Главная / Библиотека / Войны античного мира: Македонский гамбит. /
/ Глава I Филиппики: Македония входит в историю

Глав: 15 | Статей: 19
Оглавление
Перед вами увлекательная книга, посвященная военной истории первой из империй Старого Света — Македонской.

Царь Филипп превратил Македонию в мощнейшее государство Греции, а походы его сына Александра привели к расширению границ греческого мира вплоть до Индии и обернулись возникновением синкретической «западно-восточной» цивилизации — эллинизма. И всю свою недолгую жизнь Александр разыгрывал рискованный гамбит с Ойкуменой, мечтая осуществить божественную идею — соединить все народы мира, возведя их в единый общечеловеческий стандарт. «Македонский гамбит» считается одним из наиболее выдающихся образцов военной стратегии.

Книга снабжена иллюстрациями, картами и подробными приложениями. Она будет интересна всем любителям военной истории.

Глава I Филиппики: Македония входит в историю

Глава I

Филиппики: Македония входит в историю

Ежели мне самому избрать вы друга велите,Как я любимца богов, Одиссея героя забуду?Сердце его, как ничье, предприимчиво; дух благородныйТверд и в трудах, и в бедах; и любим он Палладой Афиной!Если сопутник он мой, из огня мы горящего обаК вам возвратимся: так в нем обилен на вымыслы разум.Гомер. «Илиада»[3].

Локус: Балканский полуостров.

Время: 359–336 гг. до н. э.

В 359 году до н. э. произошло событие, которому суждено было изменить ход мировой истории. Царь Пердикка III погиб в сражении, и вместо него македонский престол от имени наследника, малолетнего Аминты, решением войскового собрания занял брат Пердикки, двадцатитрехлетний Филипп.

Со стороны это событие выглядело вполне рядовым: дела в полуварварской области на периферии эллинского мира нисколько не интересовали погрязших в высокомерии эллинов, не говоря уже о втянутых в кровавые междоусобицы персах[4]. Разве что Афины с Фивами предприняли не слишком убедительные попытки посадить на македонский трон своего ставленника — чтобы иметь рядом с колониями на побережье предсказуемого правителя. А ближайшие соседи Македонии — иллирийцы, фракийцы, жители Фессалии и Эпира — проявили интерес лишь постольку, поскольку им представилась возможность захватить чужую территорию и расширить собственные границы. Иллирийцы, в битве с которыми и погиб Пердикка, завладели горными районами и продвигались к побережью; фракийцы наступали от Дуная; с севера приближались пеоны и агриане.

Казалось, еще немного — и само название «Македония» навсегда исчезнет с карт Ойкумены. Но случилось неожиданное: новый правитель сумел остановить нашествие — вождей фракийцев он подкупил богатыми подарками, а пеонов и иллирийцев разбил в бою и принудил к покорности, имея при этом всего 10 000 пехоты и 600 всадников. Освободив горные области Македонии, Филипп упразднил их автономию, причинявшую столько хлопот македонцам в недалеком прошлом; далее он — через свадьбу с эпирской царевной Олимпиадой — фактически подчинил Эпир, покорил агриан, выступил против фракийцев и присоединил к Македонии их земли вплоть до реки Нест, а затем распространил свою власть на восток и присовокупил к своим владениям богатейшие золотые рудники в Балканских горах[5]. Иными словами, всего за несколько лет Македония стараниями Филиппа превратилась из захудалого порубежья в твердо стоящее на ногах государство, в реальную силу, которая вдобавок претендовала на господство на Балканском полуострове.


Македония до Филиппа.

До поры Филипп не обнаруживал своих истинных намерений и не вступал в открытую конфронтацию с прежними владыками Греции — Афинами, Спартой и Фивами. Лишь когда ему удалось обеспечить крепкий тыл (помимо западной Фракии, Эпира, Иллирии и Пеонии в состав Македонского царства вошла и Фессалия) — на основе личной унии: фессалийцы избрали Филиппа пожизненным тагом, он обратился против Афин, точнее, против афинских колоний, преграждавших Македонии выход к побережью Эгейского моря. Применяя то военную силу, то хитрость, щедро раздавая золото, Филипп захватил прибрежные города прежде, чем Афины спохватились и успели начать войну. Часть городов полуострова Халкидика были разрушены, другие полисы, из которых стратегически важнее всего был торговый город Амфиполь на реке Стримон, сдались; Македония стала морской державой.

К тому времени, когда это произошло (около 350 года), Филипп уже обрел царский титул: то самое войсковое собрание, которое когда-то провозгласило его опекуном Аминты, передало ему царскую власть де-юре.

Захват македонянами Амфиполя, по выражению И. Дройзена, «открыл Афинам глаза»: у них появился новый, весьма опасный соперник, который явно стремился заполнить «вакуум власти» в греческом мире.


Эпаминонд.

Это вакуум возник вскоре после Пелопоннесской войны (431–404 гг. до н. э.), обескровившей и истощившей обе противоборствовавшие стороны — и Афины, и Спарту. Номинальной победительницей в войне оказалась Спарта, которая заручилась поддержкой персидского царя[6], однако ее гегемония была далеко не прочной: восстания против спартанского владычества следовали одно за другим, а с приходом к власти в Фивах Пелопида и Эпаминонда череда восстаний переросла в войну. Эпаминонд победил спартанцев в битве при Левктрах (371), четырежды вторгался в Пелопоннес, осаждал Спарту, основывал города, которые должны были служить форпостами фиванского влияния в Пелопоннесе; в 362 году состоялась битва при Мантинее, и спартанцы (к которым, как ни удивительно, присоединились афиняне — по принципу «против кого дружим?») снова были разгромлены, но в этой битве Эпаминонд получил смертельное ранение, поэтому фиванцы отступили. Смерть Эпаминонда положила предел кратковременному фиванскому господству над Грецией, оскудевшая казна Афин не позволяла великой талассократии вновь встать во главе эллинов, Спарта же, понесшая значительные потери, вынужденно вернулась к былой политике самоизоляции. Центр политической активности постепенно смещался на север.


