Главная / Библиотека / Войны античного мира: Македонский гамбит. /
/ Глава V Pax Romana: провинциальная агония

Глав: 15 | Статей: 19
Оглавление
Перед вами увлекательная книга, посвященная военной истории первой из империй Старого Света — Македонской.

Царь Филипп превратил Македонию в мощнейшее государство Греции, а походы его сына Александра привели к расширению границ греческого мира вплоть до Индии и обернулись возникновением синкретической «западно-восточной» цивилизации — эллинизма. И всю свою недолгую жизнь Александр разыгрывал рискованный гамбит с Ойкуменой, мечтая осуществить божественную идею — соединить все народы мира, возведя их в единый общечеловеческий стандарт. «Македонский гамбит» считается одним из наиболее выдающихся образцов военной стратегии.

Книга снабжена иллюстрациями, картами и подробными приложениями. Она будет интересна всем любителям военной истории.

Глава V Pax Romana: провинциальная агония

Глава V

Pax Romana: провинциальная агония

Смогут другие создать изваянья живые из бронзы,Или обличье мужей повторить во мраморе лучше,Тяжбы лучше вести и движенья неба искуснейВычислят иль назовут восходящие звезды — не спорю:Римлянин! Ты научись народами править державно —В этом искусство твое! — налагать условия мира,Милость покорным являть и смирять войною надменных!Вергилий. «Энеида»[187].

Локус: Балканский полуостров.

Время: 221–146 гг. до н. э.

«Итак, македонская драма сыграна, пора ставить на сцену римскую».

Эти слова Плутарха, хоть и сказанные по другому поводу, как нельзя лучше описывают положение дел в Восточном Средиземноморье к исходу III столетия до н. э.: почти сто пятьдесят лет Македония вершила судьбы Ойкумены, была режиссером и постановщиком собственного драматического спектакля, а затем, в считанные годы, оказалась низведенной на роль актера даже не второго — третьего плана. Режиссер же пришел новый, молодой да ранний, успевший набраться опыта в войнах Апеннинского полуострова и в сражениях с Карфагеном. И главный его принцип был прост: подчинись — или умри…

По большому счету, вся македонская история умещается в довольно краткий, с позиций global human history, промежуток — от Филиппа до Филиппа. С Филиппом II, сыном Аминты, Македония вошла в историю; с Филиппом V[188], сыном Деметрия Этолика, она утратила самостоятельность. Разумеется, формально гибель Македонской монархии принято относить на 146 г. до н. э. — год присоединения Македонии и Греции к Риму в качестве провинций; однако все то, что было «после Филиппа», все события, вместившиеся в 179–146 гг., — не более чем предсмертные судороги тяжелораненого. И нерешительность Персея, сына Филиппа, нерешительность, проявленная в тот миг, когда все было за него — только протяни руку, и победа твоя, — доказывает, что Македония сдалась при Филиппе; все остальное — самообман, тщетные попытки «сохранить лицо»[189].

Филипп вступил на престол в 221 г., по смерти Антигона Досона. Ему досталось неплохое наследство — при Антигоне Гонате и Антигоне Досоне Македония восстановила силы, растраченные в войнах диадохов: землю вновь возделывали, росло поголовье скота, казна пополнялась за счет налогов и торговли с Элладой, Египтом и Малой Азией, подрастали дети, рожденные в «смуту», — то есть было кем пополнить малочисленную армию (речь о собственно македонской, а не наемной армии). Внешняя политика была по необходимости оборонительной, направленной прежде всего на сохранение существующих рубежей: к слову, Македония в границах 221 г. почти соответствовала себе самой в границах 340 г. Что касается соседей, то все они были заняты своими делами: иллирийцы воевали с этолянами и Римом, фракийцы — с галлами и Пергамом, последний враждовал с военачальником «сирийского царя» Антиоха Великого Ахеем, отложившимся от своего повелителя; родосцы соперничали с византийцами, Египет, озабоченный экономическим и политическим усилением Рима, не вмешивался в эллинские дела, правитель царства Селевкидов Антиох был занят подавлением мятежей; в Греции нарастала напряженность между Ахейским союзом и этолянами. То есть Филипп имел возможность утвердиться на троне, «осмотреться» и определить стратегию и последовательность действий.

Подобно своему великому тезке, он имел несомненный дипломатический талант и посему сразу подметил в сложившейся ситуации возможность приобрести территориальные выгоды. Когда ахеяне, терпевшие в войне с этолянами одно поражение за другим, обратились за помощью к Македонии как к номинальному правителю эллинской симмахии, Филипп охотно согласился прийти им на выручку, рассчитывая, быть может, вернуть себе Фессалию; таким образом, началась в 220 г. союзническая война, впоследствии переросшая в Первую Македонскую.

Перезимовав в Македонии, весной 219 г. Филипп выступил на этолян, присоединил к Македонии Фессалию и Эпир, разорил несколько этолийских областей, но получил известие о том, что дарданы готовы вторгнуться в Македонию, и поспешно отступил к Пелле. Его возвращение отпугнуло дарданов, но предпринимать новый поход в Этолию было уже поздно — стояло позднее лето, поэтому царь, как сообщает Полибий, распустил войско «для уборки жатвы», отложив поход на следующую весну. В середине зимы он совершил маневр, достойный опять-таки Филиппа II: переправился морем на Эвбею и далее на материк и занял союзный Коринф, дабы изгнать этолян из Пелопоннеса, которым они настойчиво стремились завладеть. Пелопоннесская кампания растянулась на год, причем Филипп вел войну, как на суше, так и на море — чтобы не давать врагу опомниться и соединить силы; он совершил быстрый рейд на Этолию, где македонская армия разграбила главный город этой местности — Фермы, а затем вновь возвратился к Пелопоннесу.

В 217 г. враждующие стороны заключили мирный договор — не в последнюю очередь из опасения войной ослабить себя и Грецию вообще настолько, что она окажется не в состоянии отвести «угрозу с Запада», то бишь Рим, о котором в Элладе упоминали все чаще и все встревоженнее. Как замечает Полибий, «с этого времени Филипп и руководящие власти эллинов, начинали ли они войну друг с другом или заключали мир, не только сообразовывались с отношениями в Элладе, но все обращали взоры к италийским соглядатаям». Филипп повел себя весьма предусмотрительно, как если бы он предугадывал, чем обернется интерес Рима к Восточному Средиземноморью: в начале 216 г. македонский царь предпринял морскую экспедицию в Италию, решив, по-видимому, повторить «италийскую авантюру» Пирра. Македоняне поднялись почти до Аполлонии — иллирийского города на побережье Ионического моря, — но до Италии не дошли: Филипп поверил ложным слухам о присутствии в прибрежных водах всего римского флота (на самом деле римский патруль насчитывал не более 10 кораблей) и поспешил вернуться домой. А летом следующего года в Италию прибыли послы Филиппа; их отправили к Ганнибалу, который в ту пору, одержав над римлянами сокрушительную победу при Тразименском озере, овладел значительной частью Италии и которого Филипп считал своим естественным союзником на Западе. От имени царя послы заключили с Ганнибалом договор, текст которого приводит Полибий:

«Следующую клятву дали военачальник Ганнибал, Магон, Миркан, Бармокар, все члены карфагенского совета старейшин, при нем находившиеся, и все карфагеняне, участвовавшие в его походе, сыну Клеомаха, афинянину Ксенофану, которого послал к нам от себя, македонян и от союзников царь Филипп, сын Деметрия: перед лицом Зевса, Геры и Аполлона, перед лицом божества карфагенян[190], Геракла и Иолая, перед лицом Арея, Тритона и Посейдона, перед лицом соответствующих богов солнца, луны и земли, перед лицом рек, гаваней и вод, перед лицом всех божеств, какие властвуют над Карфагеном, перед лицом всех божеств, какие властвуют над Македонией и остальной Элладой, перед лицом всех божеств войны, какие присутствуют при этой клятве. Военачальник Ганнибал сказал и все находившиеся при нем члены карфагенского совета старейшин и все карфагеняне, участвовавшие в его походе: согласно решению вашему и нашему мы желаем пребывать в клятвенном союзе дружбы и нелицемерного благоволения, как друзья, родственники и братья, дабы царь Филипп, македоняне и все прочие эллины, находящиеся в союзе с ними, охраняли самодовлеющих карфагенян и военачальника Ганнибала, и тех, которые находятся при нем, и подвластные карфагенянам народы, все, живущие под одними законами с ними, и жителей Утики, и все города и народы, покорные карфагенянам, воинов и союзников, и все города и народы в Италии, Кельтике и Лигурии, как те, с коими нас теперь связывает дружба, так и все те, с коими мы вступили бы когда-либо в дружбу и союз в этой стране. Царь Филипп, македоняне и из прочих эллинов союзники их должны быть охраняемы и оберегаемы участвующими в войне карфагенянами… Мы не должны злоумышлять друг на друга, прибегать к козням друг против друга; со всею ревностью и благожеланием, без хитрости и злого умысла мы, македоняне, должны быть врагами для врагов карфагенян, исключая царей, города и гавани, с коими соединяет нас клятвенная дружба. И мы, карфагеняне, должны быть врагами для врагов царя Филиппа… И вы будьте нашими союзниками в войне, которую мы ведем с римлянами, доколе боги не даруют вам и нам победы… Если боги даруют нам победу в войне против римлян и их союзников, если тогда римляне пожелают войти в дружбу с нами, мы согласимся на это с тем, чтобы такая же дружба была у них и с вами, дабы римляне никогда не поднимали войны против вас и не властвовали бы над керкирянами, аполлониатами, эпидамнийцами, а равно над Фаросом, Дималой, Парфипами и Атинтапией. Они же обязаны будут возвратить Деметрию Фаросскому всех его подданных, какие только находятся в пределах римского государства. Если же римляне пойдут войною на вас или на нас, то мы обязуемся помогать друг другу в войне, поколику будет нужда в том одной или другой стороне…»

По этому договору Филипп де-юре присоединял к своим владениям остров Керкиру и приморскую часть Иллирии, что обеспечивало Македонии прямой выход к Ионическому морю. Кроме того, выказав заботу о Деметрии Фаросском, бывшем правителе Керкиры, Филипп получал в его лице союзника и соратника (впрочем, особым доверием Деметрий не пользовался по причине своей непостоянности — он то поддерживал Филиппа, то интриговал против него; Полибий называет Деметрия «злым гением Филиппа», внушившим последнему нечестивые действия[191]). Что касается карфагенян, они с заключением договора обретали возможность одновременного нападения на Рим с двух сторон — Ганнибал с юга и Филипп с востока.

Однако договор, которого Филипп так долго добивался (он несколько раз отправлял послов к Ганнибалу, прежде чем была произнесена «священная клятва»[192]), оказался фикцией. Виной тому были римляне. Они перехватили македонских послов, которые везли договор Филиппу, так что царю пришлось отправлять новое посольство; на это ушло около полугода. Более того, от послов римляне узнали о планах царя и поэтому смогли воспрепятствовать новой попытке захватить Аполлонию, предпринятой Филиппом летом 134 г.: римский флот под командованием претора Марка Валерия Левина напал на македонян и блокировал лагерь Филиппа на берегу. Убедившись, что силы римлян превосходят его собственные, а отступление морем невозможно, царь приказал сжечь македонские корабли и отступил в Македонию по суше[193]. Поступить подобным образом его вынудила не только непосредственная угроза нападения римлян и осажденных аполлониатов, но и вести, приходившие из Греции.


Ганнибал.

В Элладе вовсю трудилась римская дипломатия, подбивая греков отказаться от поддержки Филиппа. Сделать это было тем проще, что еще со времен Филиппа, сына Аминты, и Александра Великого эллины привыкли воспринимать всякое усиление Македонии как покушение на греческую независимость. Да и сам царь Филипп давал повод подозревать себя в коварных намерениях своими действиями — например, в Пелопоннесе, где он захватил Мессену; когда же стало известно, что именно Филипп отравил Арата, вождя Ахейского союза, от македонского царя отвернулись многие из вчерашних соратников.

Филипп между тем метался по Греции, истребляя очаги недовольства (как в Мессене) и не забывая при этом расширять границы своих владений. В 213 г. он вторгся в Иллирию и осадил город Лисе, который взял хитростью, выманив осажденных из-под защиты крепостных стен. После этого ему сдались соседние города, дружественные римлянам; последние сумели сохранить за собой лишь узкую прибрежную полосу в районе Аполлонии.

Рим удвоил дипломатические усилия, и это принесло свои плоды. В 212 г. претор Левин заключил договор с этолянами, согласно которому Этолийский союз обязался начать боевые действия против Филиппа на суше, а римляне — поддержать их с моря. Одним из условий договора было разделение добычи: этолянам должны были отойти завоеванные территории, а Риму — пленные и движимое имущество. К договору вскоре присоединились и другие греческие области — Афины, Спарта, Элида, Мессена. И со сложившейся против него коалицией Филипп никак не мог оказать поддержки Ганнибалу, хотя тот в 212 г. захватил Тарент — город на берегу Тарантийского залива, наиболее удобный пункт для переправы из Греции в Италию[194].


Пергамское царство во II в. до н. э.

Риму также удалось склонить на свою сторону иллирийцев и фракийцев, которые принялись совершать набеги на Македонию, а еще — пергамского царя Аттала I, союзника Рима, усмотревшего возможность расширить свои владения за счет македонских земель. Вынужденный воевать сразу на несколько фронтов, Филипп выказал себя отменным тактиком: сначала он разгромил фракийцев, после чего, оставив в Македонии «заградительный отряд» на случай возможных неприятностей, перенес боевые действия в Грецию. Сражение с этолянами, разграбившими Акарнанию, позволило отодвинуть войну от Фессалии; затем Филипп двинулся в Пелопоннес — по просьбе ахеян, теснимых этолянами и спартанцами. Поскольку угроза нападения с нескольких сторон сохранялась, царь разделил свою армию: часть отправилась в Фокиду и Беотию, часть — па остров Эвбея, часть присоединилась к «заградотряду» в Македонии; при себе Филипп держал половину фаланги и всю конницу. Безусловно, эффективность его операций существенно ослаблялась тем, что у него не было флота, вследствие чего в Эгейском море господствовали римляне и их союзник Аттал. В 208 г. римский и пергамский флоты объединились для совместных действий (падение Сицилии развязало римлянам руки); впрочем, Филиппу удалось раздробить вражеские силы — царь Вифипии Прусий, почти наверняка поддавшись уговорам Филиппа, вторгся в Пергам, и Аттал был вынужден отступить.

А в 207 г. и Риму стало не до войны с Филиппом, так как в Италию с севера вторгся Гасдрубал, брат Ганнибала. Филипп воспользовался моментом и вторгся в Этолию неожиданно лишившуюся могущественного союзника. Год спустя между Македонией и Этолией был заключен сепаратный мирный договор, а в 205 г. примеру Этолии последовал и Рим, слишком занятый войной с Карфагеном, чтобы продолжать давление на Филиппа. По условиям этого договора Рим сохранял за собой прибрежные территории Иллирии и Эпира за исключением города Атинтания, а за Филиппом признавалось право на те земли, которыми он владел к окончанию войны.


Походы Ганнибала в Италии.

Конечно, Филипп ничего не выиграл — но и не проиграл, а в ситуации, когда он долгое время оставался фактически один против всех, это было самым главным. Первая Македонская война истощила Грецию, служившую основным военным театром, но Македония вышла из этой войны если не победительницей, то уж никак не побежденной. Она сохранила свой потенциал, в чем вскоре предстояло убедиться римлянам и их союзникам.

