Главная / Библиотека / Войны античного мира: Македонский гамбит. /
/ Глава II Преемник: шаг через Геллеспонт

Глав: 15 | Статей: 19
Оглавление
Перед вами увлекательная книга, посвященная военной истории первой из империй Старого Света — Македонской.

Царь Филипп превратил Македонию в мощнейшее государство Греции, а походы его сына Александра привели к расширению границ греческого мира вплоть до Индии и обернулись возникновением синкретической «западно-восточной» цивилизации — эллинизма. И всю свою недолгую жизнь Александр разыгрывал рискованный гамбит с Ойкуменой, мечтая осуществить божественную идею — соединить все народы мира, возведя их в единый общечеловеческий стандарт. «Македонский гамбит» считается одним из наиболее выдающихся образцов военной стратегии.

Книга снабжена иллюстрациями, картами и подробными приложениями. Она будет интересна всем любителям военной истории.

Глава II Преемник: шаг через Геллеспонт

Глава II

Преемник: шаг через Геллеспонт

Нет преграды, чтоб сдержалаНатиск полчищ многолюдных,Нет плотины, чтобы в бурюПеред морем устояла.Непреклонно войско персов,Одолеть его нельзя.Но какой способен смертныйРазгадать коварство бога?Кто из нас легко и простоУбежит из западни?Бог заманивает в сетиЧеловека хитрой лаской,И уже не в силах смертныйИз сетей судьбы уйти.Эсхил. «Персы»[23].

Локус: Балканский полуостров, Малая Азия, Египет, Персия.

Время: 336–331 гг. до н. э.

Создавая — сколачивая — панэллинский союз, Филипп не только воплощал в явь чаяния греков («тоска по единению» проходит красной нитью сквозь греческую мысль IV столетия до н. э.), но и осуществлял собственную мечту об идеальном государстве — в той мере, в какой всякое человеческое установление есть Отражение некоего запредельного, трансцендентного Идеала. И такому государству, безусловно, требовался идеальный правитель, на роль которого македонский царь определил своего сына Александра.

Выбор, как это всегда бывало у Филиппа, диктовался исключительно практическими соображениями. Из трех сыновей македонского царя один — Арридей — страдал слабоумием[24], другой — Каран — был незаконнорожденным (от наложницы) и только Александр удовлетворял всем параметрам: во-первых, он — законный сын, плод четвертого брачного союза Филиппа — с эпирской царевной Олимпиадой; во-вторых, он сызмальства интересовался государственными делами и ратным искусством, как, в общем-то, и положено царскому отпрыску. Следовало лишь направить Александра на нужный путь.

Придворные учителя — киник Филиск, платоники Менехм и Антипатр, ритор и биограф Филиппа Феопомп — в духовные наставники царского сына не годились: они не обладали необходимой широтой взглядов. Из тех же философов, чьи имена гремели по всей Элладе, из тех, кто в своих сочинениях говорил о воспитании совершенных правителей для идеального государства, Платон скончался в 347 году, Ксенофонт, автор знаменитой «Киропедии», — еще раньше, около 355 года (кстати сказать, Ксенофонт был идейным предшественником Исократа — в своих политических трактатах он обосновывал и необходимость единения греков, и совместный поход на восток и рассуждал о сильной личности во главе союза[25]). Спевсиппа, главу Академии — платоновской школы — после смерти Платона, Филипп не слишком жаловал, несмотря на то, что философ (сохранилось его письмо к Филиппу) полностью одобрял действия македонян в Греции. Оставался лишь один человек, чья популярность именно в ту пору как раз становилась всегреческой, — Аристотель.

С македонским двором Аристотеля связывали почти «родственные» узы: его отец был придворным врачом царя Аминты III, отца Филиппа. И потому, получив приглашение Филиппа, Аристотель покинул остров Лесбос, где жил после смерти своего покровителя Гермия, правителя городов Акарней и Асе на западном побережье Малой Азии[26], и приехал в Пеллу. Оттуда он со своим племянником Каллисфеном, будущим историографом Персидского похода, отправился в Миезу, где была, говоря современным языком, «летняя резиденция» Филиппа и где его ожидал тринадцатилетний Александр в компании ближайших друзей — Гефестиона, Протея, Марсия и других.

Аристотель учил Александра философии (перипатетике — тому направлению философии, к которому принадлежал сам) и этике, науке о добродетелях владык, заново открыл царевичу Гомера — очевидно, в своей редакции, которая, насколько можно судить по цитатам в сочинениях Аристотеля, несколько отличалась от общепринятой; преподавались и естествознание, и медицина: по словам Плутарха, Александр впоследствии «приходил на помощь заболевшим друзьям, назначая различные способы лечения и лечебный режим». А еще — наставник старался донести до царевича свое представление об идеальном государстве. Это представление в окончательном виде было сформулировано Аристотелем в «Политике», написанной уже на закате жизни, но не подлежит сомнению, что многие соображения — как явствует из других сочинений философа — возникли у него значительно раньше.

Безусловно, не следует преувеличивать влияние Аристотеля на Александра, — как это делал И. Дройзен, а вслед за ним «мифоисторическая школа» в западноевропейской науке. Хотя избитая истина гласит, что юность подобно губке впитывает в себя любые знания, не будем, тем не менее, забывать, что греческой софии и всему греческому вообще в лице Аристотеля противостояла патриархальная македонская традиция, «узость кругозора» — стержень той среды, в которой рос Александр. Царевич оказался меж двух жерновов, и «помол» получился совершенно неожиданным…

Главная заслуга Аристотеля в том, что он открыл перед Александром мир. До начала обучения представления царевича об Ойкумене были довольно туманны: центральное место на его мысленной карте занимала Македония, на юго-западе от нее лежала Эллада, за морем — Египет и Персия, где-то далеко на востоке — баснословная Индия, в которой в незапамятные времена побывал «торжествующий бог» Дионис; на севере, вдоль рубежей царства, обитали «европейские варвары». Аристотель «структурировал», упорядочил эти представления, почерпнутые юношей из разговоров и книг. Он объяснил, что Ойкумена значительно шире, что состоит она из трех поясов — холодного на севере, жаркого на юге и умеренного между ними. В этом-то умеренном поясе, единственно пригодном для обитания людей, и расположены Средиземное море со всеми государствами его бассейна, Персия и Индия; море через Столпы Геракла впадает в мировой океан, облегающий Ойкумену.

Вот, пожалуй, и все, что философ мог сказать наверняка; об остальном можно было только догадываться, но какими смелыми были эти догадки, какие просторы для фантазии они открывали! Легендарные земли гипербореев и киммерийцев, царство амазонок, варварские территории, изобилующие «белыми пятнами», но оттого еще более привлекательные, манящие своей неизведанностью… Царевич увидел перспективу, ощутил протяженность Ойкумены. Наверное, не будет большим преувеличением сказать, что благодаря Аристотелю он впервые почувствовал себя не просто македонянином или эллином, но космополитом, гражданином мира.

Однако Ойкумену мало было лишь изучить и нанести на карту — ее следовало освоить, благо-устроить (обустроить во имя высшего блага, стремление к достижению которого и есть суть государства, в понимании Аристотеля). Причем обустраивать Ойкумену — истинное призвание, предназначение эллинов: ведь «эллинский род… обладает и мужественным характером, и умственными способностями; поэтому он сохраняет свою свободу, пользуется наилучшим государственным устройством и способен властвовать над всеми, если бы он только был объединен одним государственным строем». Что касается не-эллинов, то «племена, обитающие в странах с холодным климатом, притом в Европе, преисполнены мужества, но недостаточно наделены умом и способностями к ремеслу. Поэтому они дольше сохраняют свою свободу, но не способны к государственной жизни и не могут господствовать над своими соседями. Населяющие же Азию в духовном отношении обладают умом и отличаются способностью к ремеслам, но им не хватает мужества; поэтому они живут в подчинении и рабском состоянии».

Идеальным государственным устройством Аристотель считал политию — комбинацию полисной демократии и олигархии, когда «управление сосредоточено в руках наилучших». Но монархию он отнюдь не отвергал, более того — признавал ее одной из «правильных» форм государства, наряду с аристократией и политией. Ему виделся образ идеального монарха, выдающегося среди подданных своими добродетелями, и он полагал, что необходимо «повиноваться такому человеку и признавать его полновластным владыкой без каких-либо ограничений»[27].

Политическая — шире: геополитическая — доктрина Аристотеля не могла не «прийтись ко двору» при македонском дворе. Аргеады полагали себя эллинской правящей династией на варварском троне; оттого у них было и мужество, и надлежащие умственные способности, и свои владения они организовывали наилучшим, на их взгляд, образом, объединяя под единоличным царским началом, и — как эллины — видели в персах и других народах Азии варваров и исконных врагов, которых можно и нужно покорить. Кстати сказать, это о них, об Аргеадах, Аристотель говорил: «Когда случится так, что либо весь род, либо один из всех будет отличаться и превосходить своей добродетелью добродетель всех прочих, вместе взятых, тогда по праву этот род должен быть царским родом, а один его представитель — полновластным владыкой и монархом». Филипп дал Аристотелю земельный надел, что автоматически причислило философа к македонской знати (к гетайрам, то есть «друзьям» царя, имевшим в пользовании царские земли); вдобавок он получил во владение святилище муз в Миезе, а Стагира, родной город Аристотеля, разрушенный македонянами в 349 году, был отстроен заново.

Опережая события, упомянем, что промакедонский настрой Аристотеля обернется для философа крупными неприятностями в последние годы жизни: после смерти Александра, когда Грецию охватит волна «ура-патриотизма», Аристотелю припомнят и дружбу с Филиппом, и наставничество Александра, и рассуждения о монархии. Он будет вынужден покинуть Афины — чтобы, по его собственным словам, не дать афинянам во второй раз совершить преступление против философии (разумея под первым смерть Сократа) — и переселится в Халкиду на острове Эвбея, где и умрет год спустя.

Нетрудно предположить, что слова «полновластный владыка» тешили самолюбие Александра, с малых лет стремившегося быть первым всегда и везде. В этих словах он, вероятно, находил впоследствии оправдание тем своим поступкам, которые не укладывались в традиционное представление македонян о царе и царской власти. «Философом на троне», предшественником Марка Аврелия, он ни в коей мере не был — и не стремился им быть. Куда важнее для царевича было осознание протяженности мира и его системности; Александр стал воспринимать Ойкумену целиком — как Lebensraum, жизненное пространство, как потенциальную Империю, и потому безоглядно воспользовался первой же представившейся возможностью «задействовать», «актуализировать» свое восприятие. Эту возможность предоставила ему гибель отца.

На расправу с виновными в убийстве Филиппа и на усмирение взбунтовавшихся соседей ушло полтора года. В конце марта — начале апреля 334 года до н. э. объединенное войско македонян и греческих союзников приступило к переправе через Геллеспонт, на персидскую территорию. Руководить переправой царь Александр получил Пармениону, одному из лучших македонских военачальников, служившему еще Филиппу, а сам со свитой отправился в городок Элеунт, где совершил жертвенное возлияние на могиле Протесилая — первого грека, погибшего под стенами Трои[28]. После этого Александр поднялся на ожидавший его корабль и встал у кормила. На середине пролива царь принес в жертву богу морей Посейдону и нереидам быка и совершил возлияние в море из золотой чаши.

Для высадки была выбрана бухта неподалеку от Трои — та самая, где когда-то приставали ахейцы, спешившие покарать похитителя Елены. Едва корабль приблизился к берегу, Александр бросил копье, которое воткнулось в землю. Перефразируя Чосера: «Копье вонзилось в твердь и, задрожав, застыло…»

Несколько столетий спустя Цезарь в схожей ситуации ограничится словесной констатацией факта: «Жребий брошен». Но Александр, во-первых, всегда предпочитал словам действия, а во-вторых, сызмальства имел склонность к «романтическим эффектам». Кроме того бросок копья был актом, воспроизводящим божественное деяние: в мифах именно так, бросая копье, боги выражали свое отношение к людским поступкам. И Александр примерил на себя «одеяния божества»: он как бы выступил от имени греческих богов, заявил о божественных притязаниях на персидские — исконно греческие — земли.

На берегу принесли жертвы Зевсу, Афине и Гераклу[29], после чего царь отправился в Трою, в храм Афины, и посвятил богине свое оружие. А взамен забрал из сокровищницы храма ахейский щит, тем самым препоручив свою жизнь покровительству Афины. Возложив дары на курганы Ахилла и Патрокла, Александр покинул Трою и отправился к войску, ожидавшему его под Абидосом. Так начался знаменитый Персидский поход.

* * *

Эта «прелюдия» к боевым действиям была необходима по нескольким причинам. Прежде всего, царь, с детства грезивший подвигами гомеровских героев, желал ощутить себя причастным их славе. Уважение к греческим святыням должно было показать союзникам, что войском командует истинный эллин, а никак не македонский варвар. И еще одна причина, прагматическая: от царя ждали жертвоприношений перед походом. Традиция требовала, чтобы полководец жертвами умилостивил богов и получил тем самым «божественный карт-бланш» на свои дальнейшие действия. Александр не мог обмануть этих ожиданий. Мало того — он принес искупительную жертву легендарному троянскому царю Приаму, дабы последний даровал посмертное прощение своему убийце Неоптолему, сыну Ахилла и, следовательно, предку Александра.

Многочисленные знамения сулили предприятию благополучный исход. Между тем, если отвлечься от знамений, текущее положение дел внушало серьезные опасения.

Начнем с того, что у Александра не было крепкого тыла. Да, он разгромил и покорил соседей — трибаллов и иллирийцев, восставших после смерти Филиппа; да, совершив стремительный марш-бросок и преодолев за две недели около 500 километров (с пехотой!), захватил и сровнял с землей чрезмерно вольнолюбивые Фивы — в назидание остальным греческим полисам; да, он произвел «зачистку» среди македонской аристократии, устранив всех возможных претендентов на трон. Однако взамен прежних проблем и противоречий тут же возникли новые.

Наместником в Македонии оставался Антипатр, один из приближенных Филиппа, опытный полководец и искусный дипломат; в его распоряжении оставили войско, составлявшее, как сообщает Диодор, 12 000 пехоты и около 1500 всадников[30]; сюда следует приплюсовать и македонские гарнизоны в стратегических пунктах Эллады — Акрокоринфе, Халкидике, на Эвбее, в фиванской Кадмее. При этом Антипатру вменялось в обязанность не только управлять Македонией и отражать возможные набеги фракийцев и иллирийцев, но и по возможности усмирять и принуждать к повиновению несговорчивых, неугомонных, так и норовивших взбунтоваться эллинов.

«Противовесом» наместнику выступала царица-мать Олимпиада, женщина с мужским характером. Антипатра она невзлюбила еще при жизни своего мужа Филиппа, а когда Александр оставил Македонию не ей, а «Филиппову прихвостню», эта нелюбовь очень быстро переросла в неприкрытую ненависть. В итоге у македонян появилось два двора — двор наместника и двор царицы (последний представлял собой нечто наподобие папского престола в Итальянском королевстве). Олимпиада непрестанно вмешивалась в государственные дела; поскольку же Антипатр мудро соглашался со всеми ее предложениями, но поступал всякий раз по-своему, царица всячески пыталась очернить его перед сыном. (Впрочем, Александр слишком хорошо знал свою мать: некоторое время спустя он запретил царице вмешиваться в дела Антипатра. Это произошло в 331 году; оскорбленная Олимпиада уехала на родину, в Эпир, откуда вытеснила собственную дочь Клеопатру, бежавшую под защиту Антипатра). Словом, Македония без Александра стала напоминать погрязший в интригах средневековый европейский двор.