Построение войск в сражении при Левктрах.

Там, на севере, в Фессалии, Македонии и окрестных землях, сохранился нерастраченным пассионарный заряд. Эллинская же культура уже успела израсходовать ту его часть, что была отведена ей, — в распрях между полисами и внутри полисов, в повальной колонизации (VIII–VI вв. до н. э.), которая привела к оттоку из городов-государств наиболее деятельной части населения, наконец, в растянувшемся на пятьдесят лет противостоянии с Персией[7]. Северные же области, благодаря патриархальному укладу жизни, родоплеменной стратификации общества и, как следствие, отсутствию полисов, сберегли этот заряд, чтобы «выстрелить», когда придет срок. Невольно возникает ощущение, что они сознательно не вмешивались в греческие дела, дабы не растратить попусту драгоценной «жизненной энергии» (пассионарный взрыв, который привел к вторжению в Грецию с севера Балканского полуострова ахейских, эолийских и ионийских племен и вытеснению ими неиндоевропейских автохтонов, произошел около 1900 г. до н. э.; с XII в. до н. э. эти племена постепенно вытеснялись дорийцами, которые тоже шли с севера, — между прочим, как раз к дорийцам восходит «генеалогия» македонян и их соседей). Разумеется, ни о какой сознательности тут говорить не приходится: патриархальное общество расходует пассионарность разве что на мелкие пограничные стычки, и лишь когда сменяется уклад — когда система усложняется настолько, что переходит на новый уровень взаимодействия, либо когда ее, случайно или преднамеренно, усложняют извне («индуцированная цивилизация»), — пассионарность обретает пространство для выплеска.

Предшественником Филиппа в попытках возглавить Элладу был фессалийский тиран Ясон Ферский, который сумел подчинить себе Среднюю Грецию и, как гласит предание, замышлял поход в Персию, но в 370 году до н. э. был убит заговорщиками. Что касается собственно македонских правителей, им было достаточно того, что их признают эллинами: так, Александр I Филэллин добился права участвовать в Олимпийских играх (он доказал коллегии жрецов, что правящая династия Аргеадов основана выходцами из Аргоса), а царь Архелай созывал к своему двору в Пелле греческих поэтов, художников и ваятелей — известно, что при дворе Архелая жили поэт Херил, трагики Агафон и Еврипид. Филипп же не собирался довольствоваться подобной «малостью»: воспитанный на греческих традициях и греческой культуре, он не мог спокойно наблюдать за тем, как хиреет Эллада, — тем более что ему — и он это вполне сознавал — хватало желания, решимости и сил навести порядок среди увлеченных политическими дрязгами греков. Причем «миссия Македонии» по спасению Эллады, как ее понимал Филипп, заключалась вовсе не в установлении тирании на южной оконечности Балканского полуострова; нет, речь шла о добровольном подчинении полисов — с сохранением автономии — единому владыке, который избавит греков от язв полисной демократии.

Однако на пути Филиппа встали Афины. Яростный патриотизм оратора Демосфена, поборника полисного устройства, с первых своих публичных выступлений обличавшего «тиранические замашки» царя Македонии, побудил афинян к решительным действиям. Демосфен упрекал своих соотечественников в беспечности, которая грозит обернуться катастрофой: «Куда бы он [Филипп. — К.К.]ни пошел, вы бегаете вслед за ним туда и сюда и даете ему начальствовать над вами, но сами не нашли никакого полезного решения относительно войны и до событий вы не предвидите ничего, пока не узнаете, что дело или уже совершилось или совершается… Мне, граждане афинские, представляется, точно кто-то из богов, чувствуя стыд за наше государство от того, что у нас делается, заразил Филиппа этой страстью к такой неугомонной деятельности. Действительно, если бы он, владея тем, что уже подчинил себе и взял раньше, на этом хотел успокоиться и более не предпринимал ничего, тогда некоторые из вас я думаю, вполне удовлетворились бы этим, хотят этим самым мы на весь народ навлекли бы стыд, обвинение в трусости и вообще величайший позор. Но при теперешних условиях, когда он все время что-нибудь затевает и стремится к новым захватам, этим самым он, может быть, вызовет вас к деятельности, если только вы не потеряли окончательно веру в себя… Я со своей стороны думаю, граждане афинские, клянусь богами, что он опьянен величиною своих успехов. Что он мысленно гадает даже во сне о многих подобных же успехах, так как не видит никого, кто мог бы его остановить, и притом еще увлечен своими удачами; но, конечно, он, клянусь Зевсом, предпочитает действовать вовсе не так, чтобы самые недальновидные между нами знали, что собирается он делать… Лучше оставим эти разговоры и будем знать одно: этот человек — наш враг, он стремит я отнять у нас наше достояние и с давних пор наносит вред всегда, когда мы в каком-нибудь деле рассчитывали на чью-то помощь со стороны. Все это оказывается направленным против нас; все дальнейшее зависит от нас самих и, если теперь мы не захотим воевать с ним там [на побережье Халкидики. — К.К.], то, пожалуй, будем вынуждены воевать с ним здесь [в Аттике. — К.К.]…»

На словах война Афин с Филиппом велась с 357 года, то есть с захвата последним Амфиполя, — но именно на словах, поскольку интересы афинян в ту пору куда больше затрагивала «Союзническая война» против отделившихся островов Хиос и Родос и города Византия (357–355). Вдобавок, в 355 году началась Священная война против фокейцев, которые захватили святилище Аполлона в Дельфах и завладели храмовой сокровищницей; эта война между фокейцами, с одной стороны, и фиванцами при поддержке локров и жителей Фессалии — с другой, продолжалась почти десять лет, до 346 года, и затронула не только непосредственных участников, но и многие другие полисы, в том числе и Афины. Филипп между тем, пользуясь моментом, покорял Халкидику; когда же аристократы Фессалии обратились к нему за помощью (отряд фокейцев, поддерживаемых Спартой, вторгся на фессалийскую территорию), — он охотно откликнулся на призыв — и в первом сражении с фокейцами потерпел поражение. Впрочем, во второй битве фокейцы были разбиты наголову (352), и Филипп уже собирался через Фермопильский проход выйти в Среднюю Грецию, но афиняне, выслав к Фермопилам свой флот с пехотой на борту, не пустили македонского владыку в «эллинские пределы». По большому счету, это было первое «очное» столкновение Афин с Македонией.