В 204 г. умер четвертый египетский царь из династии Птолемеев Птолемей Филопатор, победитель Антиоха в знаменитой битве при Рафии (217 г.); ему наследовал пятилетний Птолемей Эпифан, от имени которого правили царские советники и опекуны. Ослаблением Египта не замедлил воспользоваться сирийский царь Антиох III Великий, который мечтал восстановить державу Селевкидов в ее прежних границах; Египет для Антиоха был ближайшим и наиболее серьезным соперником. Подготовка к войне велась давно, а смерть Птолемея Филопатора и последовавшие за ней смуты в Египте ускорили начало боевых действий. Прежде чем выступить в поход, Антиох заключил союз с Филиппом Македонским. Это произошло зимой 203/202 г. Союзники заранее поделили между собой египетские территории: собственно Египет и Кипр должны были достаться Антиоху, а Филипп получал Кирену, Ионию и Киклады.

По замечанию Т. Моммзена, «совершенно в манере Филиппа, пренебрегавшего всякими приличиями, цари начали войну не только без всякого к ней повода, но даже без всякого благовидного предлога, совершенно так, как большие рыбы пожирают маленьких». В 201 г., когда Рим заключил мир с Карфагеном, а царь Антиох осаждал Газу, Филипп десантом с моря[195] захватил Лисимахию, в которой стоял этолийский гарнизон, и Перинф, которому покровительствовал Византий. Подобные действия, разумеется, вызвали негодование у греков, а Филипп между тем высадился в Малой Азии и продолжил покорение греческих торговых городов — часть он захватывал сам, а часть уступил своему союзнику, царю Вифинии Прусию.

Македонская агрессия привела к тому, что греческие полисы и области заключили союз против Филиппа; во главе этого союза встали родосцы, чьи торговые интересы сильно пострадали от подчинения Македонии проливов из Эгейского в Черное море. К родосцам присоединились этоляне, византийцы и пергамский царь Аттал, личный враг македонского царя[196], владения которого в Малой Азии Филипп успел мимоходом разорить. Узнав о том, что на него идет объединенное войско, Филипп отплыл к острову Хиос, где царя настиг объединенный родосско-пергамский флот.

Перевес в кораблях был на стороне Филиппа: у него насчитывалось пятьдесят три палубных корабля, несколько открытых и около ста пятидесяти «Пристов», то есть легких судов (очевидно, предшественников современных катеров); вражеский флот, которым командовали родосец Феофилиск и пергамский царь Аттал, состоял из семидесяти одного корабля, зато почти все они были палубные. Аттал напал на правое крыло флота Филиппа, а Феофилиск атаковал левое. «Застигнутый врасплох, Филипп дал сигнал к битве правому крылу и приказал оборотить корабли носами против неприятеля и со всею силою сразиться с ним; сам он отступил под прикрытие близлежащих островков и там выжидал исхода битвы» (Полибий). Преимущество Аттала и родосцев в тоннаже уравновешивалось маневренностью македонских пристов, облеплявших вражеские корабли и бравших последние на абордаж. На правом крыле Аттал постепенно одерживал верх; правда, он увлекся преследованием неприятеля, и чуть было не поплатился за это — Филипп, выйдя с резервом из-под прикрытия островов, отрезал Аттала от остального флота и вынудил пергамского царя высадиться на берег и бежать, бросив свои корабли. На левом фланге родосцы, которым на подмогу подошла эскадра с Хиоса, также теснили македонян, и те наконец отступили.

Обе стороны присваивали победу себе: Филипп говорил, что захватил флагманский корабль Аттала и что бросил якорь на месте сражения (как пишет Полибий, «утвердил стоянку на обломках кораблей»). Родосцы же несколько раз проходили строем перед стоянкой македонского флота, но так и не сумели вызвать противника на новый бой, из чего сделали вывод, что, раз Филипп боится снова с ними воевать, при Хиосе победили именно они. Потери Филиппа в этом сражении составили 29 палубных кораблей и не менее 70 пристов; погибло около 3000 солдат и около 6000 моряков, еще около 2000 человек оказались в плену. Потери неприятеля были значительно скромнее: 9 кораблей, до 200 человек погибшими и до 700 пленными.

«Победа, равная поражению», как смело можно назвать битву при Хиосе, заставила Филиппа вновь перенести действия на сушу (если не считать стычки у острова Лада, когда македонский флот разбил родосцев, после чего занял Милет и три острова Кикладского архипелага — Андрос, Кифнос и Парос). Боевые действия развернулись в Карии, где каждый город был крепостью и не сдавался без осады. Ближе к зиме начала ощущаться нехватка продовольствия; Филипп оставил в Карии гарнизон в 3000 человек и с остальной армией возвратился морем в Македонию вдоль фракийского побережья (как ни удивительно, родосский и пергамский флоты, к тому времени снова объединившиеся, переправе не воспрепятствовали).

Весной 200 г. Филипп возобновил войну — он захватил приморские города Фракии, из которых наиболее важен был Сеет на берегу Геллеспонта, а затем осадил Абидос на противоположном побережье; осада закончилась тем, что город пал, а его жителям Филипп предоставил три дня на то… чтобы лишить себя жизни. Под Абидосом Филиппа нашли римские послы, объезжавшие Малую Азию по приказу сената; на требование возвратить Птолемею Эпифану, отныне находящемуся под покровительством Рима[197], его законные владения и подчиниться решению суда, который определит, какие убытки он должен возместить жителям Пергама и Родоса, Филипп ответил послу Марку Эмилию Лепиду, что прощает ему все сказанное за три качества — он молод, красив и родился в Риме.

Формальный повод к войне Рима против Македонии подали события в Греции (вообще все сколько-нибудь значимые события в македонской истории так или иначе связаны с Элладой). Афиняне, справлявшие мистерии, казнили двух акарнанцев, которые случайно оказались свидетелями таинств. Акарнанцы обратились за помощью к своему союзнику Филиппу, и вскоре македонская армия под началом Никанора вторглась в Аттику. Афиняне, естественно, отправили послов с жалобой в Рим, и летом 200 г. римский сенат внес в народное собрание предложение объявить войну Македонии за нападение на государство, находящееся в союзе с Римом. При первом голосовании это предложение было отвергнуто — римляне устали от беспрерывных войн, казна опустела, принудительный заем у граждан (tributum, в современном значении — государственный долг) вырос до невероятных размеров. Тем не менее, повторное голосование принесло желаемый результат, и летом 200 г. в Македонию были переправлены два легиона, набранные из ветеранов-добровольцев, под командованием консула Публия Сульпиция Гальбы.

Складывается ощущение, что Рим в известной мере спровоцировал войну с Филиппом, опасаясь, очевидно, чрезмерного усиления Македонии и ее «великодержавных» притязаний. Несомненно, значительную лепту в римские страхи перед Филиппом внесли пергамцы и родосцы, посольства которых умоляли сенат защитить Малую Азию и Грецию от происков македонского царя. Из двух вероятных противников — Филиппа и Антиоха — первый был ближе и, что немаловажно, слабее (недаром римляне Вторую и Третью Македонские войны вели силами всего двух легионов, то есть от силы 12 000 человек); Антиох же воевал с Египтом и, хотя не дал определенного ответа посетившим его римским послам, но на протяжении всей Второй Македонской войны фактически оставался нейтральным и не вмешивался в противостояние Рима и Македонии.

Высадка Гальбы поначалу не имела сколько-нибудь серьезных последствий: во-первых, на пороге была зима; во-вторых, римский консул заболел, поэтому начало операции отложили до следующего года. Римляне ограничились действиями на море: их флот овладел Халкидой Эвбейской, основным опорным пунктом Филиппа в Греции, и сжег царские арсеналы. Филипп в отместку напал на Афины, но взять город не смог и ограничился тем, что вырубил все деревья в Академии[198]. Весной 199 г. консул Гальба выступил из Аполлонии со своими двумя легионами, 1000 всадников-нумидийцев и несколькими слонами; с севера его поддерживали племена дарданов и иллирийцев, охотно откликнувшиеся на предложение устроить набег на Македонию, с моря должен был наступать флот, а с юга ожидалось вторжение этолян, которых «обрабатывали» римские дипломаты. Встреча римской и македонской армий произошла в Линкестиде, на заболоченной равнине. Численностью противники были приблизительно равны: 20 000 пехотинцев и 2000 всадников у Филиппа, 10 400 легионеров, 1000 всадников и до 5000 «северных варваров» у Гальбы. Долгое время все ограничивалось мелкими стычками фуражиров, а затем Филипп отступил — вероятнее всего, узнав о вторжении этолян, которые все-таки поддались на уговоры римских послов. Отступал он так искусно, что Гальба потерял противника и возвратился в лагерь у Апполонии.