Впрочем, на интриги можно было, по большому счету, не обращать внимания, а вот оскудение казны требовало немедленных действий. «Чтобы выиграть войну, нужны три вещи. Первая — деньги. Вторая — деньги. И третья — тоже деньги». В начале правления юного царя в казне было не более 60 талантов (на эти деньги можно было, например, купить всего 170–180 лошадей), а долги Филиппа составляли не менее 500 талантов — что весьма удивительно, учитывая его экономическую политику: Филипп ввел единую монетную систему; вдобавок, в его распоряжении были фракийские рудники, исправно приносившие золото. Так или иначе, Александру пришлось занимать средства, чтобы снарядить армию и собрать корабли для переправы через Геллеспонт. Причем средства он занимал под залог так называемых «царских земель», освобождая новых владельцев от налогов — и тем самым лишая Антипатра «официальных» источников пополнения бюджета. По рассказу Арриана, сумма займа составила 800 талантов; Антипатру же осталось около 70. Царь, безусловно, рассчитывал на богатую добычу, которую сумеет захватить в Персии (эта уверенность в собственных силах, зачастую перераставшая в самоуверенность, — одна из основных черт характера Александра), и потому с необыкновенной легкостью тратил последние таланты на подготовку к походу; кроме того, он, по свидетельству Плутарха, раздарил все свое имущество: на вопрос, что же он оставляет себе, царь ответил — «Надежды». Безденежье — одна из главных причин того, что Александр не стал медлить с выступлением в поход. Упущенное время означало усиление притока в Грецию персидского золота и, как следствие, нарастание антимакедонских настроений в полисах — в первую очередь, а Афинах, где по-прежнему пользовался влиянием ярый противник Филиппа и Александра оратор Демосфен, и в Спарте, традиционных «индикаторах» общегреческого настроения. А при пустой казне подавить восстание, грозившее стать панэллинским, было бы чрезвычайно сложно.

За пределами Македонии тоже было неспокойно. Речь, разумеется, прежде всего, об Элладе. Устрашенные разорением Фив, греческие полисы смирились с македонским владычеством — тем паче оно не было особенно обременительным — и признали Александра гегемоном Коринфского союза, созданного стараниями Филиппа. Однако этот союз, в который входили все города-государства Греции, за исключением Спарты, существовал, в общем-то, лишь па словах. Показательно, что отряды союзников (около 7000 человек пехоты и 600 всадников) в войске Александра находились в «подчиненном положении»: как правило, царь оставлял их в резерве, потому что не слишком им доверял; для него они были скорее заложниками, нежели реальными союзниками. Брожение, смуты, откровенный саботаж — к примеру, для переправы через Геллеспонт Афины, обладавшие самым многочисленным в Греции флотом, предоставили Александру всего двадцать кораблей, — союз держался лишь на страхе перед македонским оружием и перед личностью Александра. Те же самые Афины, главный источник «вольнодумства», почти в открытую заигрывали с персами, не забывая при этом уверять царя в своих верноподданнических чувствах. Надо признать, что разрушение Фив похоронило Коринфский союз — по крайней мере, в том виде, в каком он замышлялся Филиппом: понятия вечного мира и всеобщего согласия на греческой земле окончательно превратились в пропагандистские лозунги.

Тем не менее, Александр полагал, что Антипатр сумеет обуздать греков. Из каких соображений он исходил, не совсем, правда, понятно; как уже говорилось, армия Антипатра не отличалась высокой боеспособностью, а страх перед самим Александром неминуемо должен был уменьшаться пропорционально расстоянию, которое отделяло царя от Эллады. Быть может, Александр был настолько уверен в полководческом и дипломатическом даре своего наместника… Вообще положение Антипатра подозрительно смахивает на пресловутый способ обучения плаванию, когда человека, не умеющего плавать, бросают в воду и смотрят, поплывет или утонет. Забегая вперед, скажем, что Антипатр выплыл и сполна оправдал доверие господина.

Фивы

Филипп Македонский громкими военными победами (Амфиполь, Олинф, Херонея) и ловкими дипломатическими ходами сумел добиться уважения у греков. Даже афинские «оголтелые», главным выразителем идей которых был оратор Демосфен, испытывали по отношению к Филиппу определенный пиетет: бранили, но уважали. Во всяком случае, в Филиппе греки видели достойного противника. С Александром же, особенно поначалу, все обстояло совершенно иначе — несмотря на то, что первый урок он преподал грекам еще в восемнадцатилетнем возрасте, в битве при Херонее (338 г. до н. э.), когда, командуя правым флангом македонского войска, он наголову разбил считавшуюся непобедимой фалангу фиванцев. Тем не менее, эллины продолжали относиться к Александру снисходительно, если не сказать — с высокомерным презрением: мол, пускай сперва подрастет, а там уж поглядим.

Когда весть о смерти Филиппа дошла до Афин, Демосфен надел праздничное платье и произнес речь, в которой Александра именовал исключительно Маргитом, то есть деревенским дурачком, «несмышленышем». Не только Афины, Спарта и Фивы, но и многие другие греческие города отказались признать нового царя гегемоном Коринфского союза. «Греки снова обрели характерную для них особенность — радоваться раньше времени, поддаваться минутному настроению и строить неосуществимые планы. Они напрочь забыли о могучей армии своего соседа, об опытных македонских полководцах и даже не подозревали, какую силу таит в себе новый правитель» (Ф. Шахермайр).

Но Александру в ту пору было не до фантазирующих эллинов: важнее всего требовалось зафиксировать свои права на престол. Когда это случилось, он, покарав убийцу Филиппа и возможных участников заговора[31], устремился из Пеллы на северо-восток — против фракийцев, которые подняли восстание. Он переправился через Дунай (Арриан сообщает, что на переправе при нем было около 1500 всадников и 4000 пехотинцев) и разгромил гетов, затем пошел в Иллирию, где подавил другой мятеж. Именно в Иллирии царю донесли о том, что Фивы восстали и заперли в Кадмее (фиванском акрополе) македонский гарнизон. Непосредственным поводом для восстания стал ложный слух о смерти молодого царя; Демосфен (снова он!) даже предъявил народному собранию «очевидца» гибели Александра.

Получив известие о восстании, царь поспешно двинулся в Грецию. Ему понадобилось всего две недели, чтобы из Иллирии горными тропами перейти в союзную Фессалию, а оттуда — к Фивам. Спешка объяснялась просто: стоило промедлить — и фиванское восстание легко могло перерасти в общегреческое, ибо недовольных среди эллинов хватало. Вдобавок, их недовольство было подкреплено персидским золотом — Дарий III Кодоман, занявший престол в 336 г. до н. э., стремился, во-первых, не допустить дальнейшего усиления Македонии, в которой справедливо видел опасного соперника, а во-вторых — разрушить изнутри созданный Филиппом союз греческих полисов. Античные историки упоминают о письме Дария к грекам, в котором царь царей (титул персидских владык) хвалился своим участием в убийстве Филиппа и предлагал деньги за сопротивление македонянам. Афины приняли эти деньги и отправили посольство к Дарию, подтверждая готовность к сотрудничеству, а Спарта и другие города Пелопоннеса выдвинули войска к Истмийскому перешейку.

Внезапное появление Александра под Фивами (македонская армия двигалась так быстро — по 30 километров в день, — что опережала даже слухи о своем приближении) возымело свое действие: пелопоннесские отряды немедля отступили от Истма, афиняне поумерили пыл и затаились. Как сообщает Арриан, Александр и «фиванцам дал срок одуматься и послать к нему посольство». Но Фивы, хотя и остались в одиночестве, продолжали упорствовать. Возможно, причиной тому была память о сравнительно недавних временах, когда, при Эпаминонде, этот город подчинил себе всю Грецию, а его войско, ударную силу которого составлял «священный отряд», разгромило доселе непобедимых спартанцев.

Началась осада. Александр не форсировал события, словно ожидая, что рано или поздно к фиванцам возвратится здравый смысл. Осажденные же делали вылазки, нападая на царский лагерь, а Кадмею, где был заперт македонский гарнизон, обнесли двойным палисадом, «чтобы никто извне не мог помочь запертому отряду и чтобы отряд этот не мог сделать вылазку, когда фиванцам придется сразиться с врагом, нападающим на город» (Арриан). Александр перенес лагерь почти вплотную к Кадмее и остановился у палисада. «Нерешительность» царя раздражала македонских военачальников, большинство из которых были ровесниками Александра и, по молодости лет, отказывались понимать, почему им не приказывают штурмовать Фивы. Самым нетерпеливым оказался Пердикка, один из царских «друзей» (гетайров). Когда ему показалось, что момент благоприятствует нападению, он двинул свой отряд в атаку, не дожидаясь приказа царя. Ему удалось преодолеть первый палисад. Александр послал на подмогу Пердикке лучников и пращников; фаланга в бой пока не вступала. Фиванцев было оттеснили от Кадмеи, но тут к ним подоспело подкрепление, и они обратили македонян в бегство.

И тогда Александр ввел в бой фалангу. Тяжелая пехота мгновенно переломила ход сражения. Фиванцы бросились врассыпную и даже не успели закрыть городские ворота. Дальше сражение превратилось в бойню: македоняне и отряды греческих союзников убивали всех подряд, не щадя ни женщин, ни детей. К тому времени, когда Александр велел прекратить избиение, уже погибло более 6000 жителей Фив.

По решению синедриона — совета Коринфского союза — город был разрушен до основания. Не пострадали только жилища македонских проксенов (граждан Фив, официально представлявших интересы Македонии у себя на родине, — что-то вроде дипломатического представительства) и дом знаменитого поэта Пиндара, который Александр велел пощадить в знак уважения. Уцелевших фиванцев продали в рабство, земли разделили между собой соседние полисы.

Для чего Александру понадобилась эта акция устрашения? Чего он достиг? Как уже говорилось, македонские цари из династии Аргеадов, а за ними — и аристократическая верхушка, тяготели ко всему греческому, охотно перенимали греческие традиции, участвовали в Олимпийских играх (Александр Филэллин), привечали при дворе философов, поэтов и художников. Однако к этой «цивилизаторской инъекции» большинство македонян оказались невосприимчивы, да и правители Македонии, несмотря на внешний лоск, оставались в глубине души теми самыми варварами, к которым не без оснований причисляли своих северных соседей греки[32]. Как и его предшественники на троне, Александр предпочитал маску просвещенного монарха, но в моменты ярости эта маска спадала — и на смену просвещенному монарху являлся монарх абсолютный, тиран, не терпящий даже умозрительных покушений на принадлежащую ему власть. Гнев тирана и суждено было познать тосковавшим о былом величии Фивам.

Почти столетием ранее, в 428 г. до н. э., схожая, хоть и не столь печальная участь постигла греческий город Митилены на острове Лесбос, взбунтовавшийся против афинского владычества. Афинское войско с большими потерями сумело взять Митилены, и стратег Клеон — «наглейший из всех граждан, но в то же время пользовавшийся величайшей поддержкой народа» (Фукидид) — потребовал сурово наказать бунтовщиков, чтобы неповадно было другим. По настоянию Клеона казнили тысячу митиленских аристократов, часть городской территории конфисковали, городские стены срыли, а флот выдали Афинам. Инициатор этой расправы утверждал, что жестокие меры крепят союз во главе с Афинами, на деле же вышло наоборот: отношения афинян и союзников еще больше ухудшились. Сто лет спустя история повторилась, разве что действие перенеслось из Митилен в Фивы, а место демократа Клеона занял самодержец Александр…

«Ты сердишься, Юпитер значит, ты не прав». Уничтожение Фив, безусловно, было стратегической ошибкой. Да, Александр искоренил один очаг сопротивления и заставил присмиреть потенциальных бунтовщиков во всех прочих греческих городах. Но Коринфский союз после этого события превратился в фикцию и держался исключительно на страхе перед Македонцем, а гегемон союза — то есть македонский царь Александр — утратил в глазах греков всякую легитимность. Иными словами, с Персией македонянам предстояло сражаться в одиночку, рассчитывать на существенную помощь союзников уже не приходилось.

Поход против персов был для Александра наилучшим выходом из сложившейся в Элладе ситуации. Этот поход, задуманный еще Филиппом, должен был отвлечь греков от антимакедонских мятежей, сместить акценты, перенаправить готовую выплеснуться в любой момент энергию бунта на давнего, заклятого врага Греции. Сознавая это, Александр не упускал случая подчеркнуть, что поход носит панэллинский характер, что он ведет войско не как царь Македонии, а как глава союза, в который добровольно объединились греческие полисы.

Поневоле возникает вопрос: а почему Александр двинулся на юго-восток, а не на юго-запад? Что побудило его пощадить греков? Ведь после разорения Фив перед ним открывалась прямая дорога на Афины — центр эллинского смутьянства. Захват Афин, оккупация соседних земель и в перспективе — покорение Пелопоннеса. Македонское владычество в Греции из номинального стало бы реальным, и тогда уже можно было бы вспомнить о планах войны с Персией… Что помешало подобному развитию событий?

Вероятнее всего, такая мысль Александру даже не приходила. Воспитанный на Гомере и Еврипиде, на греческих традициях, в преклонении перед греческой культурой, он воспринимал Элладу как второе отечество. А отечество не завоевывают, в нем разве что подавляют мятежи. Вдобавок, особенно на первых порах, Александр зачастую действовал как бы по инерции, довершая то, что начал и не успел закончить его отец. Для Филиппа же идеи греческого союза и совместного выступления против персов были основополагающими, на них он строил свою политику в Элладе. И сын волею обстоятельств чувствовал себя обязанным продолжать дело отца.

* * *

Итак, переправа прошла благополучно, что не может не вызвать удивления. Вместо того чтобы выдвинуться к Геллеспонту и тем самым завладеть стратегической инициативой — отбросить македонцев и перенести боевые действия на греческую территорию, персы допустили беспрепятственную высадку македонской армии и выступили на врага лишь четыре дня спустя. Можно предположить, что персидские военачальники, подобно грекам, не принимали юного македонского царя всерьез. Когда же они спохватились, было уже поздно.

С другой стороны, гористое побережье Геллеспонта не позволяло использовать конницу, ударную составляющую персидского войска. Возможно, именно это обстоятельство побудило персов оставить побережье и отступить к реке Граник, куда выходила единственная в той местности дорога от пролива.

Так или иначе, македонян решено было ждать у Граника, на равнине, куда более пригодной для действий конницы.

Впрочем, решение это было далеко не единодушным. Против резко высказался тот самый Мемнон, победитель Пармениона, который предложил собственный план, основанный на тактике «выжженной земли»: сухопутным частям надлежало отступать в глубь царства, уничтожая все съестные припасы и лишая врага возможности пополнить запасы продовольствия, флот же должен был нанести удар по греческим островам, а затем высадить десант в материковой Греции.

Осуществись этот план Мемнона, Александру и его армии пришлось бы повернуть обратно. И не столько из-за отсутствия провианта (в конце концов, македоняне наверняка сумели бы восстановить снабжение войска — через Херсонес Фракийский и Геллеспонт), а из-за опасности греческого восстания. Ведь появление персидских отрядов в Греции неминуемо привлекло бы на сторону Дария Афины, не говоря уже о Спарте, и привело бы к созданию греко-персидской антимакедонской коалиции. Надеяться, что Антипатр с его ополчением отразит угрозу, было бессмысленно.