Дельфы.

В Элладе, несмотря на беспрерывные политические раздоры, существовало несколько центров «общегреческого притяжения», священных для уроженца любой области. Святилище Зевса в Олимпии (Элида), святилище Аполлона на острове Делос, святилище Посейдона на Истмийском перешейке — но главным и древнейшим из них было святилище Аполлона в Дельфах. Согласно мифу, это святилище находилось на том самом месте, где Аполлон сразил змея Пифона, преследовавшего его мать.

При каждом из святилищ со временем образовалась амфиктиония (др. греч. от ?? ??????????) — религиозный союз соседних племен, сообща почитавших какое-либо божество. Члены амфиктионий совершали общие жертвоприношения, защищали храм «своего» божества от врагов, карали святотатцев; постепенно амфиктионии приобрели влияние и на политические дела — благодаря тому, что на собраниях амфиктионов, помимо «вопросов культа», нередко обсуждались и житейские неурядицы, в частности взаимные претензии соседей[8].

Дельфийская амфиктиония (точнее, фермопильско-дельфийская, основанная в 1522 г. до н. э., еще до плавания аргонавтов, похода Семерых против Фив и Троянской войны, в Фермопилах и позднее объединенная с Дельфийским союзом) насчитывала 12 племен: фессалийцы, беотийцы, дорийцы (Пелопоннес), ионийцы (Афины и Эвбея), перребы, магнеты, локрийцы, этейцы, фтиоты, дельфийцы, допопы и фокейцы. При сопоставлении перечня племен и карты Греции становится ясно, что Дельфийская амфиктиония распространяла свою религиозную власть практически на всю Элладу.

В политическую историю Греции эта амфиктиония впервые вошла в связи с Первой священной войной (иначе Крисейской, около 590 г. до н. э.), когда союзные племена победили жителей города Криса; в честь победы, начиная с 590 года стали раз в четыре года проводить в Дельфах Пифийские игры. Вторая священная война, на сей раз между дельфийцами и фокейцами, произошла в 448 году; Плутарх говорит, описывая ход этой войны: «Когда спартанцы во время похода в Дельфы передали дельфийцам храм, находившийся во владениях фокейцев, Перикл тотчас же пошел туда с войском и опять ввел фокейцев. Когда спартанцы получили от дельфийцев право вопрошать оракул вне очереди… то Перикл добился такого же преимущества для афинян». Из слов «доброго Плутарха» (С. Аверинцев) следует, что политика с годами обретала в амфиктионии все больший вес, что религиозные мотивы превращались в политические приемы и использовались в политических целях.

Филипп Македонский перевел политические действия амфиктионии в геополитическую плоскость. Решение амфиктионов обратиться к Филиппу за помощью в Третьей священной войне против все тех же фокейцев (355–346) фактически включило Элладу в «сферу жизненных интересов» Македонии, и Филипп не преминул воспользоваться открывшимися перед ним возможностями. А Четвертая священная война (339), когда амфиктионы вновь призвали македонского царя, завершилась вторжением Филиппова войска в сердце Греции.

Относительная неудача заставила Филиппа вновь обратиться к непрямым действиям (в терминологии Б. Лиддел Гарта). Ловкие дипломатические ходы и политика «звонкой монеты» (Ф. Шахермайр)[9], принесли союз с Олинфом — главным городом Халкидики; одновременно македонский флот начал действовать на афинских коммуникациях в районе Геллеспонта, напал на афинские колонии на островах Лемнос и Имброс и даже захватил одну из священных триер у северо-восточного побережья Аттики[10]. Пока же афиняне в народном собрании спорили, каким образом отреагировать на эти события, Филипп расторг союз с Олинфом и начал боевые действия против последнего независимого полиса Халкидики. Олинф поспешил заключить договор с Афинами, и афиняне несколько раз посылали помощь: 30 триер с 2000 наемных пехотинцев, затем 18 триер с 4000 пехоты и 150 всадниками и, наконец, 17 кораблей с 2000 афинских пехотинцев и 300 всадниками; при этом в самом городе насчитывалось до 10 000 гоплитов и 1000 всадников. Но помощь оказалась напрасной — весной 348 года Филипп подступил к стенам Олинфа и заявил жителям, как сообщает Демосфен, что «либо им не жить в Олинфе, либо ему самому в Македонии». Олинфяне снова воззвали к Афинам, и те отправили на подмогу четвертый отряд; однако вмешалась погода — встречные ветры задержали экспедицию. Тем временем Филипп добился своего — не штурмом, а деньгами: подкупленные им афиняне Евфикрат и Ласфен, командиры конницы в Олинфе, обеспечили изгнание из Олинфа одного из самых деятельных противников Филиппа — Аполлонида, затем предали в руки македонянам свои отряды общей численностью в 500 всадников, а осенью 348 года они сумели открыть городские ворота. Македоняне ворвались в Олинф и разрушили город до основания, а жителей продали в рабство (афинян, взятых в плен в Олинфе, Филипп отпустил без выкупа, тем самым в очередной раз усыпив бдительность Афин).