Филипп, ускользнув от Гальбы, обрушился на этолян и разгромил их в долине реки Пеней, а затем разбил дарданов. Кампания 199 г. завершилась сохранением status quo, несмотря на нападение на Македонию с четырех сторон.

Весной 198 г. Филипп, убедившись, что от Антиоха содействия ждать не приходится, перешел к наступательным действиям и вторгся в Иллирию. Против него выступила римская армия под командованием нового консула Тита Квинкция Фламинина — «человека многих добродетелей», как отзываются о нем античные историки, военачальника и дипломата, принадлежавшего к кружку Сципионов[199], горячего поклонника всего эллинского. Фламинин мечтал «освободить Элладу от македонского ига» и не скрывал своей радости, когда жребий назначил ему Македонию[200]. Когда армии сошлись в узкой долине реки Аос, Фламинин пригласил Филиппа на переговоры; македонский царь предложил заключить мир и согласился возвратить все, что успел завоевать, однако наотрез отказался отдавать Фессалию, на чем настаивал Фламинин. Переговоры были прерваны, по боевые действия никак не начинались: Филипп избегал битвы, а Фламинин не решался нападать на укрепленную позицию македонян. Сорокадневное «стояние» на Аосе завершилось предательством греков: несколько жителей Эпира за вознаграждение провели римский отряд численностью в 4000 пехотинцев и 300 всадников горными тропами в тыл Филиппу. Получив донесение о том, что отряд благополучно достиг назначенного места, консул начал наступление; удар с тыла вынудил Филиппа бежать в Фессалию, потеряв до 2000 человек.

В Фессалии македоняне заняли Темпейское ущелье, через которое вела дорога в Македонию. Фламинин преследовал Филиппа, освобождая от македонских гарнизонов греческие города; вскоре в руках римлян оказалась вся Северная Греция. Что касается Греции Южной, она в значительной мере еще находилась под властью македонян благодаря тому, что македонские гарнизоны стояли в ключевых постах — в Коринфе и Халкиде; Беотия по-прежнему находилась с Македонией в союзе, а Ахайя сохраняла нейтралитет. Впрочем, нейтралитет оказался непрочным: когда Фламинин вторгся в Фокиду, а римский флот встал на зимнюю стоянку в Коринфском заливе, ахейцы примкнули к римлянам и немедленно осадили Коринф, гарнизон которого насчитывал 1300 человек.

Зимой 198/197 г. Фламинин и Филипп встретились снова, чтобы достичь соглашения о мире. Как сообщает Аппиан, «Фламинин велел Филиппу вывести гарнизоны из Фокиды и чтобы обе стороны [т. е. Филипп и греки, интересы которых представлял консул. — К.К.] отправили послов в Рим. Когда это было сделано, эллины в римском сенате просили, чтобы Филипп вывел из Эллады три гарнизона, которые он сам называл кандалами Эллады: во-первых, из Халкиды, который угрожал Беотии, Эвбее и Локрам; во-вторых, из Коринфа, запиравший Пелопоннес как бы воротами, и, в-третьих, тот, который находился в Деметриаде, наблюдая за этолийцами и магнетами; сенат спросил послов Филиппа, что царь думает об этих гарнизонах, а когда они ответили, что не знают, то сенат сказал, что пусть Фламинин сам решит и сделает, что он найдет справедливым. С таким ответом послы вернулись из Рима, Фламинин же и Филипп, ни в чем не договорясь друг с другом, вновь обратились к военным действиям».

Обычно консулы в Риме сменялись ежегодно, но, ввиду успехов Фламинина в Греции, сенат продлил его консульские полномочия, и весной 197 г. Фламинин продолжил теснить Филиппа. Он хитростью завладел Фивами и тем самым вынудил Беотию разорвать союз с Македонией, после чего двинулся на север. Римский флот исправно снабжал армию продовольствием. Филипп тем временем отправил подкрепления коринфскому гарнизону, доведя его численность до 6000 человек, и объявил в Македонии «рекрутский набор», в результате чего в армии оказались и старики, и юноши, едва достигшие шестнадцати лет. Из этих новобранцев царь собрал фалангу в 16 000 воинов; еще 10 000 человек составляли конницу и вспомогательные подразделения.

Фламинин искал генерального сражения; ему хотелось, чтобы его называли «освободителем Эллады», а на третий год консульские полномочия не продлил бы никакой сенат. Филипп также стремился к битве, уповая на силу фаланги. Он вывел армию из Темпейского ущелья и встретил римлян на холмистой равнине у города Скотусса. Именно там летом 197 г. состоялась битва при Киноскефалах, получившая свое название по гряде разделявших армии холмов (в переводе с греческого буквально — «собачьи головы») и положившая предел притязаниям Филиппа.

Битва при Киноскефалах и римская армия периода Поздней республики.

Разведка обеих армий — и македонской, и римской — оказалась не на высоте: противники догадывались о том, что находятся близко друг от друга, но первое столкновение произошло неожиданно для всех. Римский конный отряд, патрулировавший местность, совершенно случайно наткнулся на македонских пельтастов, занимавших склоны Киноскефал. Стычка завершилась неблагоприятно для римлян, и они были вынуждены отступить к своему лагерю; получив подкрепление (пятьсот всадников и две тысячи пехотинцев), римляне вернулись к Киноскефалам и на сей раз взяли вверх, оттеснив македонян за холмы.

Настала очередь Филиппа вводить в бой подкрепления — иначе его пельтасты, окруженные на одном из холмов, были бы обречены на гибель. Царь послал им на выручку наемную пехоту и всю конницу, имевшуюся в его распоряжении. Римлян отбросили, и они наверняка обратились бы в бегство, если бы не этолийская конница, сдерживавшая натиск македонян (Ливий называет эту конницу «лучшей в Греции»). Получив донесение об одержанной победе, царь повел через Киноскефалы правое крыло фаланги.

Перевалив через холмы, македоняне по пологим склонам двинулись в атаку и легко прорвали строй римской вспомогательной пехоты. Это заставило Фламинина вывести из лагеря основную ударную силу — легионы. Македонские пельтасты поспешно отступили, а фаланга сдвоила ряды и устремилась на легионеров. Римляне не выдержали удара фаланги; если бы Никанор, командовавший левым крылом македонской армии, вовремя поддержал своего царя, судьба Македонии, по всей вероятности, решилась бы гораздо позже… Но Никанор отстал; фалангиты Филиппа уже смяли строй легионеров, а вторая половина фаланги только перевалила через холмы.


Битва при Киноскефалах.

И тут в сражение вступил римский резерв — второй легион, усиленный слонами. Потерявшая строй фаланга стала легкой добычей легионеров; более того, некий трибун проявил завидную смекалку — оценив ситуацию, он собрал двадцать манипул триариев-ветеранов и ударил в тыл правому крылу македонской фаланги «Тяжелая и неуклюжая македонская фаланга не могла развернуться, да этого и не допустили бы те римляне, которые только что отступали от ее лобового удара, а тут принялись наседать на врага, перепуганного нападением с другой стороны» (Ливий). Исход схватки был предрешен.

Численность македонской и римской армий перед началом сражения была почти одинакова: и в той и в другой насчитывалось около 26 000 человек — у Филиппа 16 000 фалангитов, остальные конница и пельтасты; у Фламинина — 10 400 легионеров, около 2000 конницы, а также союзная пехота. Тем невероятнее, при равенстве сил, потери, понесенные македонянами в битве при Киноскефалах: до 8000 погибших и приблизительно 5000 сдавшихся воинам Фламинина[201]. Потери же римлян составили всего 700 человек.


Боевой порядок легиона в III в. до н. э.