Иными словами, персы снова получили шанс перехватить стратегическую инициативу — и снова его упустили. И причина этой нерешительности, если не сказать неспособности к активным действиям, — в утрате Персидским царством пассионарного заряда. К моменту македонского вторжения Персия давно перевалила через зенит своего могущества; последними пассионариями «государственного уровня» среди персов был Кир Младший — тот самый, в армии которого служили греческие наемники, чье отступление из Азии описано Ксенофонтом в «Анабасисе», и его брат Артаксеркс II. В терминологии А. Тойнби и Л. Гумилева Персидское царство вступило в фазу надлома; стремление к расширению территории, к приобретению «чужого» сошло на нет, осталась лишь потенция к сохранению «своего». Царь царей оставался лишь номинальным владыкой, фактическое управление было сосредоточено в руках сатрапов — наместников провинций; этих провинций насчитывалось около полутора десятков, и у каждой имелся собственный правитель, почти абсолютный монарх, вполне закономерно пекущийся лишь о местнических интересах.

Поэтому план Мемнона не встретил поддержки у других военачальников, среди которых были сатрапы Геллеспонтской Фригии, Лидии, Каппадокии и Великой Фригии, то есть тех земель, которые предлагалось опустошить и отдать македонянам. На военном совете постановили встретить Александра у Граника, Мемнону же ясно дали понять, что ему следует быть поосторожнее в «фантазиях», которые сильно напоминают попытку затянуть войну, чтобы добиться дополнительных почестей.

Когда Александр на четвертый день пути от побережья подошел к Гранику, на противоположном берегу его ожидало выстроенное для боя войско персидских сатрапов. Очень важное обстоятельство — македонянам во главе с царем противостояла армия сатрапов; поневоле возникает предположение, что Дарий не видел необходимости в личном руководстве армией, точнее — в царской харизме, которая воодушевила бы воинов. Он, вероятно, полагал, что сатрапы справятся с «македонским выскочкой»[33] самостоятельно. (Всего сутки спустя этих сатрапов, а с ними и Мемнона, объявят виновниками поражения).

Персы встали на высоком правом берегу Граника, перекрыв дорогу от Геллеспонта к Сардам — главному городу Лидии. На самом берегу заняли позицию конные и пешие лучники, за которыми выстроилась пехота; фланги прикрывала конница, которая, собственно, и должна была отбросить македонян, когда те попытаются переправиться через реку. Третью линию обороны составляла фаланга греческих наемников под командой Мемнона. Общая численность персидского войска равнялась 25 000 — 30 000 человек, из них 10 000 — 12 000 конницы, около 10 000 «варварской» пехоты и приблизительно столько же наемников[34].

Македоняне вышли к реке уже после полудня, зная из сообщений разведки — Александр выслал вперед отряд конницы при поддержке легкой пехоты — о местонахождении и примерной численности персов. Несмотря на возражения Пармениона, настаивавшего на отдыхе после четырехдневного марша, царь приказал строиться в боевой порядок. «Я переправлюсь, — сказал он, — этого требует и слава македонян, и мое пренебрежение к опасности. Да и персы воспрянут духом, сочтя себя достойными противниками македонцев, так как ничего сейчас они от македонцев не увидели такого, что оправдывало бы страх перед ними». Центр построения занимала фаланга глубиной в 16 шеренг, справа ее прикрывали гипасписты (иначе — «щитоносцы»), имевшие более легкое вооружение. Дальше на правом фланге, который Александр усилил, применив построение «вопреки Эпаминонду», располагалась тяжелая конница гетайров во главе с царем, лучники и пращники-агриане. Левый фланг, которым командовал Парменион, образовывали фессалийская конница и конница союзников. Всего в македонском войске насчитывалось 32 000 пехотинцев (19 000 македонян, 7000 греков-союзников, 5000 наемников и 1000 агриан) и чуть больше 5000 всадников (по 800 македонян и фессалийцев, 600 греков и 900 фракийцев и пеонов).

По численности две армии были приблизительно равны. Следовательно, исход сражения должен был решить не численный перевес какой-либо из сторон, а неожиданный маневр.

Александр ошеломил персов дважды. Во-первых, он, как говорилось выше, применил «обратную» тактику Эпаминонда, то есть выставил войско «косым строем», при котором ударный правый фланг выдвинут вперед, а слабый левый оттянут назад. До Эпаминонда фаланги строились «ровно» и традиционно имели сильное правое крыло и слабое левое. При таком построении в схватке правому крылу одной армии всегда противостояло левое крыло другой; в результате фаланги обыкновенно кружили по полю сражения, двигаясь против часовой стрелки. Эпаминонд развернул боевой строй, что позволило оттянуть более слабые отряды вглубь и сфокусировать удар. Эта тактика впервые была использована в битве при Левктрах (371 г. до н. э.), в которой фиванцы разгромили спартанскую фалангу. Александр поставил на своем правом фланге царскую илу (конных телохранителей, то есть дружину) и тяжелую конницу, подкрепив ее лучниками, гипаспистами и самой боеспособной пехотой. Тем самым образовался мощный «кулак», направленный против персидской кавалерии (персы, заметив царя на правом фланге македонской армии, спешно усилили свой левый фланг, но это их не выручило).

Во-вторых, Александр начал переправу через реку прямо с марша, вопреки всем канонам воинского искусства. В определенной мере мы имеем здесь «непрямое действие» в терминологии Б. Лиддел Гарта, хотя лобовая атака не слишком хорошо укладывается в понятие непрямых действий.


Битва при Гранике.

Первый ход в этой партии оказался неудачным — авангард македонской конницы, вознамерившийся форсировать реку вброд, забросали стрелами и дротиками. Тогда Александр двинул в бой гетайров (их построение клином тоже было непривычным для персов). Завязалось кавалерийское сражение, и персов мало-помалу стали теснить от берега. Между тем через реку переправилась македонская фаланга, которая сомкнутым строем ударила в центр персидской армии — и прорвала его. Вслед за центром поддались и фланги; началось повальное бегство, тем более что наемники Мемнона почему-то не поддержали первую линию обороны, и это позволило македонянам разбить противника по частям.

Вместо преследования бегущих Александр обратился против греческих наемников, которые стояли на возвышенности и по-прежнему сохраняли строй. Македонская фаланга наступала с фронта, а конница наскакивала с обоих флангов и даже с тыла. Битва превратилась в избиение; из 10 000 уцелело всего около 2000, которых взяли в плен[35]. У персов погибло около 1000 всадников, о потерях пехоты античные авторы не сообщают. В войске Александра потери были минимальными: всего 30 пехотинцев и менее 100 конных, из них — 25 гетайров. Раненых, разумеется, было гораздо больше. Александр «сам обошел всех, осмотрел раны, расспросил, кто как был ранен… Павших он похоронил на следующий день с оружием и почестями; с родителей и детей снял поземельные, имущественные и прочие налоги и освободил от обязательных работ» (Арриан).

Среди погибших едва не очутился сам царь: он заколол копьем одного из персидских военачальников, но в горячке боя не заметил, что рядом находится другой перс. Тот ударил Александра мечом; шлем ослабил удар, царь поверг противника наземь, и тут еще один персидский всадник замахнулся на него кинжалом. Если бы не Клит, сын кормилицы Александра, отрубивший врагу руку, Персидский поход вполне мог бы завершиться у Граника. Без своего царя македонское войско наверняка возвратилось бы в Элладу — к неизбежным распрям, многочисленным притязаниям на трон и дружному отпадению от союза греческих полисов (что и случилось пятнадцать лет спустя).

Как все-таки велика роль личности в истории! Погибни Александр — и звезда Македонии закатилась бы, только-только успев взойти. На память вновь приходит Эпаминонд: в 362 году до н. э. фиванцы уверенно побеждали спартанцев в сражении при Мантинее, но смертельная рана Эпаминонда оставила их без полководца, более того — без харизматического лидера. Могущество Фив пошло на убыль и довольно быстро забылось окончательно.

Александр не в первый и не в последний раз бездумно рисковал собственной жизнью. Его ничему не научила судьба Кира Младшего, сраженного случайной стрелой, — а Александр без сомнения читал «Анабасис» Ксенофонта. Просто удивительно, что македонский царь, при всем своем безрассудстве, ухитрился дожить до тридцати трех лет…

С убитых врагов сняли доспехи. Триста комплектов доспехов Александр отослал в Афины с надписью: «Александр, сын Филиппа, и эллины, кроме лакедемонян, взяли от варваров Азии». Это был очень ловкий дипломатический ход, достойный Филиппа. Александр лишний раз напомнил, что македоняне — тоже греки, не упустил случая противопоставить эллинов варварам и заодно продемонстрировал, что уважает Афины и те ценности, которые олицетворяет этот город.

Победа открыла македонянам путь в сердце Персидского царства. Недалеко за Граником дорога, ведущая от Геллеспонта, раздваивалась: в южном направлении лежали Сарды, чей сатрап поспешил сдаться победителю; восточная же дорога, через Кизик и Гордий, вела к горному проходу, за которым находились Персеполь и Сузы — резиденции царя царей. Как ни привлекательны были слухи о баснословных богатствах персидских владык, Александр повернул на юг. Прежде чем идти в глубь Персии, следовало закрепиться на захваченном плацдарме и обезопасить себя от возможных контрударов с суши и с моря — ведь родосец Мемнон остался жив, и к его услугам был господствовавший в Средиземноморье персидский флот.

Македонская армия до покорения Персии.

Перед началом Персидского похода у македонян было двенадцать таксисов: шесть остались при Антипатре, другие шесть ушли с царем покорять Азию. Общая численность «царских» таксисов составляла 12 000 человек — 9000 педзетайров и 3000 гипаспистов. В фаланге, как и при Филиппе, воины были организованы в лохи и синтагмы, у гипаспистов же существовало деление на хилиархии — отряды по 1000 человек; первая хилиархия — агема — выполняла роль отряда царских телохранителей.


Македонский всадник.

Кавалерию в армии Александра составляли гетайры (8 ил, сформированных по территориальному принципу; в отряды входили не только сами гетайры, но и «конница гетайров», то есть незнатные общинники, которых содержал не царь, а «друзья»). Кроме того, имелась и союзная кавалерия — фессалийцы и греки. Фессалийцы сражались ромбом, вследствие чего, как писал Полибий, остановить атаку фессалийской конницы невозможно. Этот тип построения был введен еще фессалийским тираном Ясоном Ферским. Впрочем, к ударным отрядам фессалийцы не относились, поэтому Александр обычно ставил их на левом, слабейшем фланге своего войска. Что касается греков, те в бою строились квадратом — 16 всадников в ряд при глубине в 8. Кстати сказать, любопытное разнообразие боевых построений — клин (у македонян), ромб, квадрат — наверняка позволяло Александру и его полководцам варьировать тактику кавалерийских сражений. И фессалийцы, и греки были вооружены копьями.


Воин фессалийской конницы.

В качестве продромой в армии Александра использовали вооруженных дротиками фракийцев и пеонов: так, при Гранике именно они обнаружили место вхождение персов и завязали бой.

Известно, что жалование конных в три раза превышало жалование пехотинцев (для союзной кавалерии это соотношение составляло 2,5:1).

Боевой порядок представлял собой фалангу, прикрытую с флангов кавалерией и легкой пехотой, а с фронта — пращниками и пельтастами. На походе армия выстраивалась в маршевые колонны, в авангарде и на флангах которых двигались разведчики. Укрепленных лагерей македоняне, как правило, не сооружали, лишь иногда обносили свои стоянки частоколом и выкапывали рвы.

В экспедициях — для покорения городов в стороне от основного маршрута, карательных и т. п. — использовался обычно отряд, состоявший из половины корпуса гетайров, подкрепленного гипаспистами, агрианами и лучниками; порой гетайрам придавались один-два таксиса фаланги. Командовал таким отрядом чаще всего сам Александр.


Педзетайр с сариссой.

Именно Мемнона, как свидетельствуют античные историки, Александр опасался сильнее всего. Этот уроженец острова Родос был стратегом не по должности[36], а по складу мышления. До начала Персидского похода Александра он успешно сражался с экспедиционным корпусом Пармениона, имея под командованием отряд, вполовину меньший по численности, и сумел вытеснить македонян из Малой Азии. Если бы не недоверие персидских военачальников к наемнику, Мемнон, скорее всего, осуществил бы свой план «выжженной земли» и битва при Гранике не состоялась бы: Мемнон вынудил бы Александра отступить.

Поэтому македонский царь, узнав, что Мемнон уцелел в сражении и бежал вместе с персами, отправился за ним, попутно освобождая (или захватывая) ионийские города.

Территория, по которой двигалась македонская армия, считалась исконно греческой. Ее населяли ионийские племена, вытесненные из Аттики дорийцами и основавшие на восточном побережье Эгейского моря двенадцать крупных городов, в том числе Эритрею, Милет, Эфес и Клазомены. Эти города находились на стыке торговых путей из Греции в Азию и из Азии в Египет, поэтому они не могли не удостоиться пристального внимания персов, в начале V века до н. э. вышедших к Эгейскому морю. Около 514 года Иония покорилась персам, но в 500 году ионийские города подняли восстание, жестоко подавленное Дарием L Восставших поддержали тогда Афины, что дало повод персидскому царю вторгнуться в материковую Грецию. По мирным договорам 449–448 гг. персы признали независимость Ионии, но спустя шестьдесят с небольшим лет снова вернули себе ионийские города; это произошло после Пелопоннесской войны, в 387 году. Поход Александра, положивший предел персидскому господству, начался в 334 году, то есть «предвкушение свободы» для ионийских греков растянулось на пятьдесят три года.

Иония и в первую очередь анатолийское побережье обещали стать тем самым плацдармом, опираясь на который, можно было продолжать наступление на Персию. Здесь были сильны грекофильские настроения, которые Александр, а до него Филиии умело подогревали, особо упирая на то, что македоняне — те же эллины и пришли в Ионию, дабы освободить своих сородичей, изнывающих под персидским ярмом. Эта панэллинская пропаганда, образчики которой встречаются в сочинениях Арриана, Диодора и Полибия, сыграла весьма значительную роль в том, что «Ионийская операция» обернулась триумфальным шествием македонян. Города изгоняли персидские гарнизоны (заодно с теми из горожан, кто держал сторону персов) и сдавались без боя один за другим, словно соревнуясь в том, кто торжественнее и пышнее встретит царя-освободителя[37]. Александру потребовался всего год, чтобы полностью подчинить себе Ионию с окрестными землями и превратить ее в военно-экономическую азиатскую базу своего войска с центром в Сардах.

Из крупных городов сопротивление македонянам оказали лишь Милет (база персидского флота), правители которого никак не могли определиться, кого же им признать верховным владыкой, Александра или Дария, и Галикарнас, куда после поражения при Гранике отступил Мемнон.

Что касается Милета, этот город было изъявил покорность Александру, но едва прошел слух о приближении персидского флота, как милетяне отказались от своих слов и заявили, что «согласны открыть свои ворота и гавани одинаково Александру и персам» (Арриан). К тому времени македоняне успели отрезать Милет с моря, заперев вход в гавань, и подвести к городским стенам осадные машины. Осада не затянулась: на глазах у персидских моряков македоняне сквозь проломы в стенах ворвались в город. Около 300 наемников из милетского гарнизона сдались в плен и впоследствии влились в армию Александра.

С Галикарнасом же дело обстояло намного сложнее. В этом городе, столице Карии, укрылся не только Мемнон, но и карийский сатрап Оронтопат со своим отрядом; наемное войско Мемнона получило пополнение из Греции; в гавани Галикарнаса стояли корабли персидского флота.

Мемнон, памятуя о горьком уроке Граника, уклонился от сражения за пределами Галикарнаса и заперся в городе. Как говорит Арриан, Галикарнас «от природы был неприступен, а там, где, казалось, чего-то не хватает для полной безопасности, Мемнон все укрепил, сам присутствуя при работах».