Стратегия непрямых действий продолжала приносить плоды. В 346 году до н. э. Македония и Афины заключили, по инициативе Филиппа, Филократов мир (по имени главы афинского посольства к Филиппу). Уговорами и подкупом Филипп привлек на свою сторону некоторых членов посольства, и в итоге условия мира оказались следующими: все остаются при тех владениях, которые имеют сейчас, мир распространяется на союзников сторон, а между Афинами и Македонией заключается союз. Это перемирие развязало Филиппу руки, позволило ему окончательно утвердить свою власть над Фракией, победив непокорного царя Керсоблепта, и подготовиться к вторжению в Грецию (Афины же настолько обрадовались миру, что полностью разоружили ополчение и распустили наемников). В том же 346 году македонская армия прошла Фермопилы и ворвалась в Фокиду; совет дельфийских амфиктионов исключил из своего числа фокейцев, отдал их голос (плюс еще один) Филиппу и повелел наказать жителей Фокиды за их святотатство, которое некогда послужило поводом к началу упоминавшейся выше Священной войны. Поручение было выполнено незамедлительно: Фокида осталась лежать в руинах, уцелевших жителей расселили по деревням и наложили на них контрибуцию в возмещение разграбленных храмовых сокровищ; Диодор исчисляет сумму контрибуции в 10 000 талантов.

Теперь перед Филиппом открылась прямая дорога к «сердцу Эллады» — через Беотию в Аттику. Однако он вновь предпочел идти окольным путем. Пока афиняне в панике изыскивали возможность спешно собрать войско, Филипп заключил союз с Фивами и разослал посольства по городам Пелопоннеса, призывая объявить войну Спарте и Афинам. Почти везде на его призывы откликнулись местные аристократы (забегая вперед: Филипп, как правило, устанавливал в покоренных полисах олигархическое правление, тогда как его сын Александр, «освобождая» греческие полисы Малой Азии, опирался на демократов): Аркадия, Аргос, Мессена, Сикион, Элида примкнули к македонянам, во владение Филиппа перешел и знаменитый Олимпийский храм. Из влиятельных полисов предложения Филиппа отверг только Коринф, заключивший союз с Афинами. Продолжая готовиться к решающему удару, Филипп неоднократно присылал в Афины своих послов с жалобами на недоверие афинян и даже предложил — в знак своей доброй воли — пересмотреть условия Филократова мира (это предложение было не чем иным, как способом потянуть время — обмен посольствами не привел, да и не мог привести, к сколько-нибудь положительному результату, ибо Филипп предлагал пересмотр договора на заведомо неприемлемых для противника условиях). Тем не менее, афиняне вновь попались на удочку Филипповой дипломатии и, в который уже раз, за накалом внутренней политической борьбы позабыли предупреждение Демосфена о необходимости предугадывать шаги Филиппа. Так, они допустили высадку македонян в Херсонесе Фракийском и захват Кардии — крупнейшего города полуострова, в результате чего оказались под угрозой торговые коммуникации, по которым шло снабжение Афин хлебом.


Карта Греции с походами Филиппа.

Впрочем, в 341 г. до н. э. Демосфен встал во главе афинян (его назначили «заведующим флотом»), и под его руководством город начал активно готовиться к войне. Был принят закон о триерархии, который упорядочивал постройку военных кораблей и перекладывал общественные повинности на зажиточных горожан. Города Эвбеи — острова у западного побережья Греции — свергли (при помощи афинского «экспедиционного корпуса» под командованием Фокиона) тиранию и вступили в союз с Афинами (эвбейские тираны были ставленниками Филиппа, который завладел островом в 349 г.). Демосфен также предпринял попытку организации панэллинского союза, сам объехал юрода Пелопоннеса, восстановил дружественные отношения с Хиосом и Родосом, даже говорил о возможной помощи Персии: «Так, я нередко вижу, как кто-нибудь, с одной стороны, высказывает опасения против лица, находящегося в Сузах или Экбатанах [персидского царя. — К.К.], и утверждает, будто оно враждебно относится к нашему государству, хоть оно и прежде помогло нам поправить дела государства, да и теперь предлагало (если же вы вместо того, чтобы принять предложение, отвергли его, в этом не его вина), а с другой стороны, тот же человек говорит совершенно в ином духе про грабителя греков, растущего вот так близко, у самых наших ворот в середине Греции» («Четвертая речь против Филиппа»). Когда же Филипп год спустя осадил Византий и Перинф на побережье Пропонтиды, афиняне послали осажденным подмогу, и македоняне вынуждены были отступить; скорее всего, это отступление было тактической уловкой — Филиппу требовался формальный повод, чтобы начать полномасштабную войну против Афин, и после столкновений под Византией он этот повод получил.

Послы македонского царя доставили в Афины письмо, в котором Филипп требовал отказа Афин от вмешательства «во внутренние дела Македонии» под угрозой объявления войны. Демосфен выступил в народном собрании с речью, в которой доказывал, что угроза Филиппа лишена смысла, так как война идет уже давно. Собрание постановило разбить плиту, на которой был записан договор о мире с Македонией, и начать войну с Филиппом.

Однако афинянам требовалось время, чтобы набрать войско; у Филиппа же все было подготовлено заранее. В 339 году он снова прошел через Фермопилы и вторгся в многострадальную Фокиду — под тем предлогом, что совет амфиктионов поручил ему покарать жителей локрийского города Амфисса, захвативших участок «священной земли» и напавших на членов совета. Вместо того чтобы идти в Локриду, Филипп захватил крепость Элатею на границе с Беотией: эта крепость господствовала над дорогами, ведущими к Фивам и Афинам. После этого он предложил Фивам заключить с ним союз против Афин и пообещал часть военной добычи; если же Фивы не желают союза, гласило предложение, царь Филипп требует, чтобы они обеспечили его армии беспрепятственный проход через Беотию.