Филипп с телохранителями бежал в фессалийский город Лариссу, сжег все документы царской канцелярии, собрал вокруг себя тех, кто сумел остаться в живых, и — обратился к Фламинину с просьбой о перемирии. Консул удовлетворил эту просьбу, не в последнюю очередь из-за того, что отнюдь не стремился уничтожить Македонию — едва ли не единственную силу в тогдашней Элладе, способную противостоять этолийцам[202]. Две недели спустя был заключен мирный договор, по которому Македония соглашалась расстаться даже с призраками былого имперского величия.

Битва при Киноскефалах стала, пожалуй, наиболее явным подтверждением недееспособности фаланги в условиях пересеченной местности. В решающий момент сражения македонская фаланга сначала разорвала строй, а затем не сумела вовремя развернуться, что и предопределило поражение Филиппа. Римский легион, созданный еще в IV в. до н. э., на деле доказал свое превосходство в маневренности и тактике.

Ко времени Филиппа и Фламинина легион насчитывал, как правило, от 4200 до 5000 человек, которые образовывали в боевом порядке три линии — заднюю (триарии), среднюю (принципы) и переднюю (гастаты), имелись также легковооруженные воины (велиты). Каждая линия состояла из десяти-пятнадцати рядов и делилась на манипулы, по 10 манипулов в линии. Манипулы гастатов и принципов «содержали в себе» 120 тяжелых пехотинцев и 40 легких. Манипул триариев состоял из 60 тяжеловооруженных и 40 велитов. В бою основной тактической единицей римской армии был именно манипул, поскольку он обладал такими свойствами, как маневренность и управляемость.


Триарии и принципы.


Римский легионер.

В «типовом» легионе было 1200 велитов, столько же гастатов и принципов, а триариев, вне зависимости от численности легиона, всегда было 600 человек. При необходимости манипулы триариев, принципов и гастатов могли действовать вместе, образуя когорту.

Что касается вооружения легионеров, прежде всего, следует упомянуть о мече — колющем и рубящем испанском гладии (gladius hispaniensis). Этот меч представлял собой разновидность кельтского меча. Кроме гладиев, гастаты и принципы, равно как и велиты, использовали в бою метательные дротики — пилумы — длиной до 1,2 метра; триарии же пользовались длинными копьями — гастами. Перед наступлением легиона велиты и гастаты бросали пилумы в противника, дабы расстроить его ряды. Снаряжение легионера дополнял изогнутый овальный щит (скутум) около 75 сантиметров шириной и до полутора метров высотой; щит велитов назывался парма и имел в диаметре приблизительно 90 см. Из доспехов римляне носили железные нагрудники (а наиболее состоятельные легионеры — кольчуги[203]) и поножи на левую ногу, защищавшие ту ногу, которую в сражении выставляют вперед; разумеется, были и шлемы — чаще кельтского типа, заостренные, с подшлемником и нащечниками.


Римский воин пращник.


Построение легиона по когортам.

Каждому легиону придавалось 300 человек конницы, разделенных на десять турм, по 30 всадников в каждой. Вооружение конника обычно составляли доспех, круглый щит и длинное копье. Кроме того, всякий легион сопровождал союзный отряд численностью 4000–5000 пехотинцев и 900 всадников. На поле боя легион чаще всего вставал посредине, а союзники занимали фланги; пятая часть пехоты и треть конницы союзников образовывали особый отряд экстраординариев, прикрывавший легион на марше и выполнявший «спецпоручения».

Перед боем легион строился таким образом, что между манипулами оставались промежутки шириной в один манипул, которые служили для необходимых перестроений. Как правило, в ходе сражения задняя центурия манипула (каждый манипул имел две центурии, не обладавшие, впрочем, какой-либо свободой действий вне манипула) вставала на свободное место и тем самым заполняла строй. Подобные же промежутки оставались и между турмами конницы.

Тактика легиона подразумевала, что бой начинали велиты, которые кидали во врага пилумы, после чего отступали через промежутки между манипулами. Затем в сражение вступали гастаты, которые смыкали ряды, атаковали противника сначала на расстоянии, пилумами, а потом брались за мечи. Если гастаты терпели поражение, то уцелевшие отступали за ряды принципов. Если же и последним не удавалось переломить ход сражения, они либо вновь уступали место гастатам, либо отступали к триариям[204] и вставали между ними, образуя сомкнутый строй наподобие фаланги.

Рядом с четко «структурированным» и потому гораздо более гибким тактически римским легионом македонская фаланга воспринималась как «монстр», «пережиток прошлого». Она еще внушала ужас противнику (римский полководец Павел Эмилий, победивший в 168 г. в битве при Пидне царя Персея, признавался, что при виде вражеской фаланги его охватил трепет), однако будущее было именно за легионом, что и доказала Пидна тридцать лет спустя.


Вооружение древних римлян.

Поражение при Киноскефалах и неудачи на других фронтах (в Карии македонский экспедиционный корпус был оттеснен родосцами к Стратоникее, Коринф едва держался против ахейцев, а акарнане покорились римлянам) вынудили Филиппа согласиться на мирные условия Фламинина. Поскольку консул своей властью мирный договор заключить не мог — требовалось решение сената, — стороны обязались блюсти перемирие, причем Филипп в подтверждение своей доброй воли выплатил римлянам контрибуцию и выдал им заложников, в том числе своего младшего сына Деметрия.

В Рим отправили послов, а Филипп тем временем напал на дарданов, которые вновь пересекли северные рубежи Македонии, и принудил их отступить.

От имени Римской республики сенат поручил заключить мирный договор с Македонией комиссии из десяти человек во главе все с тем же Фламинином. Филипп безоговорочно принял все условия мира — он был не в том положении, чтобы спорить с победителями. Главное условие состояло в том, что Македония лишалась всех своих «заморских» владений — в Малой Азии, во Фракии[205], в Греции и на островах Эгейского архипелага; вдобавок от македонской территории отсекли Орестиду и часть земель на границе с Иллирией. То есть 197 г. фактически вернул Македонию в те рубежи, с которых она начинала свою экспансию — при Филиппе II. Разумеется, Филипп обязывался не вести войн против Рима и римских союзников, не заключать внешнеполитических договоров без одобрения сената и не отправлять гарнизоны за пределы своих нынешних владений. Македонская армия подлежала сокращению до 5000 человек, царь соглашался выдать всех слонов, а флот ограничить пятью кораблями, остальные же передать римлянам. Последнее условие договора принуждало Филиппа вступить с Римом в союз и предоставлять союзнику по требованию сената вспомогательные войска. Помимо контрибуции, выплаченной Фламинину по заключении перемирия, царь передал в римскую казну 1000 талантов.


Центурион.

Что касается сопредельных с Македонией государств, прежде всего Эллады, здесь Рим постарался создать своего рода «буферную зону»: греческие области все до единой, были объявлены свободными (декрет о предоставлении грекам свободы Фламинин огласил на Истмийских играх 196 г.). Иллирийскому царьку Плеврату отошли земли к востоку от Эпидамна, Ахейский союз получил все прежние владения Филиппа в Пелопоннесе и на Коринфском перешейке, включая сам Коринф; Фессалии и Акарнании, вопреки пожеланиям этолийцев, даровали независимость[206]. В Пелопоннесе римляне подавили бунт спартанского тирана Набиса — причем в подавлении бунта принимали участие и македонские отряды, собственными сариссами помогая утвердить в Элладе римское владычество.


Метание пилума.

В 194 г. завершив то ли усмирение, то ли преобразование Греции, Фламинин вывел из крепостей римские гарнизоны и возвратился в Рим — несмотря на угрозу греческим землям со стороны Антиоха Великого, который утвердился во Фракии и к которому бежал после падения Карфагена Ганнибал. Уход Фламинина позволил Антиоху беспрепятственно вести подготовку к вторжению на римские территории. Ганнибал предложил высадиться в Карфагене с 10 000 пехоты и 1000 всадников, изгнать римлян из Африки, а затем перенести боевые действия в Италию[207]. Этот план предусматривал также восстание против римлян этолийцев и македонян и поддержку иберийцев, поднявшихся против Рима. Кроме того, к «сирийскому заговору» примкнул и спартанский тиран Набис.