Впрочем, Мемнон не был бы Мемноном, если бы он только отсиживался взаперти, пассивно ожидая, пока падут городские стены. Нет, осажденные регулярно делали вылазки, покушаясь в основном на башни и другие осадные машины. Правда, потери, которые они при этом понесли (в общей сложности приблизительно 2000 человек), были просто чудовищны в сравнении с достигнутым результатом — сжечь удалось одну-единственную башню и несколько машин поменьше.

На третью неделю осады стало ясно, что город удержать не удастся: вылазки не приносили успеха, македонские машины методично обстреливали город и крушили стены, раненых и убитых становилось все больше. И тогда Мемнон отдал приказ об эвакуации: часть осажденных переправилась на остров Кос, откуда их затем сняли персидские корабли, а вторая часть заняла расположенную на холме над городом крепость. Перед эвакуацией Галикарнас подожгли.

Заметив пламя, Александр двинул своих солдат в город. Македоняне не стали штурмовать крепость, поскольку это уже не имело смысла: как укрепленный пункт Галикарнас перестал существовать.

С падением Галикарнаса завершилось формирование плацдарма, протяженность которого по береговой линии составила свыше 400 километров. Первая часть стратегического плана — если допустить, что у Александра такой план имелся, — была выполнена.

Парменион с обозом и осадными машинами отправился на зимовку в Великую Фригию; у Галикарнаса остался гарнизон в 200 всадников и 3000 пехотинцев под командованием Птолемея Лагида; Александр же, закрепляя успех, пошел от Галикарнаса в Ликию и Памфилию. Филипп приучил македонян воевать и летом, и зимой, поэтому армия Александра без особого труда захватила оставшиеся прибрежные города — Патары, Фаселиду, Аснеид. Это означало, что персидский флот лишился последних баз в Малой Азии.

Завоеванная территория стала для Александра своего рода «промежуточным тылом». Плодородные земли в изобилии поставляли провиант для войска, военная добыча и персидские сокровища позволяли исправно выплачивать солдатам жалование. И, в отличие от тыла глубокого, то есть Македонии и Греции, этот промежуточный тыл не доставлял особых поводов для беспокойства. В греческих городах Александр устранил от власти проперсидски настроенных правителей (забавно, что в Элладе македоняне, как правило, поддерживали тиранические режимы, ибо те охотно шли на сотрудничество с «северными варварами»; а в Ионии ситуация оказалась зеркальной — тираны выступали за персов, и Александр, как гегемон Коринфского союза, восстановил в эллинских городах демократию) и объединил полисы в отдельный округ. Что касается персидских сатрапий, здесь царь не стал менять фактически ничего, некоторые сатрапы Дария — в награду за покорность победителям при Гранике — сумели даже сохранить свои посты. Александр только разместил в стратегических пунктах — Даскилионе, Сардах, Милете — македонские гарнизоны и назначил им командиров из числа своих приближенных; эти командиры-стратеги должны были обеспечить бесперебойную поставку провизии и снаряжения.

Малоазийский плацдарм оказался тем самым «зернышком», из которого впоследствии проросла мировая империя Александра. Освободив Ионию и овладев тремя персидскими сатрапиями, Александр ни словом не обмолвился о том, что присоединяет эти земли к Македонии или, в случае с Ионией, возвращает их Элладе. Что касается Греции — неизбежного зла, которое приходилось терпеть, чтобы избежать войны на два фронта, — царя с ней связывали разве что пропагандистские панэллинские лозунги. А Македония, по большому счету, перестала для него существовать, едва он пересек Геллеспонт. Ее никак нельзя было назвать метрополией — хотя бы потому, что управление империей осуществлялось из придворного лагеря: в поход отправилась вся царская канцелярия, при которой со временем было образовано «ведомство по вновь приобретенным землям». Македония оставалась разве что родиной, отчизной — и лишь по этой причине не была забыта окончательно. Вряд ли будет преувеличением сказать, что Эллада и Македония воспринимались царем исключительно как «сырьевой придаток», как источник людских резервов для армии.

Чем объяснить столь решительный разрыв Александра с Македонией? Как представляется, Македония была для царя (и далеко не для него одного) неразрывно связана с именем Филиппа. Именно Филипп создал ту Македонию, которая наводила страх на соседей и вызывала опасения у жителей дальних краев. Поэтому, как минимум, для двух-трех поколений она оставалась бы Филипповой Македонией. И Александр решил сохранить права на родину за покойным отцом, а для себя завоевать новое царство.

Разумеется, эта реконструкция носит вероятностный характер. Однако подобный ход мыслей Александра ничуть не противоречит его исторически зафиксированным отношениям с отцом. На этих отношениях стоит остановиться подробнее: ведь во многих случаях Александр действовал как продолжатель дел Филиппа, как духовный наследник своего отца, однако, едва представлялась возможность, он принимался заочно соперничать с Филиппом, как бы доказывая свою самостоятельность.

* * *

Всю свою жизнь Александр гнался за славой. По большому счету, его действия с малых лет и до самой смерти определялись одним — желанием первенствовать везде и во всем. Спортивные состязания, «потешные» сражения, охота, война… Соперничество шло по нарастающей: сначала Македонец боролся с ровесниками, потом конкурировал с легендарными героями, а когда сумел их превзойти и не увидел окрест достойных противников — стал состязаться с природой, с богами[38] и со смертью… Жизнь Александра — вызов, вызов окружающему миру и самому себе.

Особняком в этих непрерывных поединках стоит соперничество с Филиппом. Очень соблазнительно скатиться в классический психоанализ: мальчик рос практически без отца, который постоянно находился в походах или на пирушках; воспитанием царевича занималась мать, не стеснявшаяся в присутствии сына поносить Филиппа за его похотливость; со временем отец стал для мальчика чужаком, и любое проявление супружеского домостроя, не говоря уже о прямых нападках отца на супругу и его «загулах» и любовных похождениях, Александр воспринимал как покушение на мать…

Пожалуй, ограничимся лишь констатацией факта: безусловно, у Александра присутствовал «эдипов комплекс» наоборот, и не в латентной фазе — было бы удивительно, учитывая обстоятельства, если б этот комплекс не возник; но, с нашей точки зрения, куда важнее иное. И Филипп, и его сын обладали пассионарностью, творческой энергией, «свойственной почти всем людям, но в чрезвычайно разных дозах» (Л. Гумилев). У македонских владык пассионарности — «необоримого внутреннего стремления к целенаправленной деятельности, всегда связанной с изменением окружения, общественного или природного» (снова Гумилев) — было в избытке. Этот избыток настойчиво искал выхода, и потому-то сын стремился превзойти отца, а отец, пока был жив, правил железной рукой и умело направлял пассионарность сына вовне — за пределы собственного царства, которым он нисколько не собирался делиться. «Ищи, сын мой, царство по себе, ибо Македония для тебя слишком мала», — говорит Филипп у Плутарха; можно предположить, что под Македонией в данном случае он подразумевал «личную ойкумену», в которой и вправду не было места для двух царственных пассионариев.

Одноименно заряженные частицы, как известно, друг от друга отталкиваются. По этой причине между Филиппом и Александром просто не могло не возникнуть антагонизма, причем не только и не столько на бытовом, сколько на гораздо более глубоком, системном уровне[39].

«Мальчики, отец успеет захватить все, так что мне вместе с вами не удастся совершить ничего великого», — мрачно сообщал Александр своим сверстникам, когда приходило известие об очередной победе Филиппа в сражении или взятии какого-либо города. Эта ревность к отцовским успехам заставляла Александра искать любой шанс «показать себя» — вспомним, например, знаменитую беседу с персидскими послами, которую шестнадцатилетний наследник провел в отсутствие отца и в которой он поразил персов своими не по возрасту глубокими суждениями. Эта ревность побуждала Александра избирать себе в друзья тех, кто не принадлежал к кругу отцовских приближенных: никого из родов Пармениона или Аттала, настоящий македонец лишь один — Гефестион, все прочие — Птолемей, Гарпал, Неарх, Лаомедон — либо греки, либо «новые македоняне», из недавно присоединенных к Македонии областей. И та же ревность спровоцировала бытовой конфликт на почве любвеобильности Филиппа: на свадьбе отца с Клеопатрой[40] Александр почтил Филиппа презрительной насмешкой — и вместе с матерью покинул Македонию. Понадобилась вся дипломатическая ловкость Филиппа, чтобы сын и отец примирились, — ведь обида Александра, который отправился в Иллирию набирать войска для войны с отцом, грозила разрушить Филипповы планы.

Примирение было формальным; давление в системе возрастало, Александр всеми своими действиями упорно добивался места под солнцем. Филипп, дабы приструнить сына и обезопасить его от «дурного влияния», выслал из Македонии ближайших друзей Александра — Птолемея, Гарпала, Неарха, Лаомедона и Эригия. И неизвестно, чем бы закончилось это противостояние, когда бы не смерть Филиппа от руки наемного убийцы.

Александр занял опустевший трон. Казалось бы, теперь его ничто не тяготило, ничто не стесняло. Однако это впечатление было ложным. Войсковое собрание, провозгласившее Александра царем, видело в нем только преемника Филиппа, способного осуществить отцовские замыслы. Македоняне оставались «детьми Филиппа» и не упускали случая напомнить об этом всем и каждому, в том числе — новому царю. Соседи-эллины, даже несмотря на разорение Фив, воспринимали Александра как выскочку, почти самозванца, претендующего на лавры Филиппа. И в Македонии, и в Греции Александр был обречен на пребывание в тени отца, так что Персидский поход, задуманный Филиппом и продиктованный политическими и экономическими соображениями, подоспел как нельзя более кстати.

Самоутвердиться представлялось возможным лишь на некоей сторонней, «девственной» территории, не успевшей проникнуться Филипповым духом. И Малая Азия вполне подошла на эту роль: Александр — победитель персов, Александр освободитель наконец-то обрел здесь собственную ойкумену, в которой у него не было соперников.

* * *

Местом сбора войска был назначен Гордий — древняя столица Фригии: туда должен был подойти и Парменион с обозом и осадными машинами, и подкрепление из Македонии, которое поручили привести Птолемею, сыну Селевка, и Кену (по сообщению Арриана, численность пополнения составила 3000 пехотинцев и 650 всадников). Александр по дороге от побережья к Гордию — что называется, мимоходом — покорил племя писидийцев, известное тем, что не подчинялось даже персидскому царю.

В Гордии родилась одна из наиболее популярных легенд об Александре. В городской крепости хранилась древняя царская колесница, поводья которой были завязаны столь хитроумно, что развязать их попросту не представлялось возможным. А пророчество гласило, что тот, кому все-таки удастся это сделать, станет владыкой Фригии. Александр, разумеется, захотел развязать узел — чтобы лишний раз подчеркнуть свое право на владение малоазийскими землями. Далее легенда «разветвляется»: согласно норному варианту, Александр просто вынул заклепку из хомута; согласно второму, куда более драматическому, театрализованному — разрубил непокорный узел мечом. Второй вариант легенды принадлежит Каллисфену, и у Каллисфена же древнее предание приобрело «вселенский размах»: оказывается, пророчество относилось не к Фригии, а ко всей Азии, и Александр, развязав Гордиев узел, стал тем самым «обетованным владыкой» территорий, уже покоренных и тех, какие еще предстояло покорить.

Между тем из Греции приходили тревожные вести: Мемнон, «злой гений» Александра, пользуясь преимуществом на море, захватил острова Кос и Хиос и подчинил себе все города на Лесбосе, кроме Митилены. Персидское золото привлекало к Мемнону наемников; начались волнения на Кикладских островах; Спарта вступила в переговоры с персами. По донесениям из Эллады, Мемнон готовился к морскому набегу на греческое побережье. Высадка десанта почти наверняка привела бы к антимакедонскому восстанию в крупнейших полисах, поэтому допускать подобное развитие событий было никак нельзя. И Александр послал 600 талантов — на укрепление береговой обороны — Антипатру[41]. Кроме того, к Геллеспонту отправили двух навархов (флотоводцев), Гегелоха и Амфотера; имея в распоряжении сумму в 350 талантов, они должны были заново создать македонский флот.

При Филиппе флот македонян был небольшим и осуществлял разве что корсарские операции на коммуникациях противника, прежде всего афинян — грабил афинские колонии на островах Эгейского архипелага и препятствовал торговле; морских сражений не было, если не считать захвата одной из священных афинских триер. А когда сражение все-таки состоялось — под Виз?нтием, флот Филиппа был разгромлен. Александр поначалу использовал флот — не македонский, а союзный — исключительно как транспортное средство для переправы через Геллеспонт: в тот момент у него насчитывалось до 160 кораблей. Позднее флот приступил и к боевым действиям — при осаде Милета триеры Александра заблокировали вход в гавань. Правда, после взятия Милета флот был распущен; царь оставил при себе лишь несколько кораблей (и среди них аттические — как заложников доброй воли афинян). Этот поступок Александра античные авторы объясняли желанием укрепить боевой дух своей армии — ведь теперь отступление было невозможно; впрочем, истинная причина, скорее всего, была куда более прозаической — дороговизна содержания[42] и недоверие к союзникам. А обстоятельства в лице Мемнона вынудили царя ускорить создание собственно македонского флота.

Гегелох и Амфотер действовали весьма ретиво. Они заложили на верфях новые корабли и одновременно устроили экспроприацию в Геллеспонте, конфискуя именем Александра торговые суда, которые шли в Эгейское море с Понта Эвксинского. Эта экспроприация, вполне естественно, вызвала негодование греков — ведь Александр открыто нарушал положения Коринфского договора, гарантировавшего свободу мореплавания. Афины даже пригрозили отправить к Геллеспонту сто своих триер, если царь не образумится. Угроза возымела действие: принудительный набор был прекращен. Но и того количества кораблей, которое успели набрать и построить Гегелох с Амфотером, оказалось достаточно для начала морской войны. Гегелох с основной частью флота двинулся освобождать острова, Амфотер же остался у Геллеспонта, дабы обезопасить проливы от персов и пиратов, бесчинствовавших у побережья Малой Азии.

Мемнон, завладев Косом и Хиосом, сосредоточился на острове Лесбос, на котором, как уже упоминалось, ему сопротивлялась только Митилена. По сообщению Арриана, он обнес город двойным палисадом, отрезав от моря, возвел пять укреплений и «оказался с суши хозяином положения». Флот Мемнона караулил входы в гавань и подступы к грузовым причалам. Казалось, еще немного — и Митилена падет. Но в мае 333 года Мемнон неожиданно умер от болезни. С его смертью ситуация резко изменилась по словам Диодора, «смерть Мемнона погубила все дело Дария».

Александр не зря считал Мемнона самым опасным своим противником. Грек по рождению и образу мыслей, стратег не по должности, а по призванию, Мемнон сумел организовать реальное сопротивление македонскому натиску. На суше он, после поражения при Гранике, с определенным успехом использовал тактику партизанской войны, а на море, опираясь на многочисленный и боеспособный персидский флот, вел наступательные операции и угрожал глубокому тылу македонян. Его смерть развязала Александру руки: царь полагал, что Дарию некем заменить Мемнона, — и полагал совершенно справедливо. Безусловно, в нем говорило эллинское презрение к варварам, которым «не хватает мужества» и которые потому «живут в подчинении и рабском состоянии». Однако, как показали дальнейшие события, Александр был недалек от истины.