Обеспокоенные афиняне, по настоянию все того же Демосфена, решили забыть о прежних разногласиях с Фивами и отправили к фиванцам посольство с обещанием помощи и призывом к союзу; во главе посольства стоял, разумеется, Демосфен. Его речь оказалась убедительнее доводов, которые приводили посланцы Филиппа, и Фивы присоединились к Афинам (в награду за это Демосфену был присужден золотой венок). К зиме 338 года в Фивах собралось до 30 000 человек пехоты и около 2000 всадников — в это число входили фиванские «священный отряд» и ополчение, 10 000 афинских наемников, отряды из других союзных городов и наемники из Коринфа. Зима прошла за переговорами и мелкими стычками, в которых успех сопутствовал союзникам. Весной Филипп подстроил так, чтобы в руки врагов попало письмо, в котором говорилось о его возвращении во Фракию, а сам форсированным маршем пересек Фокиду и вышел к Навпакту на побережье Коринфского залива — в тыл войску союзников, заставив последних отступить от перевала, через который шла дорога к Фивам и который они охраняли. Затем македоняне сами вышли к перевалу (хотя их ждали в холмистой местности на восток от Амфиссы) и оттуда свернули на юг, к Херонее. Этими маневрами Филипп окончательно запутал союзников, которые уверились в том, что македонский царь боится сражения и потому всячески избегает прямого контакта. Но решающее сражение, которое состоялось под Херонеей 7 метагиптиона, то есть либо 2 августа, либо 1 сентября 338 года[11], показало, что они, мягко говоря, заблуждались.


Битва при Херонее.

Силы сторон были приблизительно равны. Филипп использовал тактическую уловку: мнимым отступлением он выманил союзников с высот на равнину, а затем послал в бой конницу правого фланга, которым командовал его сын, восемнадцатилетний Александр. (Современные исторгши, прежде всего отечественные, упорно считают, что царский сын командовал левым флангом армии Филиппа. Очевидно, они исходят из того, что Филипп как ученик Эпаминонда должен был «скопировать» фиванскую тактику, которая заключалась в максимальном усилении левого фланга. Но Филипп действовал в русле традиции, усилив по спартанскому обычаю правый фланг, которым и командовал Александр. Именно с правого фланга Александр обрушился на левый фланг союзного войска, где стоял «священный отряд»). Конница прорвала строй союзной пехоты, после чего началось избиение: «священный отряд» фиванцев погиб полностью, афиняне потеряли не менее тысячи человек, еще 2000 попали в плен, уцелевшие наемники бежали[12]. Отныне судьба Греции была в руках Филиппа[13].

Македонская армия при Филиппе.

До Филиппа армии у Македонии не было. Была конная царская дружина, и было пешее ополчение, созывавшееся в случае войны. Македонская конница несколько раз проявила себя в Пелопоннесскую войну, ее даже признавали сильнейшей в Греции; ополчение же лавров себе не снискало, несмотря на то, что переняло греческое построение фалангой. Только Филиппу удалось создать то, без чего никогда не состоялось бы возвышение Македонии, — регулярную армию (и благодаря фракийским золотым рудникам у него хватало средств на содержание этой армии).

В юности Филипп оказался в числе заложников, выданных Македонией Фивам в знак признания их главенства, и три года провел при Эпаминонде, благодаря чему имел возможность воочию наблюдать и анализировать фиванскую военную реформу и ее плоды[14]. По возвращении в Македонию он стал кем-то вроде военного советника при тогдашнем царе Пердикке III, а после того как взошел на престол, затеял масштабные преобразования в македонском войске.

Сначала Филипп реформировал пехоту, причем реформа затронула как форму, так и содержание. Прежде всего, он перевел пехоту на профессиональную основу — солдаты стали получать денежное довольствие, отказавшись при этом от прежних занятий; «в нагрузку» в пехотных подразделениях ввели суровую дисциплину, постоянные упражнения и походы с полной выкладкой. Кроме того, Филипп разделил пехоту на легкую, среднюю и тяжелую и не на словах, а на деле ввел для последней боевое построение фалангой.

Новая македонская фаланга, как ее описывают Арриан и Асклепиодот, имела численность в 16 384 человек, которые выстраивались в 1024 шеренги по 16 воинов глубиной[15]. Основной единицей фаланги являлся декас (десяток) во главе с декадархом; реальное число воинов в декасе равнялось 16. Шестнадцать декасов составляли синтагму (у Арриана — лох), которая впоследствии стала базовой боевой единицей в армиях диадохов. Шесть синтагм образовывали таксис — это греческое слово нередко переводят как «полк». Таким образом, в таксисе насчитывалось 1536 человек. Таксисы собирались по территориальному признаку.

Фалангу вооружили длинными копьями — сариссами, длина которых, как говорит Полибий, была от 6 до 7 метров. Весила сарисса от 6,5 до 8 кг, то есть одной рукой ее было фактически не удержать. Вооружение дополняли дротики, короткие мечи и круглые щиты-асписы, сквозь петли которых солдаты просовывали левую руку и брались за копье. При атаке первые пять рядов фаланги опускали сариссы параллельно земле (расстояние между наконечниками копий каждого ряда составляло около 90 см), остальные одиннадцать рядов поднимали копья в воздух, чтобы отражать метательные снаряды противника.

Тяжелой пехоте, или фалангитам, дали имя пэдзэтайров («пеших друзей»). Среднюю назвали гипаспистами — щитоносцами; это подразделение, как выражался Белый Рыцарь в кэрролловской «Алисе», было «собственным изобретением» македонян. Гипасписты были вооружены как греческие гоплиты — копьями и аргивскими щитами. В бою они действовали рядом с фалангой, как правило — между фалангой и конницей, на ударном правом фланге. Каждый отряд гипаспистов насчитывал 1000 человек и назывался хилиархией, то есть «тысячей». Первую хилиархию — агему — составляли царские телохранители.