Начало новой греческой войны приходится на 192 г. Столкновения между спартанцами и Ахейским союзом, поначалу складывавшиеся не в пользу последнего, привели к смерти Набиса от руки наемного убийцы и к присоединению Спарты к Ахейскому союзу; этолийцы между тем завладели крепостью Деметриада. Что до Антиоха, то осенью 192 г. он высадился близ Деметриады с 10 000 пехотинцев, 500 всадниками и 6 слонами.

Филипп Македонский оказался перед нелегким выбором. С одной стороны, вторжение Антиоха давало ему шанс вернуть «под шумок» конфискованные римлянами македонские владения в Греции, а — при объединении с сирийским царем — и возможность восстановить свое влияние в Элладе. С другой — у Македонии не было ни средств, ни сил на новую войну с Римом; кроме того, Филипп не забыл предательства Антиоха, устранившегося от помощи союзнику во Вторую Македонскую войну. Политические соображения требовали, чтобы Филипп поддержал Антиоха, но царь был человеком импульсивным и злопамятным, а потому не воспользовался случаем и предпочел журавлю в небе синицу в руках: македонские части вошли в состав римского контингента, численность которого составляла 3000 пехотинцев.

Антиох захватил остров Эвбея, где и встал на зимние квартиры; вместо того чтобы продолжать войну оружием, он, по выражению Полибия, стал вести ее «чернилами и пером», рассылая по Греции письма с предложением присоединиться к нему. В начале весны 191 г. римляне переправили в Грецию два легиона под командованием Мания Глабриона, усиленные войсками союзников и африканскими слонами; общая численность римской армии в Элладе теперь составляла почти 40 000 человек против прежних 12–14 тысяч у Антиоха (вместе с этолийцами). В сражении при Фермопилах, где Антиох укрепился в ожидании подхода его основной армии из Малой Азии, сирийский царь был наголову разбит и спешно покинул европейское побережье[208].

Филипп в награду за верность Риму получил дозволение сената присоединить к Македонии часть Фессалии и этолийских земель, а также захваченную им Деметриаду. Надо сказать, что царь и в дальнейшем чтил заключенный под давлением обстоятельств союз: когда римляне в 190 г. переправляли войска во Фракию, готовясь к вторжению в Малую Азию, Филипп исправно снабжал их провиантом. А в 189 г. македоняне вместе с римлянами, иллирийцами, эпиротами, акарнанцами и ахейцами разгромили ополчение Этолийского союза и завладели после двухнедельной осады Амбракией, столицей Этолии. За «преданность римским идеалам» Филиппу простили невыплаченную до конца контрибуцию и вернули заложников, а также передали под его протекторат внутреннюю Фракию. Царь между тем рассчитывал на большее — во всяком случае, на фракийские города на побережье, которые по мирному договору Рима с этолийцами отошли пергамскому царю Эвмену.

Как показали дальнейшие события, римляне слишком быстро поверили в то, что еще недавно великая держава способна в столь короткий срок забыть о былом величии. Филипп отнюдь не собирался довольствоваться положением «провинциального лидера». Тем паче его постоянно вызывали в римский сенат, где он вынужден был оправдываться перед римлянами и опровергать обвинения, возводимые на него соседями — этолийцами, афаманами, пергамским царем Эвменом и другими; ему приходилось подчиняться всякому решению сената — а эти решения чаще всего принимались не в пользу Македонии. «В характере Филиппа самым сильным из всех благородных чувств было чувство чести, а из всех низких — мстительность; поэтому его действиями никогда не руководили ни трусость, ни готовность смиряться перед велениями судьбы, и в глубине души он питал намерение еще раз попытать счастья» (Моммзен).

С середины 180-х годов в Македонии началась подготовка к войне с Римом и с Пергамом, царя которого, Эвмена, Филипп считал своим злейшим врагом. Эта подготовка велась в глубокой тайне[209], которая чуть было не стала явной, когда в 183 г. прибывшие из Рима послы потребовали от царя отказаться от притязаний на фракийские города Энос и Маронею и вывести из захваченных поселений свои гарнизоны. Высокомерие римлян, выступавших третейскими судьями в разногласиях Филиппа с соседями, настолько разъярило царя, что он, едва послы отбыли, сорвал свой гнев на жителях Маронеи, где по его приказу македонские воины, изменой проникшие в город, учинили резню. Сенат обвинил Филиппа в неуважении к римским законам (Маронея находилась под покровительством Рима) и пригрозил войной; поскольку Македония еще не была готова к полномасштабным боевым действиям, царь прибегнул к дипломатии — он отправил в Рим посольство во главе со своим младшим сыном Деметрием. Филипп знал, что в Риме к Деметрию относятся без предубеждения, более того — видят в нем дружественного римлянам престолонаследника Македонии. Посольство увенчалось успехом[210], и Филипп получил время, необходимое для завершения подготовки к войне.

Деметрий вернулся в Македонию, где его встретили как героя; на сходках македонские воины заявляли, что после смерти Филиппа желают видеть царем Деметрия, а не Персея, старшего сына царя (Персей был назначен в наследники Филиппом, но это назначение можно было и оспорить, поскольку он был, говоря средневековым языком, бастардом, то есть незаконнорожденным[211]). Вполне естественно, все это не могло не сказаться на отношениях внутри царской семьи. Персей постарался устранить опасного соперника: он перед отцом обвинил Деметрия в интригах в пользу римлян, вследствие чего Деметрий стал подумывать о бегстве в Рим. Узнав об этом, Персей велел изготовить подложное письмо брату от имени Тита Квинкция Фламинина; это письмо, в котором содержалась просьба не винить Деметрия, если он, увлеченный жаждой власти, по молодости лет сделал какой-то неверный шаг, — это письмо передали царю, и участь Деметрия была решена. Юноше поднесли яд, а затем — очевидно, для верности — задушили, обмотав голову и шею покрывалом. Теперь у Филиппа остался единственный наследник, вполне разделявший стремление отца отомстить римлянам за все унижения.

Впрочем, по некоторым сведениям Филипп вскоре раскаялся в убийстве Деметрия — не в последнюю очередь благодаря поведению Персея, который при живом отце вел себя так, словно уже воссел на престол. Ливий утверждает, что в последние месяцы жизни Филипп принял решение оставить македонский трон Антигону, племяннику Антигона Досона: «Поскольку, Антигон, я в злосчастье своем дошел уже до того, что ужасная для родителя утрата последнего сына должна быть мне желанной, я хочу передать тебе царство, которое принял от твоего славного дяди сохраненным и даже приумноженным его честной опекой. Одного я тебя сейчас считаю достойным царства. А если бы никого не осталось, то я предпочел бы, чтобы оно лучше погибло и расточилось, чем досталось Персею как награда за коварство и преступление. Я буду считать, что Деметрий исторгнут из преисподней и возвращен мне, если оставлю на его месте тебя, кто один оплакал смерть невиновного и злосчастную мою ошибку».

К счастью для Персея, Филипп не успел осуществить своего намерения. В 179 г. он скончался, а Персей заранее принял меры к тому, чтобы первым узнать об этом и занять опустевший престол. Вероятно, воцарение Антигона утихомирило бы македонских «ястребов»; не исключено, что при нем Македония вернула бы себе статус союзника. Но — скоропостижная кончина Филиппа и объявление царем Персея продлили «провинциальную агонию» еще на добрый десяток лет.

Рискнем предположить, что честолюбивые планы Филиппа V, вопреки мнению античных историков и историков античности, не осуществились вовсе не из-за неспособности македонского царя к большим делам. Предшественник и тезка «последнего Филиппа», Филипп II, жил и действовал в эпоху, когда ему не противостояла ни одна сила, хоть сколько-нибудь сходная с римской. Он был волен в своих поступках и опирался вдобавок на передовую воинскую тактику, которой не могли сопротивляться ни греки, ни персы. Филиппу же V все время приходилось действовать с оглядкой на Рим, который, покончив с Карфагеном, включил Восточное Средиземноморье в сферу своих жизненных интересов. Именно Рим — молодая римская цивилизация, римская военная машина — стал истинной причиной окончательного краха Македонии, «выплеснувшей» свою пассионарность в какие-то сто пятьдесят лет.