На персидском военном совете в Вавилоне решили передать командование флотом Фарнабазу, племяннику Мемнона. Воодушевленный этим решением, Фарнабаз принудил Митилену к сдаче на условиях расторжения всех договоров с македонским царем и возвращения изгнанников. После этого персы двинулись к острову Тенедос, который расположен в 12 милях от Геллеспонта; тот, кто владел Тенедосом, контролировал торговые коммуникации. Жители Тенедоса покорились Фарнабазу, поскольку на стороне последнего было значительное превосходство в силе. Гегелох со своими кораблями благоразумно отступил.

А вскоре персы потерпели первое поражение на море. Разведывательная эскадра в составе 10 триер под командой перса Датама была разбита у Кикладских островов кораблями Протея, посланца Антипатра: восемь триер пустили ко дну, ускользнуть удалось лишь двум. Некоторое время спустя Гегелох освободил Тенедос и другие острова, причем не встретил сколько-нибудь серьезного сопротивления (почему — об этом чуть ниже).

Что касается сухопутного командования, тут Дарий пошел поначалу по «проторенному пути»: благодаря Мемнону, он уверовал в греческий военный гений и потому склонялся к назначению полководцем афинянина Харидема, заклятого врага Александра. Этот Харидем некогда сражался с Филиппом Македонским за Олинф, после разорения Фив был по настоянию Александра изгнан из Афин и нашел пристанище при персидском дворе. Он «посоветовал Дарию не делать опрометчиво ставкой свое царство: пусть он песет на себе тяжесть управления Азией, а на войну отправит полководца уже испытанной доблести» (Диодор). Харидем предлагал собрать войско численностью в 100 000 человек, треть из которых должны были составить наемники. Дарий почти согласился, когда вмешались сатрапы, которые обвинили Харидема в двойной игре: он, мол, добивается командования лишь для того, чтобы перейти вместе с войском на сторону македонян. Харидем отверг все обвинения и в гневе упрекнул персов в трусости «всеми словами, какие только пришли в голову». Дарий не снес оскорбления и приказал казнить грека. В результате царь царей остался без полководца, которому он мог доверять (сатрапы, все без исключения, безусловного доверия не внушали). Поэтому Дарии вынужден был лично возглавить войско; и первый его приказ лишил Фарнабаза наемников, составлявших ударные части персидского флота. Тем самым Фарнабаз утратил былое численное превосходство над Гегелохом и постепенно потерял завоеванные территории. А с точки зрения общей стратегии этот приказ означал, что персы отказались от попытки перенести войну на территорию Греции и собирают силы для решающего сражения с Александром в Киликии, на рубеже «исконно азиатских» земель.

Получив известие об отзыве наемников (в едином информационном пространстве Средиземноморья новости распространялись быстро; к тому же македоняне наверняка воспользовались отлаженной персидской службой доставки донесений — голубиная почта и пр.), Александр понял значение этого события и выступил из Гордия по Царской дороге, которая тянулась от Геллеспонта до Вавилона. Он ни в коей мере не собирался уклоняться от сражения, победа в котором открывала перед ним путь в сердце Персидского царства. От Анкиры армия свернула вправо и двинулась вдоль реки Галис к Киликийским воротам (совр. Кюлек-Богазы, между хребтами Волкар и Аладаглар) — перевалу через горы Тавра, за которыми находились Киликия, Сирия и Финикия. Этот проход охранялся, но ночная вылазка македонян — ее предприняла легкая пехота во главе с самим царем, усиленная пращниками, — внушила персам такой страх, что они бежали, бросив свои посты. Между тем тесное ущелье благоприятствовало обороне куда более, нежели легендарный Фермопильский проход.

Беспечность — если не сказать, неразумие — персов не может не вызвать удивления. Природные условия в той местности (узкий каньон, стиснутый скалистыми стенами высотой в несколько сот метров) таковы, что даже небольшой заградительный отряд сумел бы нанести значительный ущерб македонской армии — например, скатывая сверху камни. Тем не менее, македонянам позволили свободно пройти через Киликийские ворота. По всей видимости, персы, несмотря на поражение при Гранике, продолжали уповать на свою конницу, которой «для разбега» требовалась равнина, и охрану перевала несли, если позволительно так выразиться, лишь для проформы.

Форсировав горы, Александр завладел городом Таре, где его неожиданно свалила хворь; едва оправившись от болезни, он отправил Пармениона на восток — к перевалам, что вели из Киликии в Сирию. Под началом Пармениопа были союзники и наемники, а также греческая и фессалийская конница. Парменион захватил город Исс (район современного Искендеруна) и оседлал Байланский перевал; по всей вероятности, он посчитал этот перевал единственной дорогой в Сирию — об Аманских воротах, проходе через гору Аман севернее Байланского перевала, ему, похоже, известно не было (хваленая македонская разведка на сей раз сработала далеко не безупречно).


От Геллеспонта до Исса.

Остальная армия принуждала к повиновению Киликию; на усмирение последней ушла неделя. В это время поступило два донесения. Первое, от Птолемея, гласило, что крепость Галикарнаса пала, захвачены Минд, Кавн и Фера, а также остров Кос и что состоялось сражение, победа в котором осталась за македонянами — потери персов составили «пеших воинов… до 700 человек, а всадников около 50; в плен же взято не меньше тысячи» (Арриан). Во втором донесении сообщалось, что войско Дария стоит у подножия горы Аман, в городе Сохи, и что «варваров в войске не счесть».

О численности македонян перед сражением при Иссе античные авторы впрямую не говорят; исходя из числа выступивших в поход, количества гарнизонов в покоренных городах и полученных подкреплений можно предположить, что у Александра было около 30 000 человек. Что же касается персидского войска, тут античные источники словно стараются превзойти один другого в «исчислении неисчислимого». Арриан и Плутарх называют цифру в 600 000 человек, Диодор упоминает о 400 000 пехоты и 10 000 всадников. Разумеется, эти цифры преувеличены; реальная численность войска Дария вряд ли превышала 100 000 человек. Известно, что среди них были греческие наемники Фарнабаза — примерно 15 000 — 20 000, их возглавляли четверо полководцев, среди которых особым уважением пользовался македонянин Аминта, бежавший от Александра; кроме того, реконструируется следующий состав армии: около 40 000 азиатской пехоты (карданов), отряд царских телохранителей, стрелки и приблизительно 20 000 конницы. Войско сопровождал громадный обоз — царский двор и гарем, жены, дети и родственники воинов, евнухи, слуги, домашний скот.

Узнав о близости врага, Александр выступил из Киликии. В Иссе македоняне оставили раненых и больных, после чего отправились к городу Мириандр и Байланскому перевалу.

И тут начались чудеса. Вместо того чтобы дожидаться Александра в просторной Аманской долине, идеально подходившей для сражения (там было где «разбежаться» коннице), Дарий отправил обоз в Дамаск и через Аманские ворота — ему сообщили, что южный проход занят противником — двинулся в Киликию в полной уверенности, что Александр находится там. Все доводы Аминты, утверждавшего, что македоняне не станут отсиживаться на зимних квартирах и сами придут в Сирию, не возымели действия. Каково же было изумление царя царей, когда он выяснил от местных жителей, что македонская армия выступила к Мириандру! Поневоле создается впечатление, что у персов разведки не было вообще! Персидское войско вступило в Исс; от македонских раненых и больных, прежде чем предать их смерти Дарий узнал, что Александр ушел к Сохам вдоль побережья. Аминта предложил вернуться в Сохи, но Дарий решил иначе: он вознамерился напасть на Александра с тыла и потому пошел вслед за ним по дороге вдоль моря.

Тем временем Александру, из-за непогоды задержавшемуся в Мириандре, наконец-то донесли о маневрах Дария. Для проверки донесения к Иссу отправили триеру с несколькими гетайрами на борту. Вернувшись, те подтвердили малоприятный факт: персидское войско ока шлось в тылу македонян. «Александр, который всегда придавал большое значение базам, оказался отрезанным от них» (Б. Лиддел Гарт)[43]. Македонская армия немедленно двинулась обратно, навстречу врагу.

Это стечение обстоятельств, ставшее роковым для персон, привело к тому, что армии столкнулись на узкой прибрежной полосе в районе Исса. Дарий занял позицию на берегу реки Пинар, где ширина прибрежной полосы составляла около 7 километров. Персидское войско выстроилось линиями: первую, защищенную земляными укреплениями, составили греческие наемники, фланги которых прикрывали кардаки; во второй линии расположились остальные пехотинцы, разделенные по племенам. Сам Дарий во главе телохранителей встал позади наемников. Конница и отряд легковооруженной пехоты переправились на противоположный берег Пинара и выстроились у моря. На левом фланге, на склоне горы, которая имела форму подковы, закрепился еще один отряд легковооруженных пехотинцев. Македоняне применили привычное для них боевое построение «косым клином». У моря — легкая пехота и фессалийская конница, далее фаланга и гипасписты, затем царская агема и гетайры; над пехотой левого крыла начальствовал Кратер, «общее руководство» флангом доверили Пармениону, правым же крылом традиционно командовал сам царь. Кроме того, узнав о персидской засаде на склоне горы, Александр выдвинул на правый фланг сводный отряд стрелков при поддержке конницы.


Битва при Иссе.

Этот сводный отряд вынудил персов отступить от горы и тем самым обезопасил переправу через реку. Во главе гетайров, за которыми шли гипасписты и таксисы Кена и Пердикки, Александр форсировал Пинар и опрокинул левый фланг персидского войска. Кардаки отступали, македонская кавалерия их преследовала и настолько увлеклась погоней, что оторвалась от фаланги; в образовавшуюся брешь и ударили греческие наемники Дария. На правом фланге персидская тяжелая конница под началом Набарзана рассеяла фессалийцев, которые обратились в бегство, и уже готовилась к нападению на таксисы Кратера, когда левый фланг персов был смят окончательно: гетайры, прекратив преследование кардаков, обрушились на греческих наемников, прорвали их строй и очутились лицом к лицу с телохранителями Дария. Последние не оказали сколько-нибудь серьезного сопротивления, и Александр оказался в непосредственной близости от Дария. В этот миг «произошло нечто невообразимое» (Ф. Шахермайр): вместо того чтобы сразиться с «македонским выскочкой», Дарий соскочил со своей колесницы, бросив царскую мантию, пересел на коня — и поскакал прочь; за ним последовали отряды второй линии пехоты. Александр повернул к берегу, чтобы напасть с тыла на персидскую конницу. С фронта его поддержали фессалийцы, успевшие вернуться и сомкнуть ряды, и конники Набарзана кинулись врассыпную.

Организованно отступали только эллинские наемники: около 8000 человек сумели укрыться в горах; впоследствии они достигли Триполиса на ливийском побережье, сели на те самые корабли, на которых прибыли с Лесбоса, и отправились через Кипр в Египет — «где Аминта, заядлый интриган, вскоре и погиб от руки местных жителей» (Арриан).

Разгромив противника, Александр погнался за Дарием и преследовал того до тех нор, пока темнота и усталость не заставили прекратить погоню. В персидском лагере македоняне захватили около 3000 талантов походной казны и семью Дария — мать, жену, двух дочерей и малолетнего сына.

Потери персов в битве при Иссе, по словам Арриана, составили 100 000 человек (из общего числа в 600 000), в том числе не менее 10 000 всадников. Квинт Курций Руф, Диодор и Плутарх увеличивают эту цифру еще на 10 000. Учитывая, что греческие наемники сохранили приблизительно половину своей численности, а основной урон атаки македонян нанесли именно им, а также кардакам и персидской коннице, реальное количество погибших во время боя и последующего бегства (Арриан передает слова Птолемея Лага — когда македоняне, «преследуя Дария, оказались у какой-то пропасти, то перешли через нее по трупам») можно ориентировочно определить в 25 000-35 000 человек. Дарий увлек за собой около 4000 воинов, 8000 греческих наемников уплыли в Египет; малоазийские отряды рассеялись по окрестностям. Потери македонян были смешными; Курций говорит о 32 пехотинцах и 150 всадниках, Диодор называет 300 пеших и 150 конных. Если вспомнить, что фессалийская конница была опрокинута и обращена в бегство, цифра конных потерь вызывает недоумение, однако в любом случае персы понесли куда больший урон.

Победа при Иссе окончательно утвердила господство Александра над Малой Азией, открыла дорогу в глубь Персидского царства — и в очередной раз усмирила Элладу.

Персидский флот под командованием Фарнабаза продолжал крейсировать в Эгейском море, и близость врага-союзника, равно как и пребывание неизвестно где Александра, будоражили умы эллинских вольнодумцев, желавших высвободиться из-под «железной пяты» Македонии. Когда флот Фарнабаза подошел к острову Сифн (Киклады), туда прибыл спартанский царь Агис; он рассчитывал получить у персов не только денежные средства, но и «экспедиционный корпус» для начала боевых действий против Антипатра. Ему передали 30 талантов серебром и десять триер и обещали всяческую поддержку. Когда же пришла весть о поражении Дария, о всякой воине на вражеской территории было забыто. Фарнабаз на 12 триерах, имея в своем распоряжении 1500 греческих наемников, поспешил к Хиосу — он опасался, что хиосцы, симпатизировавшие Александру, не замедлят восстать. Впрочем, появление Фарнабаза лишь ненадолго отложило отпадение Хиоса: с прибытием кораблей Гегелоха хиосцы изгнали персов, а Фарнабаз был захвачен в плен (позднее персидский наварх сумел бежать из-под стражи). Вслед за Хиосом были освобождены и другие крупные острова; финикийцы и киприоты покинули персидский флот, как только стало известно, что македонская армия подошла к рубежам Финикии. Что касается греков, Агис, неожиданно лишившийся поддержки персов, был вынужден затаиться; Афины, как всегда, сделали хорошую мину при плохой игре — на Истмийских празднествах (биеннале) в честь Посейдона наградили Александра золотым венком за победу над варварами; прочие полисы также принялись восхвалять гегемона Коринфского союза.

А сам «виновник торжества» оказался перед проблемой выбора. Поминальная цель Персидского похода была достигнута: Иония освобождена, Дарий разбит наголову — любой греческий полководец на месте Александра поставил бы трофей в ознаменование столь славной победы и вернулся бы домой. Но Александр не собирался возвращаться: как уже говорилось, Македония и Эллада были для него всего-навсего «сырьевыми придатками», откуда он черпал людские ресурсы для пополнения армии; домом ему служила завоеванная территория, его личное владение, которое следовало максимально обезопасить от внешней и внутренней угрозы. С последней царь предоставил разбираться сатрапам Великой Фригии и Киликии, соответственно Антигону и Балакру — им поручили усмирять племена Тавра. Внешняя же угроза сохранялась, пока существовало Персидское царство и пока персов поддерживали их союзники — прежде всего Финикия, на которой, по сути, держался персидский флот.

Через несколько дней после сражения, почтив павших и заложив на берегу Исского залива город — первую из множества Александр!#, Александр выступил по направлению к финикийским городам. Управлять Келесирией оставили Менона, в распоряжение которого царь передал союзническую конницу. Парменион во главе фессалийцев получил приказ захватить Дамаск, куда Дарий перед битвой при Иссе отослал свой обоз. По словам Плутарха, Александр умышленно поручил эту операцию фессалийцам как особенно отличившимся в сражении, и они «словно собаки, кинулись по следу, ища и вынюхивая персидские богатства». Добыча превзошла все ожидания: Курций сообщает о чеканных монетах общей суммой в 2600 талантов, о серебряных изделиях в 500 фунтов общего веса, о 30 000 пленных горожан и 7000 вьючных животных. Среди пленных оказались дочери Оха, предшественника Дария на персидском троне, жена и сын Фарнабаза, вдова и сын Мемнона[44], а также — фиванские, лакедемонские и афинские послы, прибывшие к царю царей для заключения союза. С послами обошлись по-разному: фиванцев отпустили на родину, поскольку их город ничем не мог повредить македонянам; афинянина Ифнкрата Александр удержал в «почетном плену»; спартанца же Эвфикла взяли под стражу как вражеского лазутчика (он был отпущен только после битвы при Мегалополе).