Легкую пехоту, подобно фаланге, позаимствовали у греков. Речь о пельтастах (от греч. «пельта» — легкий плетеный щит), или дротометателях, которые в сражении выбегали перед фалангой, бросали в противника дротики и мгновенно отступали. Так повторялось, пока фаланга не сходилась с врагом. Позднее к македонским пельтастам присоединились агриане — вооруженные пращами горцы из Северной Македонии.

Конницу («конница есть масса отдельных всадников», говорил Дельбрюк) также разделили на тяжелую и легкую и превратили в кавалерию, то есть образовали отряды определенной численности. По словам того же Дельбрюка, «первая кавалерия была создана македонянами». Основу тяжелой македонской кавалерии составляли гетайры, разделенные на восемь ил, которые, как и таксисы, формировались по территориальному признаку. Из этих восьми ил семь насчитывали по 200–210 человек, а восьмая, она же царская ила, — ровно 300. Атаковали гетайры клином: во главе строя командир — иларх, во втором ряду два всадника, в третьем — три, и так далее. Прорвавшись сквозь вражеский строй, ила обычно разворачивалась и нападала на фланг противника. Гетайры были вооружены сариссами, удар которыми наносили или сверху, или от пояса;«пробивная сила» такого удара была весьма велика, что позволяло использовать тяжелую конницу даже против фаланги.

В задачу легкой конницы, которую называли продромой и которая была вооружена дротиками, входила разведка, зачастую — разведка боем.


Воины Александра Македонского. Реконструкция М.В. Горелика по археологическим находкам, памятникам изобразительного искусства и описаниям Арриана и Курция Руфа: 1 — македонский гоплит; 2 — македонский гетайр; 3 — греческий гоплит; 4 — греческий пелтаст; 5 — греческий лучник; 6 — фессалийский всадник; 7 — фракийский пелтаст; 8 — фракийский всадник.

Еще одним нововведением было решительное сокращение размеров обоза, следующего за армией, и уменьшение числа обозных. Филипп запретил пехотинцам использовать колесный транспорт; на десять солдат полагался всего один носильщик — для переноски веревок и ручных мельниц для зерна. Все остальное снаряжение, доспехи и припасы на тридцать дней каждый пехотинец должен был нести на себе. Всадникам разрешили иметь по одному конюху на человека.

И последнее — last but not the least, как говорят англичане. Филипп начал широко использовать технику — тараны, катапульты, баллисты, осадные башни и пр. Он привлек в Македонию сицилийских и фессалийских изобретателей, прославленных своими познаниями в военной технике. Вдобавок, с его легкой руки в македонском войске появилась разведка; у греков разведки как таковой практически не существовало, из-за чего враждующие стороны частенько подходили друг к другу незамеченными. Македонцы же активно (пусть и не всегда удачно — примером чему явилось маневрирование перед битвой при Иссе) использовали разведку — и на марше, и перед сражениями.

Иными словами, новая македонская армия представляла собой военную машину, объединяющую три рода войск — пехоту, кавалерию и артиллерию; регулярное применение осадной техники позволяет говорить и о прообразе инженерных войск. Причем эта необычайно сложная для того времени структура отличалась четкой организацией и отличной «проходимостью управляющего сигнала». Неудивительно, что македонская армия так долго не знала поражений.


Эмблемы на македонских щитах.

Со своими главными противниками победитель обошелся по-разному. Фивам было вменено в обязанность вернуть изгнанников, которые должны были образовать новый совет беотархов (этот совет отправил прежних правителей Беотии в изгнание или приговорил к смерти). Беотийский союз прекратил свое существование, города получили самостоятельность — и вместе с нею олигархическое правление; были восстановлены городские общины Платей, Орхомена и Феспий; область Оропа, захваченную фиванцами у афинян двадцать лет назад, вернули Афинам; македонский гарнизон занял Кадмею — фиванский акрополь. Еще фиванцы потеряли представительство в совете амфиктионов. Что же касается Афин, для них условия оказались значительно легче, чем можно было ожидать. Город сохранял независимость, флот и основные клерухии (колонии) на Лемносе, Имбросе, Скиросе и Самосе, зато отказывался от притязаний на Херсонес Фракийский; Афинский морской союз[16] распускался, и Афины становились членами панэллинского союза с Филиппом во главе.

Нельзя не обратить внимание на то, сколь милостиво (это, пожалуй, самое точное слово) относился Филипп к Афинам; впоследствии подобное отношение к «городу смутьянов» будет характерно и для Александра. Когда в Афинах узнали об исходе битве при Херонее, город охватила паника: спешно созванное народное собрание постановило перевезти женщин и детей из окрестных поселений внутрь городских стен, многие зажиточные люди, наоборот, покидали город, оратор Гиперид предложил дать свободу рабам, а иноземцам даровать афинское гражданство, «чтобы все в полном единодушии сражались за отечество». Ремесленники не покладая рук чинили стены, другие горожане углубляли крепостные рвы, — нападение Филиппа на город ожидалось в любой момент. Но македонский царь не пошел на Афины. Причина этого, вероятнее всего, заключалась в том, что для всякого эллина Афины были символом Эллады, и покорить их силой означало признать свою принадлежность к варварам (именно варвары-персы захватили и разрушили город в 480–479 гг. до н. э.; спартанцы же, осаждавшие город во время Пелопоннесской войны, ограничились тем, что срыли Длинные стены). А поскольку Филипп, как говорилось выше, считал себя истинным эллином — и подчеркивал это при каждом удобном случае, — самая мысль о захвате Афин должна была казаться ему святотатством: одно дело — воевать с Афинами вне пределов Аттики и совсем другое — штурмовать легендарный город. Так или иначе, Афины почти не пострадали за свое упрямство.