Персей оказался тем правителем, который довел страну до краха. Пожалуй, ему больше, нежели Антигону подошло бы прозвище Досон — дающий обещания, но не держащий своего слова. «Ему недоставало гениальности Филиппа и его способности напрягать все силы, недоставало тех царских качеств, которые затемнялись и извращались в Филиппе от счастья, но снова проявлялись во всем блеске под очистительным влиянием невзгод… Персей составлял обширные и искусно задуманные планы и преследовал их с неутомимой настойчивостью; но, когда наступала решительная минута и когда все, что он заду мал и подготовил, переходило в живую действительность, он пугался собственного дела… В обыкновенное время из Персея мог бы выйти ничем не выдающийся царь, который был бы не хуже и даже лучше многих других, но он не был способен руководить таким предприятием, которое могло иметь успех только при условии, если бы во главе его стоял необыкновенный человек» (Моммзен).

Свое царствование Персей начал с того, что объявил амнистию для политических изгнанников и простил должников. Это дало ожидаемый результат — все население Македонии, еще недавно поддерживавшее Деметрия, теперь было за Персея. Что касается внешней политики, здесь Персей пошел по стонам Ганнибала и попытался создать антиримскую коалицию. Он отправил послов в Карфаген, заключил союз с вифинским царем Прусием и наследником Антиоха Великого Селевком IV[212], подослал убийц к пергамскому царю Эвмену, верному союзнику Рима (лишь по случайности Эвмен остался жив); кроме того, Персей возобновил договор с германским племенем бастарнов, которых еще Филипп приглашал через Македонию вторгнуться в Италию[213], а также утвердил союз с иллирийским царьком Генфием, сыном упоминавшегося выше Плеврата, и с фракийским вождем Котисом и заручился поддержкой «национального фронта» эллинов, озабоченного усилением римского влияния в Греции. К нему примкнули Родос, Византий и другие греческие полисы, а также де-факто и Ахейский союз; популярности Персея немало способствовало и объявление, сделанное от его имени в нескольких городах, приглашавшее в Македонию всех, кого преследовали за «политику» или за долги, и сулившее восстановить честь и имущество откликнувшихся. Эта спекуляция на царившей в Греции экономической разрухе принесла Персею славу «избавителя Эллады».

Покушение на Эвмена, причастность к которому Персея была очевидна, равно как и заключение Македонией союза с Виз?нтием, Беотией и Этолией, вынудило Рим перейти от созерцания и увещеваний к действиям. В 172 г. римский сенат на тайном заседании постановил объявить Персею войну и высадить войска в Эпире. Правда, римский десант насчитывал всего 5000 человек, то есть один легион; когда бы не дипломатические усилия посла Квинта Марция, Персеи наверняка разгромил бы этот легион и занял бы всю Грецию. Но Квинт Марций убедил царя в том, что Рим на самом деле не желает войны и что надо отправить в Италию посольство с предложением о восстановлении мира. Эта затяжка времени зимой 172/171 г. позволила римлянам добиться сразу нескольких целей: римские послы убедили греков отступиться от Персея, весной 171 г. на западном побережье Македонии высадились вновь набранные легионы, с востока угрожал пергамский царь Эвмен, царь Вифинии Прусий всюду заявлял о своем нейтралитете, а Антиох IV, брат и преемник Селевка, вместо того чтобы оказать помощь союзнику, пошел завоевывать Египет. Антиримская коалиция оказалась фикцией.

Римский экспедиционный корпус насчитывал до 40 000 человек; его поддерживали до 10 000 человек вспомогательных частей — нумидийцы, лигурийцы, греки и пергамцы. Кроме того, в Эгейском море курсировал флот в 40 палубных кораблей с 10 000 пехотинцев на борту. Персей мог противопоставить римлянам 21 000 македонских фалангитов и 4000 македонских и фракийских всадников; эти отборные части сопровождали наемники — до 18 000 человек; флота у македонян не было (лишь с началом войны Персей приступил к сооружению верфи в Фессалонике). Первое столкновение противников произошло в Фессалии, неподалеку от Лариссы; римляне потерпели поражение, потеряв до 2000 пехотинцев и столько же всадников.

Вместо того чтобы развивать успех, Персей предложил римлянам мир — на тех же условиях, на каких Фламинин заключил мирный договор с Филиппом, — и даже согласился выплатить соответствующую контрибуцию. Покинутый недавними союзниками, он был не прочь сохранить statusquo, но римский сенат придерживался иного мнения: от Персея потребовали безоговорочной сдачи, поскольку согласиться на его условия означало потерять Грецию, где вновь стала поднимать голову промакедонская партия. Царь, разумеется, отказался, но следующего шага, вполне логичного в сложившихся обстоятельствах, — привлечения на свою сторону греков и развертывания в Элладе партизанской войны с римлянами — так и не сделал. Более того, он отвел свою армию из Фессалии к македонской границе.

По всей видимости, действия Персея объяснялись тем, что он изначально готовился к оборонительной войне, а когда последняя явила предпосылки перерастания в наступательную, оказался к этому не готов. Будь на его месте Филипп — любой Филипп — римляне в тот же год потеряли бы Грецию и Иллирию, а Пергам, скорее всего, очутился бы в осаде. Римская армия, воевавшая против македонян, представляла собой, по большому счету, бандитскую шайку, способную только грабить мирных жителей, под командованием малосведущего в военном деле Публия Лициния Красса. Последний настолько распустил своих солдат, что сменивший его в 170 г. Авл Гостилий не смог ничего поделать с солдатской вольницей; а командующий флотом Луций Гортензии нисколько не превосходил своего предшественника Гая Лукреция: флот бесцельно курсировал в Эгейском море, не оказывая армии ни малейшей поддержки.

В нескольких стычках на протяжении 170 г. римляне вновь и вновь терпели поражения, рейд в глубь Македонии обернулся потерей Фессалии и расширением северных пределов Македонии до границы с Иллирией. «Но Рим был счастлив, что его ошибки всегда оказывались ничтожными в сравнении с ошибками его противников» (Моммзен). Персеи не воспользовался слабостью врага и лишь укрепился в Македонии.

В 169 г. Авла Гостилия сменил Квинт Марций — тот самый, что два года назад вел с Персеем переговоры о мире. Он предпринял поход, который нельзя назвать иначе как авантюрой, — через Темпейское ущелье вывел римскую армию к Гераклее, оставив за спиной македонские крепости Темпея и Лапаф. Положение Марция было крайне невыгодным — у выхода из ущелья стояла македонская армия, в тылу находились крепости с многочисленными гарнизонами, зимнее время года препятствовало подвозу провианта с моря. Римлян спасла трусость Персея: узнав о том, что римляне форсировали ущелье, царь приказал отступать к Пидне, сжечь корабли, к тому времени сошедшие с верфи, и утопить казну. Консул Марций преследовал македонян в течение четырех суток; на пятые же он наконец внял голосу разума (или чувству голода) и приказал возвращаться. Поскольку македонский царь уже опомнился от страха, Марций рисковал попасть в «котел», но совершенно неожиданно римлянам сдалась Темпея, где нашлись обильные запасы продовольствия.