Финикийские города: Арад, Мараф, Библ, Сидон один за другим без сопротивления сдавались македонянам. В Марафе Александр получил первое из знаменитых писем Дария. Эта легендарная переписка заслуживает того, чтобы привести ее полностью.

Письма Дария у античных авторов излагаются в пересказе. В первом письме Дарий утверждал, что не кто иной, как Филипп нарушил мир с персами, хотя персы ничего плохого ему не сделали. Александр же, вступив на престол, подобно отцу, не желает возобновлять старинной дружбы; мало того, вторгся в Азию и причинил персам много зла. «Он, Дарий, выступил, защищая свою землю и спасая свою, от отцов унаследованную власть. Кому-то из богов угодно было решить сражение так, как оно было решено; он же, царь, просит у царя вернуть ему мать, жену и детей, взятых в плен, желает заключить дружбу с Александром и стать Александру союзником» (Арриан). Диодор прибавляет, что Дарий предложил Александру большой денежный выкуп — и всю азиатскую территорию до реки Галис, т. е. до предгорий Тавра[45].

Ответ Александра примечателен, прежде всего, тем, что в нем македонский царь во всеуслышание заявляет о своих претензиях на владычество во всей Азии (под которой, естественно, разумелось царство Ахеменидов):

«Ваши предки вторглись в Македонию и остальную Элладу и наделали нам много зла, хотя и не видели от нас никакой обиды. Я, предводитель эллинов, желая наказать персов, вступил в Азию, вызванный на то вами. Вы помогли Перинфу, обидевшему моего отца; во Фракию, находившуюся под нашей властью, Ох послал войско. Отец мой умер от руки заговорщиков, которых сплотили вы, о чем хвастаетесь всем в своих письмах. Ты с помощью Багоя убил Арсеса и захватил власть несправедливо и наперекор персидским законам; ты несправедлив к персам[46]; ты разослал эллинам неподобающие письма, призывая их к войне со мной; ты отправлял деньги лакедемонянам и другим эллинам: ни один город их не принял, но лакедемоняне взяли, и твои послы подкупили моих сторонников и постарались разрушить мир, который я водворил в Элладе. Я пошел на тебя войной, потому что враждебные действия начал ты. Я победил в сражении сначала твоих военачальников и сатрапов, а теперь и тебя и твое войско, и владею этой землей, потому что боги отдали ее мне. Я забочусь о твоих людях, которые, уцелев в сражении, перешли ко мне; не против своей воли остаются они у меня, а добровольно пойдут воевать вместе со мной. Я теперь владыка всей Азии (курсив наш. — К.К.), приходи ко мне… О чем ты меня ни попросишь, все будет твое. В дальнейшем, когда будешь писать мне, пиши как к царю Азии (ibid.), а не обращайся как к равному. Если тебе что нужно, скажи мне об этом как господин над всем, что было твоим. В противном случае я буду считать тебя обидчиком. Если же ты собираешься оспаривать у меня царство, то стой и борись за него, а не убегай, потому что я дойду до тебя, где бы ты ни был».

Второе письмо Дария настигло Александра некоторое время спустя, под стенами Тира — последнего оплота морского могущества персов на Средиземном море. Арриан сообщает, что Дарий предложил Александру 10 000 талантов (по Диодору — 3000) за свою семью и всю территорию от Евфрата до Геллеспонта, а также руку своей дочери и вечный союз. Ответ Александра был выдержан в прежних тонах: «он не нуждается в деньгах Дария и не примет вместо всей страны только часть ее: и деньги, и вся страна принадлежат ему. Если он пожелает жениться на дочери Дария, то женится и без согласия Дария. Он велит Дарию явиться к нему, если он хочет доброго к себе отношения».

До сих пор Александр открыто не оглашал своих притязаний на ахеменидскую тиару, до сих пор его личная телеология вполне укладывалась в рамки панэллинского похода за освобождение Малой Азии; однако победа при Иссе, одержанная над царем царей, а не над его сатрапами, и «застолбившая» за Александром Малую Азию, раскрыла македонскому правителю новые горизонты Lebensraum. Армия разделяла идеологию мести, которой пропитаны письма Александра; пассивной оппозицией, в лице Пармениона, не одобрявшего шапкозакидательских настроений своего царя, можно было пренебречь[47].

Перед Александром было два пути: на юг, в глубь Персидского царства, на Вавилон, Персеполь и Сузы — и на запад вдоль финикийского побережья к Египту. Первый путь сулил, как представлялось, быструю победу, чреватую, впрочем, партизанской войной в тылу и даже переносом боевых действий в Элладу, где по-прежнему смутьянствовала Спарта; второй, более долгий, если не сказать «окольный», позволял окончательно подорвать морское могущество и, как следствие, экономическое положение противника и заодно полностью устранить угрозу воины на территории Греции (а с последней все еще приходилось считаться — как с едва ли не единственным источником пополнения армии людьми, оружием и снаряжением).

Неудивительно, что Александр выбрал второй путь. Покорение Финикии происходило быстро и «безболезненно» — до тех нор, пока македоняне не приблизились к Тиру. Впрочем, даже существенная потеря темпа — осада Тира растянулась на семь месяцев, притом, что на покорение всей Малой Азии ушло полтора года, — казалась малозначащей в сравнении с достигнутым благодаря захвату побережья стратегическим преимуществом.

Тир.

Город Тир был крупнейшим из всех финикийских прибрежных поселений. Господствуя над побережьем в районе современного Ливана, он представлял собой средоточие морских торговых путей и оставался последней базой персидского флота в Средиземноморье. Кроме того, через Тир шло снабжение военным снаряжением Кипра и Спарты — то есть тех греков, которые еще осмеливались открыто враждовать с Александром. Иными словами, подчинение Тира диктовалось и стратегическими, и экономическими соображениями.

Еще по дороге к Тиру Александр встретил делегацию жителей города во главе с сыном царя Аземилка (сам царь вместе с кипрскими царьками находился при персидском флоте). Эта делегация от имени тирийцев выразила покорность Александру и заранее согласилась на все его предложения.

Тир располагался «на суше и на море»: старый город (Палетир) находился на берегу, а новый, обнесенный крепостными стенами, — на острове в полутора километрах от материка. Божеством-покровителем Тира считался финикийский бог Мелькарт, которого греческая традиция отождествляла с Гераклом[48]. Именно Мелькарт, точнее — желание Александра почтить своего божественного предка и нежелание тирийцев удовлетворить эту просьбу, стало «яблоком раздора» и формальным поводом к осаде города.

По сообщениям античных историков, Александр попросил разрешения принести жертву Гераклу-Мелькарту в храме нового города, на что тирийцы предложили царю совершить жертвоприношение в Палетире: ведь Александр наверняка войдет в город не один, а в сопровождении армии, чего они, стремясь сохранить нейтралитет, никак не могут допустить.

Разумеется, жертва Гераклу и в самом деле была только благовидным предлогом со стороны македонского царя. Что касается тирийцев, уже в древности их ответ трактовался как двуличный: Арриан говорит, что они продолжали сомневаться в исходе войны между македонянами и персами, а Диодор прямо заявляет, что тирийцы рассчитывали «услужить Дарию, приобрести прочную его благосклонность и получить богатые дары за свою услугу: отвлекая Александра длительной и опасной осадой, они давали Дарию возможность спокойно готовиться к войне». Мало того, тирийцы убили послов Александра и сбросили в море их тела.

Поведение тирийцев вынудило Александра приступить к осаде города — осаде, которой суждено было стать хрестоматийным образцом полиоркетики (осадного искусства). Перед началом осады, на военном совете, Александр произнес речь, в которой обрисовал текущую военно-политическую ситуацию и варианты ее развития:

«Друзья и союзники, нам опасно предпринимать поход на Египет (на море ведь господствуют персы) и преследовать Дария, оставив за собой этот город, на который нельзя положиться, а Египет и Кипр в руках персов. Это опасно вообще, а особенно для положения дел в Элладе. Если персы опять завладеют побережьем, а мы в это время будем идти с нашим войском на Вавилон и на Дария, то они, располагая еще большими силами, перенесут войну в Элладу; лакедемоняне сразу же начнут с нами войну; Афины до сих пор удерживал от нее больше страх, чем расположение к нам. Если мы сметем Тир, то вся Финикия будет нашей и к нам, разумеется, перейдет финикийский флот, а он у персов самый большой и сильный. Финикийские гребцы и моряки, конечно, не станут воевать за других, когда их собственные города будут у нас. Кипр при таких обстоятельствах легко присоединится к нам или будет взят запросто при первом же появлении нашего флота. Располагая на море македонскими и финикийскими кораблями, и присоединив Кипр, мы прочно утвердим наше морское господство, и тогда поход в Египет не представит для нас труда. А когда мы покорим Египет, то ни в Элладе, ни дома не останется больше ничего, что могло бы внушать подозрение, и тогда мы пойдем на Вавилон, совершенно успокоившись насчет наших домашних дел. А уважать нас станут еще больше после того, как мы совсем отрежем персов от моря и еще отберем от них земли по сю сторону Евфрата».

В этой речи обращает на себя внимание неоднократное упоминание Египта — страны, которая издавна вела торговлю с Грецией и, наравне с Причерноморьем, обеспечивала хлебом Афины. По всей вероятности, помимо «замыкания» береговой линии своих личных владений в восточном Средиземноморье, Александр поставил перед собой цель окончательно усмирить Афины, взяв под контроль обе морские торговые коммуникации — Геллеспонт и Египет.

Но вернемся к Тиру.

Поскольку флот у македонян фактически отсутствовал, а твердыня Тира располагалась на острове, Александр принял решение выстроить между материком и островом дамбу, чтобы поставить на ней осадные машины. По приказу царя были согнаны жители окрестных поселений: они разрушили постройки Палетира и стали скатывать камни в воду; одновременно македоняне строили плоты и осадные башни, дерево для которых добывали в Ливанских горах, чередуя рубку леса со стычками с «дикими арабами». Возведение дамбы шло достаточно споро, пока она не приблизилась к острову на расстояние полета копья: с этого момента работы замедлились, так как осажденные принялись забрасывать строителей дамбы копьями с городских стен и с легких судов, предпринимавших вылазки из Сидонской и Египетской гаваней[49]. Чтобы защититься от копий, македоняне выдвинули на край дамбы две осадные башни, покрытые шкурами; внутри башен находились лучники, отстреливавшие вражеских копьеметателей. Тогда тирийцы снарядили большой корабль, начинили его трюмы смолой, серой и соломой, при попутном ветре подогнали к дамбе и подожгли. Пламя мгновенно перекинулось на башни, а ветер, вдобавок, усилился, и к вечеру начался шторм, который прорвал дамбу.


Осада Тира.

Александр тем временем, оставив командовать Пердикку и Кратера, отправился покорять окрестные арабские племена гор Антиливана, что заняло около десяти дней. Вернувшись и узнав о случившемся, он приказал строить дамбу заново, на сей раз, перемежая камни целыми деревьями, ветви которых, цепляясь друг за друга, удерживали бы постройку. Как пишет Курций, «бросали в море целые деревья с огромными ветвями, сверху заваливали их камнями, потом опять валили деревья и засыпали их землей; на все это накладывали новые слои деревьев и камней и таким образом скрепляли все сооружение как бы непрерывной связью. Но и тирийцы усердно создавали все, что можно было придумать для затруднения этих работ… они, незаметно скользя по воде, проникали до самого мола, зацеплялись крюками за торчащие из воды ветви деревьев, тянули их на себя; если они подавались, то увлекали за собой в глубину моря много другого материала; затем без труда сдвигали освободившиеся от нагрузки стволы и ветви деревьев, а при разрушении основания и все сооружение, державшееся на раскидистых ветвях деревьев, рушилось вслед за ним». Одни строили, другие разрушали, ситуация становилась патовой — и тут Александр получил донесение о том, что в Сидон прибыл финикийский флот.

Расчет Александра оказался правильным: как только финикийские города перешли под власть македонян, и тем самым возникла угроза Кипру, финикийцы и киприоты покинули Фарнабаза и поспешили присоединиться к Александру. В Сидоне собрались 80 финикийских триер, 12 кораблей с Родоса, 13 триер из Малой Азии и одна македонская пентера. Кипр предоставил 120 кораблей. Таким образом, новый македонский флот почти втрое превосходил численностью флот Тира, составлявший 80 кораблей. В Сидон же пришли и набранные в Греции наемники — до 4000 человек.


Военная техника македонской армии.

Разместив пехоту на кораблях, Александр отплыл из Одона к Тиру. Появление македонского флота заставило тирийцев забыть о вылазках и перейти к глухой обороне. Одна часть македонских кораблей блокировала гавани, потопив при этом три вражеских триеры, а другая охраняла дамбу. Под прикрытием флота на дамбе установили вновь осадные башни, катапульты и тараны, кроме того, метательные орудия расположили и на палубах кораблей. «Пассивная фаза» осады закончилась, македоняне приступили к разрушению городских стен.

Чем явственнее вырисовывалась перспектива падения города, тем изобретательнее становились тирийцы: они перерезали якорные канаты македонских кораблей (так продолжалось до тех пор, пока македоняне не заменили канаты цепями), бросали в море камни, затрудняя кораблям Александра подход к стенам (эти камни извлекали со дна при помощи веревочных петель), баграми и крючьями стаскивали македонских воинов с осадных башен, лили на головы осаждающих кипящие нечистоты и раскаленный песок, установили на стенах вращающиеся колеса, которые ломали вражеские стрелы или отбрасывали их в сторону, а под камни, выпущенные из палинтонов (камнеметов), подставляли кожаные мешки, набитые водорослями.

Если исходить из того, что Тир сражался за Дария, упорство тирийцев не поддается объяснению. Но если принять во внимание, что Тир, номинально входивший в состав Персидского царства, пользовался известной автономией (местное самоуправление, чеканка собственной монеты, значительный доход от морской торговли), становится понятно, что тирийцы отстаивали собственную независимость. Вдобавок они рассчитывали на помощь Карфагена — тирийской колонии в Северной Африке, куда еще в начале осады отправили часть женщин и детей.

Когда же карфагеняне сообщили, что не смогут помочь, жители Тира решили напасть на македонский флот — ведь без поддержки флота осада вновь перешла бы в «пассивную фазу». Вылазку предполагалось организовать из Сидонской гавани, которую блокировали корабли под командованием Кратера и кипрского царя Пнитагора (Египетский порт блокировали финикийцы, а командовал ими сам Александр). Выждав, когда кипрские матросы отправятся на берег за водой и провиантом, тирийцы вышли из гавани на трех пентерах, трех тетрерах и семи триерах. Им удалось потопить три корабля, но тут подоспел Александр на македонской пентере, которую сопровождали пять триер. Морской бой получился скоротечным и неудачным для осажденных: они потеряли до половины кораблей, участвовавших в вылазке.


Использование катапульт и башни при осаде Тира (реконструкция).

После этого сражения тирийцы уже не отваживались покидать гавани. Участь города была практически решена.

Неделю спустя тараны расшатали южную стену Тира, а еще через три дня метательные машины с кораблей пробили в стене брешь, куда сразу же устремился македонский десант. Одновременно финикийские корабли атаковали тирийцев в Египетском порту, а киприоты захватили Сидонскую гавань.

