Соединенных Штатов по телеграфу, готовые оказать друг другу взаимную поддержку. И если одну из блокирующих эскадр удастся как-то атаковать, она может предупредить главные силы или отойти под их прикрытие. Если бы такая блокада какого-нибудь порта была прорвана в один из дней (при том, что удалось бы отогнать блокирующие корабли на приличное расстояние), уведомление о восстановлении блокады разошлось бы при помощи телеграфа во все страны света очень быстро. Для пресечения такой блокады требуется военный флот, который будет настолько угрожать блокирующим силам, что они не смогут держаться в одном месте никоим образом. После этого корабли нейтральных стран, за исключением тех, что перевозят контрабандные военные грузы, смогут свободно передвигаться и поддерживать торговые отношения страны с внешним миром.

Могут утверждать, что из-за протяженной линии побережья Соединенных Штатов ее невозможно эффективно блокировать. Никто не согласится с этим утверждением охотнее, чем офицеры, которые помнят, как проводилась блокада побережья одних лишь южных штатов. Но при нынешнем состоянии флота и, можно добавить, при любых дополнительных мерах, не превосходящих по эффективности те, что пока предложили власти[14], на это нельзя полагаться. Попытка блокады Бостона, Нью-Йорка, залива Делавэр, Чесапикского залива и Миссисипи, другими словами – крупных центров экспортно-импортной торговли, не потребовала бы от морских держав больших усилий, чем те, которые предпринимались ими раньше. Англия могла блокировать Брест, побережье Бискайского залива, Тулон и Кадис одновременно, в то время как в блокированных гаванях морского побережья находились сильные эскадры. Верно, что торговые грузы на нейтральных судах могут поступать и в другие порты Соединенных Штатов, помимо вышеперечисленных. Но что произойдет при такой вынужденной смене центров торговли с действующей транспортной системой страны, какие случатся сбои в снабжении, в работе железнодорожного и водного транспорта, верфей, в погрузочно-разгрузочных работах, складировании! Разве не будет вследствие этого финансовых потерь и других бед? И пока с большим напряжением и издержками будут частично устраняться эти неприятные последствия, противник может блокировать новые порты так же, как и старые. Народ Соединенных Штатов, конечно, не будет голодать, но может подвергнуться тяжелым испытаниям. Если обратиться к поставкам оружия, равнозначным контрабанде, то следует ли опасаться, что Соединенные Штаты не смогут без них обойтись, если возникнет чрезвычайная ситуация?

Это, прежде всего, вопрос значимости влияния властей в деле строительства флота, который если и не сможет появляться у побережья далеких стран, то, по крайней мере, сможет защитить подступы к своей собственной стране. Четверть столетия страна игнорировала морские проблемы. Результаты такой и альтернативной политики будут показаны на примерах Англии и Франции. Не настаивая на полной аналогии положения Соединенных Штатов и любой из этих двух стран, можно с уверенностью утверждать, что для благосостояния страны в целом крайне важно, чтобы ее торговля страдала как можно меньше от военных действий против внешнего врага. Чтобы добиться этого, необходимо держать противника не только подальше от наших портов, но и от всего нашего побережья[15].

Смешение этих двух понятий ведет к многочисленным ненужным спорам относительно надлежащей сферы ответственности армии и флота в условиях обороны побережья. Пассивная оборона – прерогатива армии, все, что движется по воде, принадлежит флоту, прерогативой которого является наступательная оборона. Когда моряки привлекаются к гарнизонной службе в крепостях, они входят в состав сухопутных сил так же определенно, как приданные флоту войска для высадки на территорию противника становятся частью военно-морских сил.

Можно ли располагать таким флотом без восстановления торгового мореходства? Сомнительно. История доказала, что подобную военно-морскую мощь может создать деспот, как это сделал Людовик XIV, но, как это ни замечательно, опыт показал, что его военный флот быстро пришел в упадок, увял, подобно растению без корней. В условиях представительной власти за любыми военными расходами стоят особые группы людей, убежденные в их необходимости. Заинтересованности в военно-морской силе не имеется, она не может существовать без влияния властей. Как создать торговый флот – государственными субсидиями или поощрением свободной торговли, административными мерами или самотеком – проблема не военная, но экономическая. Даже если бы Соединенные Штаты обладали большим торговым флотом, сомнительно, чтобы это способствовало обретению ими адекватного военного флота. Пространство, которое отделяет США от других великих держав, с одной стороны, защищает их, с другой – является западней. Сейчас на Панамском перешейке, вероятно, быстро зреет нечто вроде мотивации обретения Соединенными Штатами военного флота. Будем надеяться, что такой флот появится не слишком поздно.

На этом заканчивается общее обсуждение основных факторов, которые влияют, положительно или негативно, на развитие морской силы государств. Целью обсуждения было в первую очередь рассмотрение этих факторов в их естественном положительном или отрицательном действии, а затем иллюстрирование всего этого конкретными примерами на опыте прошлого. Такое рассмотрение, несомненно вышедшее за пределы темы, тем не менее вполне укладывается в рамки стратегии, а не тактики. Соображения и принципы, затронутые обсуждением, представляют неизменный, постоянный порядок вещей, остающийся, по своим причинам и следствиям, тем же самым при переходе от одной эпохи к другой. Они выражают, по своей сути, естественный порядок, о стабильности которого ныне так много говорят, в то время как тактика, которая использует в качестве своего инструмента оружие, сделанное человеком, участвует в изменении и развитии человеческого рода из поколения в поколение. Время от времени тактику меняют или вовсе отбрасывают, но старый фундамент стратегии сохраняется, как будто он стоит на скале. Далее следует исследовать общую историю Европы и Америки, уделив особое внимание влиянию на эту историю и благополучие людей морской мощи в ее широком значении. Время от времени, по мере возможности, цель будет состоять в том, чтобы напоминать и подкреплять общее учение (уже сформулированное) конкретными примерами. Общее содержание исследования будет поэтому стратегическим – в том широком определении морской стратегии, которое нами уже цитировалось и принималось: «Морская стратегия имеет своей целью становление, поддержку и усиление морской мощи как в условиях мира, так и войны». Обращаясь к конкретным сражениям, мы, охотно допуская невозможность извлечения уроков из них с позиций изменившейся тактики, сделаем попытку указать, где применение или пренебрежение подлинно общими принципами играло решающую роль. И, чтобы не упускать роль тактики, мы выберем те сражения, которые, по ассоциации с именами наиболее выдающихся военачальников, позволят, возможно, показать, какую роль именно тактика играла в конкретную эпоху или в конкретном флоте. Желательно также там, где явно напрашивается аналогия между древним и современным вооружением, извлекать вероятные уроки такими, какие они есть, не преувеличивая сходство. Наконец, следует помнить, что, при всех переменах, человеческая природа остается в основном одинаковой. Несомненно, в людях всегда найдется общее, хотя в конкретных условиях его трудно определить в количественном и качественном отношении.

Оглавление книги


Генерация: 1.080. Запросов К БД/Cache: 0 / 0