Когда в собрании объявили об условиях мира с Филиппом, город возликовал. Тут же было решено оказать божественные почести Филиппу; самому царю, его сыну Александру и македонским полководцам Пармениону и Антипатру было даровано афинское гражданство, еще постановили воздвигнуть на агоре статую Филиппа-благодетеля. Против Демосфена как главного зачинщика антимакедонских выступлений едва ли не ежедневно возбуждались судебные разбирательства; позднее он так говорил об этом: «И… объединились люди, поставившие себе целью вредить мне, и стали против меня вносить письменные обвинения, требования отчетов… вообще все такого рода меры… Вы, конечно, знаете и помните, что первое время я привлекался к суду ежедневно, и тогда у этих людей не осталось неиспытанным против меня ни одно средство…» («За Ктесифонта о венке»).

А Филипп тем временем пересек Аттику и вступил в пределы Пелопоннеса. Появление македонской армии устрашило все полисы, за исключением Спарты; царь даровал мир Коринфу, Мегаре и другим недавним противникам — при условии, что в ряде городов Пелопоннеса встанут македонские гарнизоны. Кроме того, он определил границы Спарты с Аргосом, Мегалополем, Тегеей и Мессеной, в результате чего важнейшие дороги на полуостров оказались под присмотром тех, кто к спартанцам относился недружелюбно и на кого поэтому Филипп мог в известной степени положиться.

В конце 338 года до н. э. Филипп на правах победителя созвал в Коринфе всегреческий сбор, который был призван определить новое устройство Эллады. В Коринф съехались посольства всех городов-государств, кроме Спарты, которая замкнулась в своих границах, как в коконе. В начале следующего года было объявлено о создании Коринфского союза, в который вошли все эллинские полисы. Греческие города по предложению царя заключили между собой «вечный мир»; договор гарантировал им автономность, запрещал войны и политические перевороты. Филипп поклялся блюсти свободу мореплавания и торговли. Для контроля за соблюдением договора был образован синедрион, куда вошли представители всех полисов и областей; македонский царь правд голоса в синедрионе не имел, хотя мог созывать синедрион в экстренных случаях и вносить предложения. Еще участники сбора заключили симмахию (военное соглашение), по которой Филипп назначался «вечным» гегемоном эллинов[17], то есть главнокомандующим союзными сухопутными и морскими силами. И наконец, отныне греков и македонского царя (Аргеада, то есть эллина по происхождению) объединяла «персональная уния»: никто из греков не должен был выступать против царя или помогать его врагам под угрозой изгнания и конфискации имущества.

Разумеется, де-факто власть синедриона была номинальной, реальная власть находилась в руках Филиппа. По договору Филипп не мог ничего предпринять без одобрения синедриона, но и последний без Филиппа был беспомощен — поскольку являлся лишь законодательным и контролирующим органом, исполнительная же власть принадлежала царю. «Это был брак без права развода» (Ф. Шахермайр). Договор создал не единое национальное государство, а нечто вроде монархической федерации. Иными словами, возникла панэллин кая империя — Балканская, которой в скором времени суждено было — уже восприняв иную структурообразующую идею — стать империей Средиземноморской.

Кроме того, на одном из первых заседаний синедриона — естественно, с подачи Филиппа — было принято решение об объявлении войны персам. Повод долго искать не пришлось — вспомнили об осквернении и разрушении греческих храмов в 480 году, во время персидского вторжения в Элладу. Для Филиппа этот повод был весьма удобен: он лишний раз получал возможность выказать себя эллином и защитником эллинских святынь — тем более что греки и македоняне поклонялись одним и тем же богам.

Попробуем разобраться, что же реально стояло за этим предложением македонского царя — предложением, безусловно поддержанным синедрионом.

Сшитая на живую нитку Балканская империя держалась исключительно на страхе перед македонянами — точнее, перед личностью Филиппа, который своими победами и стараниями противников-ораторов обрел в глазах греков поистине демонические черты: молва приписывала ему и всеведение, и способность появляться одновременно в разных местах, и звериную — «варварскую» — кровожадность. Разумеется, рано или поздно страх должен был пройти, тем более что теперь Филипп представлялся «прирученным зверем», то есть из чужака он, благодаря созданию Коринфского союза, стал для эллинов своим. И Филипп прекрасно понимал: со временем эллины осмелеют настолько, что вновь примутся мутить воду; вдобавок следовало учитывать возможное вмешательство — в первую очередь финансовое — в греческие дела Персии, которая, вполне естественно, не желала усиления своего давнего противника. Требовалось чем-то отвлечь греков от недовольства македонским владычеством, чем-то их занять и поход против Персии представлялся здесь наилучшим вариантом — тем паче, что идеологическое обоснование подобного похода было сформулировано задолго до вторжения Филиппа в Грецию.

О походе на Восток говорили и Горгий, и Аристотель, а главным идеологом новой войны с персами был афинский ритор Исократ. Уже после Анталкидова мира он стал выступать с речами, в которых призывал эллинов сплотиться и отомстить персам. А когда Исократ убедился, что сами эллины не способны объединиться ни при каких условиях, в его речах все чаще начали встречаться рассуждения о «твердой руке», которая соберет Грецию воедино и поведет греков за море. Эту «твердую руку» Исократ искал в спартанце Архидаме, сыне того Агесилая, который воевал с персами, в кипрском тиране Эвагоре и его преемнике Никокле — а нашел в Филиппе Македонском; к каждому из них он обращался с речью, в которой обосновывал необходимость покорения Персии. Великая личность, говорил Исократ, поднимет эллинские города над мелкими раздорами и взаимным недоверием и подвигнет их к достижению общей цели. А цель эта очевидна для всякого: уже скоро пятьдесят лет, как томятся под персидским игом исконно греческие земли в Малой Азии, и освободить их — священный долг эллинов. В 344 году Исократ написал знаменитое «Второе письмо Филиппу», в котором без обиняков предлагал македонскому царю встать во главе греков и объединиться с афинянами для борьбы с Персией (правда, следует признать, что Исократ предупреждал Филиппа — эллины не терпят единовластия, посему для них македонский царь должен оставаться исключительно благодетелем, сумевшим объединить полисы и позвавшим в поход).