Гипасписты Александра оттеснили осажденных к площади Агенора за Сидонской гаванью. Когда в город вошел таксис Кена, по словам Арриана, «началась страшная бойня». Курций прибавляет, что македоняне получили от царя приказ не щадить никого и поджечь все постройки.

Убитых тирийцев насчитывалось более 8000 (по Диодору — более 7000). Спастись удалось тем, кто укрылся в храме Мелькарта[50] — царю Аземилку, его придворным и карфагенским послам: их помиловали, а около 30 000 жителей Тира и чужеземцев продали в рабство. Юношей, способных держать оружие, Александр, по словам Диодора, велел повесить: Курций утверждает, что их распяли на крестах вдоль побережья. «Длившаяся семь месяцев война была триумфом новейшей для того времени техники. Завершилась она триумфом жестокости» (Ф. Шахермайр).

Потери македонян составили приблизительно 400 человек — вдвое больше, чем в сражениях при Гранике и Иссе, вместе взятых! Кстати сказать, вполне вероятно, что эта цифра занижена, поскольку вскоре после взятия Тира царь отправил гетайра Аминту в Элладу за новыми подкреплениями.

Город заселили жителями окрестных земель. Управление Тиром перешло к ставленнику Александра, сидонскому царю Абдалониму; при этом, по аналогии с малоазийскими городами, военную власть получил македонский стратег, сбором же податей, видимо, ведал впоследствии александрийский казначей.

Оставив в захваченном Тире гарнизон, Александр двинулся дальше на юго-восток. Иудеи, по землям которых пролегал их путь, изъявили покорность царю[51]; сопротивление оказала только крепость Газа, которой управлял перс Бат. Он заранее приготовился к осаде, запасся продовольствием и даже сумел привлечь на свою сторону арабов-кочевников. Македонские «инженеры» считали, что эту крепость, расположенную на высоком валу и обнесенную стеной, взять приступом невозможно, поскольку тараны к стенам подтащить не удастся. Тогда Александр приказал насыпать с южной, наиболее доступной стороны Газы, другой вал, равный по высоте естественному, и поставить на нем стенобитные машины. Кроме того, он распорядился начать подкоп под стену. Осажденные предприняли вылазку, во время которой царь был ранен стрелой и потерял сознание от потери крови. Когда заработали палинтоны, подкопанная стена рухнула сразу в нескольких местах; три штурма подряд, тем не менее, не принесли результата и лишь четвертый приступ позволил македонянам ворваться в крепость. При осаде, длившейся два месяца, погибло до 10 000 персов и арабов, женщин и детей обратили в рабство, а Бата привязали за ноги к колеснице и провезли вокруг города. В крепости, превращенной в македонскую твердыню, также поставили гарнизон.

Как и Тир, Газа располагалась на перекрестке торговых путей — в Тире пути были морские, в Газе же караванные. Сюда поступали, прежде всего, благовония, добываемые в Аравии, — ладан, мирра, смирна. О размерах добычи македонян можно судить по тому, что Александр, как сообщает Плутарх, после взятия Газы отправил своему воспитателю Леониду на 500 талантов ладана и на 100 талантов смирны (в общей сложности, на эту сумму можно было купить приблизительно 1800 лошадей).

С падением Газы исчезло последнее «человеческое» препятствие на пути в Египет — оставалось преодолеть пустыню. Александр был вправе рассчитывать в Египте на дружественный прием — Египет более полувека сопротивлялся персам и лишь около 342 г. до н. э. был покорен Артаксерксом III, поэтому македонского царя, врага Персидского царства, египтяне ждали как избавителя.


Сирия, Финикия, Египет.

Впрочем, в этом ожидании присутствовала известная доля настороженности. Незадолго до Александра в Египте появились греческие наемники, бежавшие из-под Исса. Их возглавлял тот самый Аминта, которого Арриан именует «заядлым интриганом». К нему в пограничную крепость Пелусий стали стекаться египтяне, увидевшие в Аминте освободителя. Между тем он, очевидно, лелеял планы по захвату страны и установлению в ней собственного владычества. Наемники выступили против персов, разбили их под Мемфисом, однако, еще не овладев городом, принялись грабить окрестности — и пропустили контратаку персов, которая закончилась гибелью почти всех греков, в том числе и Аминты.

Александр не разочаровал египтян. Продвигаясь по стране, он всюду демонстрировал уважение к местным традициям и совершал жертвоприношения египетским богам. В частности, чтобы подчеркнуть свою враждебность персам и почтение к святыням Египта, он принес жертву священному быку Апису, которого оскорбили когда-то персидские цари Камбис и Артаксеркс III[52]. В Мемфисе, куда Александр поднялся по Нилу из Пелусия, македонского царя ввели в храм Пта и признали фараоном, иначе воплощением сокологолового бога Гора. Этой чести до него в Египте не удостаивался никто из иноземцев; для Александра титул фараона был важен постольку, поскольку подтверждал включение Египта в состав его — и только его — владении. Возможно, именно поэтому царь не стал поручать поход в Египет кому-либо из своих военачальников, а предпочел прибыть на нильские берега сам.

Что касается персидского сатрапа Мазака, он заранее известил Александра о своей покорности, лично встретил царя в Пелусии и передал ему 800 талантов своей казны.

В Египте Александр впервые испробовал децентрализацию управления. В отличие от своей классической схемы «наместник — стратег — сборщик податей», реализованной на всей завоеванной территории, здесь царь применил принцип divide et empera: богатый Египет представлял слишком большую ценность, чтобы доверять его кому-то одному. Наместниками Верхнего и Нижнего Египта были назначены египтяне; пограничными провинциями па востоке (Аравия) и на западе (Ливия) управляли греки. Оставленное в Египте войско разделили на четыре отряда — два квартировали в самом Египте, два других стояли гарнизонами в крепостях Пелусий и Мемфис; командовали войском македоняне. Особая комиссия ведала делами военных переселенцев, оставшихся «в наследство» от персов. Сбор податей возложили па правителя Аравии Клеомена, грека из Навкратиса — колонии, через которую велась вся торговля Египта с Элладой.

Впрочем, попытка децентрализации оказалась не слишком удачной. Клеомен — судя по сообщениям античных историков, настоящий финансовый гений — быстро сосредоточил в своих руках реальную власть во всем Египте. Но царь прощал ему и спекуляции, и то, что сегодня назвали бы злоупотреблением служебным положением — прощал по той простой причине, что Клеомен, не забывая о себе, усердно и ретиво пополнял царскую казну. В итоге Клеомен со временем превратился из управителя пограничной области в сатрапа всего Египта. И именно Клеомепу поручили финансировать строительство Александрии Египетской.

Пространство природы хаотично, поскольку стихийно. Человек своей деятельностью упорядочивает этот хаос, преобразует его в антропоцентрическое пространство — иначе говоря, в структуру, которая предполагает наличие энного числа элементов, «кирпичиков». В антропоцентрическом, антропическом пространстве такими кирпичиками выступают человеческие поселения. Для Александра все завоеванные им территории, все земли, «покоренные копьем», были владениями хаоса, лишенными какой бы то пи было упорядоченности, — ведь в них не было ничего, что принадлежало бы лично ему. И, чтобы зафиксировать свою власть, «пометить» и упорядочить (в структурном и приземленно-политическом значениях слова) захваченные территории, македонский царь начинает основывать города, называя каждый собственным именем… Первый опыт получился не слишком удачным — Александрия Исская, нынешняя Александретта, не выдержала торговой конкуренции с Милетом и Сидоном. Зато вторая Александрия, Египетская, стала истинным «кирпичиком» новой структуры, средоточием торговых и информационных коммуникаций Средиземноморской империи. С позиций большой стратегии столица империи рано или поздно должна переместиться к новым рубежам, чтобы первой пропустить через себя, освоить и воспринять «знаки грядущего»[53]; Александрия Египетская со временем превратилась в подлинную столицу эллинизма, но это произошло уже после Александра.

Местоположение города выбиралось с тем расчетом, чтобы составить реальную торговую конкуренцию Тиру. Александрию, план которой, по легенде, начертил сам царь — мукой или ячменными зернами на песке, предстояло возвести в устье Нила, близ Фаросского залива, то есть на стыке речных и морских торговых путей. Она замыкала собой береговую линию империи, включавшую отныне все восточное Средиземноморье, от Афин через Пеллу, остров Тенедос и «помилованные», признанные «своими» Милет и Сидон; впору было говорить о том, что эта часть Средиземного моря стала внутренним «имперским» морем.

Пока царь закладывал новый город, в Египет прибыл македонский наварх Гегелох. Он сообщил Александру о вторичном освобождении островов Эгейского архипелага — Тенедоса, Хиоса, Лесбоса, Коса — и подчинении Кипра. Персидский флот, полностью отрезанный от материковых и островных баз, прекратил свое существование. Донесения других военачальников вызывали тревогу. В Ликию, где оставался Антигон, вторглись остатки персидского войска, разгромленного при Иссе. В Элладе Антипатру приходилось разрываться надвое: когда он выступил против отпавшего от Александра наместника Фракии Мемнона, стало известно о восстании спартанцев под началом царя Агиса. Диодор говорит, что Антипатр «кое-как закончив войну во Фракии, со всем войском направился в Пелопоннес». Александр, со своей стороны, отправил в Грецию наварха Амфотера со 120 кораблями — для помощи тем полисам, которые оставались верны Коринфскому союзу (а таких было большинство, даже Афины заняли выжидательную позицию; восстание затронуло только Пелопоннес — Лакедемон, Ахайю, Элиду и Аркадию).

Все эти события означали одно: требовалось как можно скорее покончить с Персидским царством, которое, уже, казалось бы, сломленное, неожиданно «показало зубы». И весной 331 года Александр двинулся из Мемфиса той же дорогой, какой пришел в Египет. В Финикии он узнал о бунте в Сирии, покарал зачинщиков, произвел несколько государственных назначений (в частности, поручил сокровища, захваченные во время похода, заботам Гарпала, своего друга детства), отправил Пармениона с авангардом наводить переправу на Евфрате и выступил следом с остальной армией.

Парменион столкнулся с отрядом сатрапа Киликии Мазея численностью 6000 человек (3000 конницы и столько же пехоты), из-за чего возникла задержка с наведением мостов. Но при приближении Александра, который достиг Евфрата за одиннадцать переходов, Мазей бежал, предварительно опустошив окрестные земли (забавно, что теперь персы использовали ту самую тактику родосца Мемнона, которую отвергли когда-то перед Граником). Отступил и второй отряд в 1000 человек под командованием сатрапа Лидии Атропата.

Александр пересек Евфрат и, вместо того чтобы повернуть к Вавилону, повел армию через плодородные земли северной Месопотамии, где было вдоволь продовольствия. На четвертые сутки после переправы македоняне подошли к Тигру. Заградительный отряд персов, под командой все того же Мазея, не принял боя, и македонская армия беспрепятственно форсировала Тигр. В последующие два дня, когда армии был предоставлен отдых, произошло солнечное затмение, благодаря чему возможно с точностью до месяца датировать сражение при Гавгамелах (сентябрь 331 г. до н. э.).

От переправы Александр двинулся по течению Тигра на юго-восток; захваченные в плен персидские лазутчики сообщили, что войско Дария находится у селения Гавгамелы, приблизительно в 600 стадиях (около 100 км) от города Арбелы.

Персидское войско — «последняя надежда» царя нагрей — насчитывало до 100 000 пехоты и конницы[54]; в его составе было также 200 колесниц с серпами на ободьях колес и 15 боевых слонов. Национальный состав этого войска был чрезвычайно разнообразен: Дарий собрал под Гавгамелами индийцев, бактров, согдийцев (всеми ими командовал сатрап Бактрии Бесс), саков и арахотов, гирканцев, парфян, мидян, скифов, кадусиев, албанов, вавилонян, каппадокийцев, армян, сирийцев и, конечно же, греческих наемников. Значительную часть войска набрали в восточных провинциях царства, до сих пор не затронутых войной.

В армии македонян было 47 000 человек (7000 конных, остальные пехотинцы).

Персы учли печальный опыт предыдущих поражений. Для битвы они выбрали широкую равнину, которую, вдобавок, выровняли для удобства атаки колесниц.

Александр приказал разбить лагерь, обнести его рвом и укрепить палисадом — к подобным мерам македонский царь прибегал крайне редко; видимо, численность вражеского войска произвела на него впечатление[55]. На военном совете, по предложению Пармениона, решили произвести рекогносцировку местности. Накануне сражения Александр произнес перед войсковым собранием речь, в которой вновь заявил свои притязания над владычество над Азией: «пусть военачальники скажут солдатам, что в атом сражении они будут сражаться не за Келесирию, Финикию или Египет, как раньше, а за всю Азию; решаться будет, кто должен ею править» (Арриан).


Битва при Гавгамелах.

Битва при Гавгамелах состоялась 1 октября 331 г. Боевой порядок персов и македонян был следующим. Левый фланг Дария составляли скифские конники, тысяча бактрийцев и до 100 колесниц, за ними персидская конница и пехота. В центре, где, в окружении телохранителей и конной гвардии, встал царь царей, заняли позицию греческие наемники — как и в битве при Иссе, — а также лучники; позади поставили слонов и 50 колесниц. Справа расположились армянские и каппадокийские конники, оставшиеся 50 колесниц и пехота из восточных и бывших западных сатрапий. Александр не стал отказываться от традиционного «косого строя» с усиленным правым крылом, однако применил новшество: он выстроил армию двумя эшелонами. Первый, как обычно, составили фаланга в центре, за ней гипасписты; фессалийцы и конница союзников слева, гетайры и пращники-агриане справа. Второй эшелон — своего рода тактический резерв — образовали наемники, легкая кавалерия и пельтасты, которые должны были не допустить возможного охвата с флангов. Против колесниц, прибавляет Диодор, воинам велели сомкнуть щиты и ударять по ним сариссами, чтобы шумом отпугнуть лошадей; а если не удастся этого сделать — расступиться, пропустить колесницы сквозь строй и напасть на них с тыла.

Правое крыло македонян двинулось вперед, понемногу забирая вправо — иначе персы, линия которых была длиннее македонской, могли бы окружить своих противников. Это движение грозило вывести македонян за пределы расчищенного под набег конницы и колесниц пространства, поэтому скифские всадники попытались отрезать этот отряд Александра от пересеченной местности. Они легко опрокинули заслон наемной греческой конницы, но увязли в схватке с пеонами второй линии Александрова войска. Преимущества не удавалось достичь ни одной из сторон, несмотря на то, что скифские всадники, облаченные в доспехи, сражались против легкой кавалерии.

Чтобы поддержать скифов, Дарий приказал пустить на врага колесницы, но они не причинили ущерба, поскольку македоняне действовали в точности так, как им было предписано на этот случай: стрелки поразили многих возниц и лошадей, а те колесницы, которые прорвались сквозь расступившиеся ряды фаланги, были захвачены гипаспистами.

Александр же продолжал движение вправо, растягивая вражеский фронт, и, когда в персидской линии образовался разрыв — персы чрезмерно увлеклись добиванием греческой конницы, — послал в возникшую брешь гетайров и выстроенную клином («косой строй»!) фалангу. Удар последней, в буквальном смысле, проломил персидский боевой порядок, из-за чего македонский царь, скакавший во главе гетайров, оказался едва ли не лицом к лицу с Дарием. И снова Дария охватил ужас, как говорит Арриан, и он бежал, а следом за ним бросилось врассыпную все левое крыло персов.