К началу 168 г. диспозиция на македонском фронте была следующей: римляне владели Темпейским ущельем и плацдармом в Иллирии; их флот безуспешно пытался взять с моря Деметриаду. Персей преграждал путь Марцию на пограничной реке Эльпий; его корабли (по всей видимости, легкие челны, поскольку палубный флот сожгли во время паники после бегства от Темпейского ущелья) беспрепятственно плавали в Эгейском море и нападали на вражеские транспорты. У царя была возможность пополнить армию и заручиться поддержкой соседа, но он не сделал ни того ни другого — по причине крайней скупости, если не сказать жадности. Поначалу Персей пообещал иллирийскому царьку Генфию значительную сумму за разрыв отношений с Римом: Генфий соблазнился посулами и заключил в тюрьму римских послов. Однако Персей не спешил выполнять свое обещание, и в итоге это привело к тому, что Генфий заключил союз с Римом. Что касается армии, свои услуги Персею предложил кельтский вождь Клондик, под началом которого насчитывалось 10 000 всадников и столько же пеших воинов, но Персей, было согласившись, отказался выплачивать кельтам оговоренное жалованье. Скупость Персея не позволила также поднять восстание в Элладе: да, промакедонская партия в Греции набирала силу, но «поздние» греки ничего не делали задаром, а царь платить не хотел.


Битва при Пидне.

Между тем от этой «странной войны» страдали не столько ее непосредственные участники, сколько торговые республики Восточного Средиземноморья, чьи доходы резко упали с началом военных действий, и прежде всего — Родос. Жители острова неоднократно посылали посольства к Персею и в Рим, предлагая свои услуги в заключении мирного договора. Даже пергамский царь Эвмен, по утверждениям некоторых античных авторов, завязал с Персеем сепаратные переговоры. Но Рим было уже не остановить: сенат не желал идти на компромиссы.

В 168 г. командование римской армией в Македонии получил Луций Эмилий Павел — человек, которого с полным правом можно назвать «могильщиком македонской мечты». Он пользовался репутацией отличного полководца, что и доказал на деле. Эмилий Павел начал с того, что навел порядок в армии и оттеснил македонян с рубежа Эльпия к Пидне. 22 июня 168 г.[214] у этого города произошло сражение, положившее конец македонские притязаниям.

Войско Эмилия Павла — два легиона плюс союзники — насчитывало до 26 000 человек. У македонян было около 40 000 человек, вдобавок они имели превосходство в коннице, а ровная местность — равнина, по которой протекала разделявшая противников река, — благоприятствовала фаланге. Именно фаланга начала сражение и опрокинула передовые части римлян, после чего обрушилась на легионы, которые не выдержали натиска и отступили к холмам, где стоял лагерь. На возвышенности фаланга потеряла строй, чем не замедлил воспользоваться Эмилий Павел: он, по сообщению Полибия, приказал манипулам первой и второй линии вклиниваться в образовавшиеся разрывы, а манипулам третьей линии — окружать фалангу с флангов и с тыла. Поскольку македонская конница не принимала участия в битве (почему — объяснить невозможно), фаланга была обречена.

Две трети македонской пехоты — 20 000 человек — легло на поле боя, 11 000 были взяты в плен. Конница во главе с царем бежала. Потери римлян, по выражению Ливия, были до смешного малы. Эмилию Павлу понадобилось всего две недели с прибытия в армию, чтобы сокрушительной победой завершить четырехлетнюю войну.

Персей бежал с казной на остров Самофракия, но, после того как убедился в невозможности переправиться в безопасное место, сдался консулу. Его отправили в Рим[215], где к нему вскоре присоединился Генфий — иллирийский царек, побежденный претором Луцием Аницием. Вдвоем эти цари прошли перед римскими гражданами в триумфе Эмилия Павла.


Провинции Римской империи.

Постановление сената, подытожившее Третью Македонскую войну, гласило, что отныне царская власть в Македонии упраздняется, а страна делится на четыре области, организованных по образу и подобию греческих союзов, то есть со своими выборными должностными лицами каждая: амфиполийскую на востоке, фессалоникийскую (включая Халкиду), пеллайскую на границе Фессалии и пелагонийскую в центральной Македонии. Между жителями этих областей запрещались браки, также запрещалось менять место жительства и перебираться из одной области в другую. Царские чиновники с взрослыми сыновьями должны были переселиться в Италию. Рудники закрывались[216], возбранялось ввозить соль и вывозить строевой лес; поземельный царский налог отменили, однако каждая область обязалась выплачивать Риму половину этого налога в размере 100 талантов ежегодно. Крепость Деметриаду срыли, македонян заставили выдать оружие, причем медные щиты отослали в Рим, а все остальное сожгли. Из всей македонской армии оставили только малочисленную пограничную стражу на севере, на границе с дарданами.

Схожая участь постигла и Иллирию, которую разделили на три области. Фракиец Котис, союзник Персея получил прощение — вероятно, потому, что в нем и его племени видели заслон против потенциальной угрозы Эвмена, тем паче что последний, искавший, по слухам, сепаратного мира с Персеем, уже не пользовался прежним доверием сената. Досталось и родосцам, столь неосмотрительно предложившим посреднические услуги в заключении мира: у них отобрали владения на материке, а вскоре совершенно подорвали родосскую торговлю, объявив свободной торговой территорией остров Делос[217]. В материковой Греции Эмилий Павел разграбил эпирские города, карая поддерживавших Персея молоссов; затем по всей Элладе прокатилась волна антимакедонских судебных процессов, всех сколько-нибудь «подозрительных», с точки зрения римлян, отравляли на дознание в Вечный Город.

Македонская империя — первая империя в современном толковании этого слова — канула в небытие.

«… о, тяжелоПожатье каменной его десницы!»

Эти пушкинские строки — самый, пожалуй, подходящий эпиграф к существованию Македонии после 168 г. Лишенное стержня царской власти, поделенное на четыре независимые области, государство никак не могло установить хотя бы подобие порядка. Не помогали и сенатские комиссии, наезжавшие из Рима с завидной регулярностью. Хаос, естественно, порождал тоску по былым временам и «добрым царям». Поэтому неудивительно, что в 151 г. в Македонии объявился человек, удивительно похожий на Персея и впоследствии прозванный Лже-Филиппом. Он выдавал себя за Филиппа, сына Персея и сирийской царевны Лаодики[218], и требовал от своего дяди, сирийского царя Деметрия Сотера, восстановить его на македонском престоле. Чтобы избавиться от докучливого «племянника», Деметрий под стражей отправил его в Рим. Сенат отослал Лже-Филиппа в некий италийский город на побережье, откуда претендент бежал в Милет, снова был арестован и снова отпущен, после чего перебрался во Фракию, где его наконец-то признали сыном Персея. Во главе армии фракийцев Лже-Филипп вторгся в Македонию, разгромил ополчение, отменил все постановления 168 г. и двинулся на Фессалию, где разгромил римский легион, посланный ему навстречу.

Только теперь сенат осознал всю серьезность положения и отправил в Македонию два легиона под командованием консула Квинта Цецилия Метелла. Римлянам помогла ошибка Лже-Филиппа, разделившего свою армию на две части — в Македонии и в Фессалии. Эти части были разбиты по отдельности, претендент бежал во Фракию, где был схвачен и выдан Метеллу.

Это случилось в 148 г., и в том же году Цецилий Метелл по приказанию сената завершил присоединение Македонии к Pax Romana — он преобразовал государство в римскую провинцию, в состав которой вошли все четыре области, эпирские территории, ионийские острова и гавани Аполлония и Эпидамн. Кроме того, римский наместник в Македонии стал надзирать и за Грецией.

В 142 г. Македония восстала в последний раз — другой мнимый сын Персея, Александр, собрал вокруг себя до 16 000 человек, но был наголову разбит квестором Луцием Тремеллием. С этого момента вся последующая история Македонии есть история Рима.

Шахматное понятие «гамбит» означает такое начало партии, при которой одна сторона жертвует фигуру, чтобы получить тактическое преимущество. В шахматной партии, которую разыгрывала Македония, она сама была одновременно игроком и жертвой. И без этой жертвы, отделенной от нас двумя тысячелетиями, современный мир не был бы таким, каким мы его знаем.

Жизнь наша непостижима; среди ее превратностейБредем, надежного нигде не видя признакаПолнится сердце мечтами, но смертному неведомо,Куда несет его грядущее.Часто удаче навстречу злой вихрь свирепствует,И бог в беде и горе правит всем…Гермолох[219].

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.234. Запросов К БД/Cache: 0 / 0