Помимо патриотизма Исократом двигали и чисто, практические соображения. В войне против Персии он видел средство «избавить систему от перенапряжения». Дело в том, что многочисленные войны и распри IV столетия до н. э. привели к появлению в Греции огромного числа наемников. Эти люди, не имевшие иных средств к существованию, кроме войны, и зачастую занимавшиеся откровенным разбоем, со временем стали настоящим бичом Эллады[18]. Исократ считал, что наемники (и бедняки, которых он ставил вровень с наемниками) страшны не только для греков, но и для варваров, от них необходимо избавиться, а потому следует отправить их в поход против персов. «Объединенная Эллада выступает походом против исконного врага эллинов — Персии. Счастливая война с Персией откроет простор эллинской предприимчивости и освободит Элладу от массы бедного люда, даст занятие бродячим толпам, кои угрожают самому нашему благополучию» («Панегирик»).

Прагматик Филипп оценил практичность Исократа, тем паче, что и сам столкнулся со схожей проблемой: одним из условий «вечного мира» между полисами был, как упоминалось выше, запрет внутригородских переворотов. А это означало, что люди, по тем или иным причинам изгнанные из своих городов, никогда не смогут вернуться в отечество; раньше они могли рассчитывать, что к власти придут их друзья, а теперь изгнанников лишили всякой надежды. Часть изгнанных примкнула к наемникам, а другая, весьма значительная, часть отдалась под покровительство персидских сатрапов. Избежать подобного «переселения народов» можно было, только предложив изгнанникам новое место жительства — на новой территории. Словом, направление удара напрашивалось само собой…

Вариантов этой terra nova на первый взгляд насчитывалось достаточно, но фактически юго-восточное направление переселения было единственно возможным. На севере македонские и греческие колонисты удерживали территорию, лишь опираясь на основанные Филиппом поселения-крепости; Сицилия была недосягаема — во-первых, на Сицилию настойчиво претендовал Карфаген, захвативший почти весь остров, кроме Сиракуз, а во-вторых, несмотря на минувшие годы, еще не изгладилась память о неудачной экспедиции Никия и Ламаха[19]; на материке города Великой Греции (Южная Италия) находились в состоянии перманентной войны с набиравшим силу Римом. А Малая Азия в данной ситуации представлялась идеальным — и естественным — выбором: расположена, что называется, «под боком» — только переправиться через Геллеспонт; города вытянулись цепочкой вдоль западного и северо-западного побережий, то есть имеется обширное пространство для освоения и климатические условия близки к привычным с детства…

Филипп не терял времени даром. Весной 336 года, нарушив мирный договор между Македонией и Персией[20] (впоследствии Дарий III упрекнет Александра в том, что его отец преступил клятву), отряд численностью в 10 000 человек под командованием Пармениона и Аттала[21] пересек Геллеспонт и вторгся в Ионию. Главной задачей этого корпуса был захват плацдарма на ионийском побережье, откуда со временем можно было бы начать полномасштабное наступление на саму Персию. Базируясь на Эфес, македоняне постепенно продвигались в глубь побережья, не встречая активного сопротивления: во-первых, в Малой Азии стоял лишь сторожевой отряд числом в 4000 человек под началом грека Мемнона[22], а во-вторых, в ту пору Персия переживала смутное время, и ей было не до окраин. Впрочем, Мемнон, у которого имелись владения в Троаде, то есть там, где теперь хозяйничали македоняне, не собирался отступать бесконечно. Искусными маневрами он сумел оттеснить Пармениона обратно к морю. В руках македонян остались только города Абидос и Ретей остальные вновь перешли к персам. Мемнон начал на побережье строительство укреплений, позаботился о том, чтобы в важнейших со стратегической точки зрения городах — Милете, Галикарнасе, Минде, Кавне и других — встали сильные гарнизоны. Вполне возможно, он готовился не столько к оборонительным, сколько к наступательным действиям, к упреждающему удару по Македонии.

Но — «предусмотрительность, увы, слаба, когда распоряжается Судьба». То, что случилось в Пелле летом 336 года, застало врасплох и македонян, и греков, и Мемнона с персами. На празднике в честь свадьбы дочери Филиппа и эпирского царя «хитрый лис» Филипп был убит неким Павсанием, воином из отряда гипаспистов. Мотив преступления по сей день остается загадкой: официальная античная версия гласит, что Павсаний мстил Филиппу за отказ дать ход судебному разбирательству против Аттала, который якобы надругался над юношей; по другой версии, за Павсанием стояли политические противники Филиппа; Александр позднее утверждал, что к убийству его отца причастны персы. Так или иначе, божественный Филипп — после победы при Херонее на всех церемониях, которые предусматривали вынос изображений олимпийских богов, вместе с двенадцатью божествами несли и изображение Филиппа, причисленного к богам, — божественный Филипп, царь Македонии, таг Фессалии, гегемон Коринфского союза и император Балканской империи, погиб, не успев осуществить задуманное.

Смерть Филиппа, как и следовало ожидать, привела к резкому обострению обстановки в Греции и соседних с ней землях. Панэллинский союз на глазах превращался в антимакедонскую коалицию, ни о какой войне с Персией уже не вспоминали, империя распадалась, не успев толком сформироваться. Однако у Филиппа нашелся достойный преемник — наследником его назвать сложно, поскольку он все делал по-своему, иначе, нежели погибший царь. И преемником этим стал один из сыновей Филиппа, взошедший на престол под именем Александра III, а несколько столетий спустя прозванный Великим.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.208. Запросов К БД/Cache: 3 / 1