На правом же фланге персов дела обстояли совершенно иначе. Персидская конница элита армии Дария, прорвала обе линии македонской армии и очутилась перед обозом, в котором, под присмотром немногочисленной охраны, находились пленные соотечественники царя царей. Казалось крыло Пармениона обречено на гибель. Но — вместо того, чтобы ударить с тыла на фалангу, персы увлеклись грабежом, словно задавшись целью подтвердить на практике слова Аристотеля о ничтожестве и скудомыслии «варваров». Пока они грабили обоз, македонская вторая линия напала на них и обратила в бегство, а бегущих встретили гетайры во главе с Александром, которого гонец Пармениона, сообщивший о катастрофе на левом фланге, вынудил прекратить преследование Дария.

Появление гетайров окончательно деморализовало персидскую конницу, пехота же отступала под натиском фессалийцев. Александр вновь устремился в погоню за Дарием, оставив Пармениона завершать битву. За ночь царь с коротким отдыхом преодолел около 100 км и достиг Арбел, но Дария там уже не было: сопровождаемый уцелевшими бактрийскими всадниками, греками-наемниками и гвардией, он бежал через Армянское нагорье в Мидию.

Итак, македонская армия одержала победу и в третьем сражении с персами, прежде всего — за счет тактической выучки и умелого маневрирования на поле боя (именно маневренностью, то есть управляемостью в бою, македонская фаланга выгодно отличалась от классической спартанской). В этом сражении — «битве за Азию» — македоняне понесли самые чувствительные потери за все время Персидского похода: Арриан сообщает о 100 погибших[56], Курций увеличивает это число до 300, а Диодор — до 500 человек. Можно предположить, что реальные потери македонян составили около 1000 человек — сюда следует включить и греческую конницу, изрядно потрепанную в схватке со скифами, и охрану обоза, несомненно, перебитую почти полностью. Что касается персов, в сражении и при бегстве у них погибло от 30 000 до 40 000 воинов; максимальную цифру потерь приводит Диодор: вся конница (12 000-15 000 человек) и до 90 000 пеших. Те, кто не бежал вместе с Дарием, под началом Мазея отошли к Вавилону.

Пока Александр преследовал Дария, Парменион захватил персидский лагерь вместе с обозом, слонами, которых персы почему-то так и не использовали в бою, и верблюдами. В Арбелах македоняне завладели походной казной Дария (3000 талантов серебром), запасами продовольствия и военным снаряжением.

Победа при Гавгамелах открыла Александру дорогу на Вавилон и Сузы, легендарные персидские города, «стержни» царства, прославленные своими богатствами по всей Азии и Средиземноморью[57]. И македонский царь выступил из Арбел на Вавилон, справедливо рассудив, что он свободен от необходимости учитывать волю противника: дальнейшие действия Дария (судорожные попытки набрать новое войско в «глубинных» сатрапиях) легко просчитывались и не представляли реальной угрозы, поскольку с поражением Дарий утратил единственное, что еще могло объединить вокруг него подданных, — царскую харизматичность.

Персидская армия эпохи Ахеменидов.

Главное отличие персидского войска от македонского (и его главная слабость) заключалась в иррегулярности этой армии. Она комплектовалась по территориальному принципу, в каждой сатрапии имелся ответственный за «рекрутский набор», причем последний проводился по необходимости. То есть на 90 % персидское войско представляло собой милиционное ополчение, что подразумевало недостаточную обученность «рекрутов», слабую организацию взаимодействия частей, как на марше, так и в бою; последний недостаток усугублялся еще лингвистическим барьером — в Персидском царстве не было единого, государственного языка, и вследствие этого отряды из восточных сатрапий, к примеру, далеко не всегда понимали, чего от них требуют старшие командиры. Из ополчения формировали, как правило, легкую пехоту, лучников, дротометателей и легкую же кавалерию.

Что касается оставшихся 10 % — ядра войска, — к нему относились царские телохранители, гарнизоны сатрапий и греческие наемники, службу которых персидские правители охотно принимали и щедро оплачивали. Именно греки принесли в Персию построение фалангой — впрочем, оно не прижилось по причине «великой разобщенности народов» в персидском войске, и потому персам было фактически нечего противопоставить фаланге македонской.


Пешие и конные лучники персов.

Элиту армии составляли «бессмертные» телохранители царя царей, численность отряда которых равнялась 10 000 человек; их называли «бессмертными», поскольку потери в этом отряде моментально восполнялись и погибшие воины тем самым как бы оживали в своих преемниках. Но даже элитные части уступали своим вооружением греческим гоплитам, не говоря уже о македонских сариссофорах. «Бессмертные» были вооружены малыми луками, практически бесполезными против эллинских доспехов, короткими мечами и короткими же копьями; защитой от мечей и стрел служили металлические нагрудники и кожаные щиты — не способные не только остановить, но и хотя бы задержать удар македонской сариссы. Это показали сражения при Иссе и Гавгамелах: «бессмертные» оказывались беспомощными перед гетайрами Александра и оба раза теряли позицию, пропуская македонян к ставке своего владыки.

Персидская конница делилась на легкую (ее составляли кочевники с восточных рубежей — скифы, сарматы, бактрийцы и другие) и тяжелую, собственно персидскую и мидийскую. Как и у македонян, тяжелая, «бронированная»[58] конница формировалась из аристократов; Геродот определяет ее численность в 80 000 человек, но реально людей в ней насчитывалось, очевидно, на порядок меньше.

В наступлении конницу поддерживали боевые колесницы — иначе серпоносные квадриги, запряженные двумя-четырьмя конями и имевшие серпы на ободьях колес. Эти колесницы наносили врагу существенный урон, однако при Гавгамелах македонская фаланга, перестроившись в ходе сражения, превратила их атаку в бессмысленное самопожертвование.


Персидская боевая колесница.

Другой особенностью персидского войска было наличие в нем слонов из индийских сатрапий. Как ни странно, в той же битве при Гавгамелах слоны остались в резерве, хотя их вполне можно было бы использовать на поле боя, прежде всего как средство устрашения — македоняне, до тех пор не сталкивавшиеся со слонами, еще не владели тактикой противодействия этим животным.

За войском персов обычно следовал огромный обоз — жены и дети военачальников, евнухи, слуги, ремесленники, купцы, домашний скот («живое продовольствие»); этот обоз значительно замедлял движение войска на марше. Среди Ахеменидов не нашлось своего Филиппа, отважившегося бы на реорганизацию «походного тыла». Такой обоз, естественно, был самой настоящей обузой, сковывал войско и лишал его свободы маневра.

Плохая обученность войска, разноплеменность и разноязыкость, постоянная оглядка командиров на тыл и обоз — все это значительно затрудняло прохождение управляющего сигнала, вследствие чего персидская армия на поле боя брала исключительно численностью. Но в схватках с македонянами численного превосходства оказалось недостаточно для победы.

Итак, Александр двинулся на Вавилон, а в Сузы отправил гетайра Филоксена с несколькими илами. Филоксен не встретил ни малейшего сопротивления (по одной из легенд, поражение при Гавгамелах произвело на Дария столь гнетущее впечатление, что он лично распорядился передать македонянам город и хранившиеся в нем Сокровища). Вавилон также сдался без боя — сатрап Мазей, бежавший из-под Гавгамел, не располагал силами, достаточными, чтобы отразить штурм.

Как и в Египте, Александр принес жертвы местным богам, прежде всего — покровителю города Белу (вавил. Этеменанки), чей храм персы разрушили в 479 г. до н. э., в назидание непокорным вавилонянам, посмевшим поднять восстание. Если в Египте македонского царя признали фараоном, то в Вавилоне он получил титул царя Вавилона и четырех стран света. Александр не остался в долгу: он посулил жрецам восстановить храм Бела, а городу — единственному среди захваченных — оставили право чеканки серебряной монеты.

Вавилон стал для Александра той «точкой опоры», которая позволила македонскому царю «перевернуть землю»; тем «стержнем», на который нанизались завоеванные земли. Вряд ли будет преувеличением сказать, что именно Вавилон Александр сделал своей ставкой и — в известной мере — столицей империи: здесь он оставил самый многочисленный гарнизон, сюда возвратился из Индийского похода, здесь принимал многочисленных чужеземных послов. Стратегически Вавилон расположен на редкость удачно, на почти одинаковом удалении от Черного и Каспийского морей и Персидского залива. К нему сходились многочисленные караванные пути из Аравии, Индии, Египта. С древнейших времен этот город привык быть столицей и считался «священным», пользующимся особой благосклонностью богов. Александр принял столичный статус Вавилона, включил этот город в «свое» пространство, даже больше — отождествил себя с Вавилоном и его вековыми претензиями на исключительность[59].

В Вавилоне македонская армия провела не меньше месяца — что дало повод античным историкам, прежде всего критически настроенному Курцию, упрекнуть Александра в «подрывании боевого духа» своих воинов: «Царь задержался в этом городе дольше, чем где-либо, но ни в каком другом месте он не причинил большего вреда военной дисциплине. Нет другого города с такими испорченными нравами, со столькими соблазнами, возбуждающими неудержимые страсти. Родители и мужья разрешают здесь своим дочерям и женам вступать в связь с пришельцами, лишь бы им заплатили за их позор. Пиршества и забавы по душе царям и их придворным во всей Персиде; вавилоняне же особенно преданы вину и всему, что следует за опьянением… Войско, покорившее Азию, пробыв среди такого распутства в течение 34 дней, конечно, оказалось бы слишком слабым для предстоящих ему испытаний, если бы перед ним был настоящий враг». Единственной причиной, по которой армия не разложилась окончательно, Курций считает приведенные Аминтой подкрепления, ибо они принесли с собой «неиспорченный эллинский дух», если не победивший, то изрядно ослабивший вавилонскую скверну.

Аминта привел в Вавилон 6000 македонской пехоты, 500 всадников, 600 фракийцев, около 4000 греческих наемников-пехотинцев и приблизительно 500 конных, а также 3500 траллов. Из этого перечисления, кстати сказать, следует, что македонская армия мало-помалу переставала быть македонской — в ней становилось все больше эллинских наемников; вдобавок, стали увеличиваться в числе «европейские варвары» — фракийцы, агриане, траллы. Кроме того, в армию были призваны варвары малоазийские: для набора рекрутов сатрапы Сирии, Финикии и Киликии получили 1000 талантов серебром.

После получения подкрепления Александр провел «малую реорганизацию» армии: всех македонских конных он включил в отряд гетайров, каждую илу разделил на два лоха — очевидно, чтобы повысить мобильность и управляемость в бою своей кавалерии. В фаланге был образован седьмой таксис.

Вавилонскую сатрапию Александр оставил за Мазеем, командовать гарнизоном сатрапии в 2000 человек поручил Аполлодору из Амфиполя, а сбор податей возложил на еще одного грека — Асклепиодора. В самом Вавилоне гарнизоном командовал македонянин Агафон. Сатрапом Армении, которую только предстояло завоевать, стал другой перс, Мифрен, полтора года назад сдавший Александру Сарды.

Покончив с административными делами, царь всей Азии выступил в Сузы, куда и прибыл на двадцатый день перехода. В этом городе находилась царская сокровищница Ахеменидов, и добыча превзошла все ожидания: античные историки говорят о 50 000 талантов серебряной монеты, 9000 талантов золотой, пурпурных тканях из Гермиона стоимостью в 5000 талантов и многих других сокровищах. Эта добыча позволила Александру рассчитаться с воинами: каждый македонский всадник получил по шесть мин, каждый греческий и фессалийский — по пять, а пехотинцы — по две.

В Сузах Александр устроил «театрализованное действо» сродни броску копья при пересечении Геллеспонта — он воссел на трон персидских владык во дворце Ахеменидов. Этот трон оказался для него слишком высок (Александр был человеком ниже среднего роста), и кто-то из придворных подставил ему под ноги стол, за которым Дарий обычно совершал трапезу. Евнухи Дария увидели в этом знак судьбы, отвернувшейся от Ахеменидов, а македоняне — свидетельство скорой гибели Персидского царства.

Из Суз в Грецию за очередным подкреплением отправили Менета, гипарха Сирии; он вез с собой 3000 талантов серебром, которые должен был передать Антипатру — на ведение войны со Спартой. Но финансовая помощь запоздала, Антипатр справился самостоятельно. Как раз около этого времени Александр получил известие о победе, одержанной Антипатром над спартанцами. Битва произошла под пелопоннесским городом Мегалополем осенью 331 года; как пишет Диодор, в этой битве погиб спартанский царь Агис, а его войско бежало в Спарту. «Македонян и союзников было убито свыше 5300 человек; Антнпатр потерял 3500 человек». (Учитывая эти потери, не слишком верится в ту цифру македонского пополнения, которое привел Аминта. Ведь людские ресурсы Македонии были далеко не беспредельны, значительная часть македонян-мужчин ушла с царем и либо продолжала покорять Азию, либо осталась в гарнизонах захваченных и новых городов. Скорее всего, соотношение наемников и македонян в контингенте Аминты составляло приблизительно 1:3.)

Сатрапом Сузианы назначили перса Абулита, командиром гарнизона — гетайра Мазара, стратегом — Архелая, получившего отряд в 3000 человек; сюда следует приплюсовать еще ветеранов, оставленных в Сузах для охраны царской сокровищницы. Остальное войско в середине зимы 330 г. двинулось к Персеполю — главной резиденции Ахеменидов.

По пути Александр покорил горное племя уксиев, прославившихся тем, что они требовали дань со всякого, кто проезжал по дороге между Персеполем и Сузами, не делая исключения даже для царя царей. Впрочем, с Александром у них получилось с точностью до «наоборот»: македонский правитель перебил горцев, а на уцелевших наложил оброк «натурой» — 100 лошадей, 500 ослов и верблюдов и 30 000 овец ежегодно.

За Пасатигром, у берегов которого обитали уксии, армия разделилась: Парменион повел союзников, наемников и обоз к Персеполю южной, проезжей дорогой, а царь во главе фаланги, гетайров и агриан двинулся кратчайшим путем через горы, к так называемым Персидским воротам. Это ущелье охранял сатрап Ариобарзан, силы которого составляли приблизительно 25 000 человек пехоты и около 1000 конных. Персы занимали выгодные позиции по верху ущелья; внизу, за стеной из камней, перегородившей проход, стоял заслон. Лобовая атака македонян завершилась бесславным отступлением, и тогда Александр прибегнул к «непрямым действиям». Он разыскал проводника из местных, который провел македонских гипаспистов и агриан, вместе с таксисом Пердикки, по горной тропе в обход ущелья. На рассвете македоняне атаковали Ариобарзана с двух сторон, и персы бежали; больше до самого Персеполя не было ни единой стычки.

Этот город, как становилось уже привычным, сдался македонянам без боя. Но Александру он был не нужен, поскольку не имел ни военного, ни экономического значения — только символическое, как «личный» город Ахеменидов. Поэтому Александр отдал Персеполь на разграбление. Диодор утверждает, что добыча составила 120 000 талантов; Плутарх прибавляет, что для перевозки добычи понадобилось 10 000 парных подвод и 5000 верблюдов.

Разорение Персеполя завершилось столь характерным для Александра «знаковым действом»: сожжение дворца Ахеменидов означало, во-первых, полную победу панэллинского войска над заклятым врагом, во-вторых, гибель Персидского царства, утратившего предпоследнюю из своих святынь (последней оставалась гробница Кира Старшего в Пасаргадах); наконец, в-третьих, Александр подытожил все, что совершил до сих пор, зафиксировал достигнутое и «очистился огнем» для дальнейших деяний.

Империи, давно перешагнувшей балканский рубеж, стало тесно и в границах Средиземноморья. Идея «похода мести», на которой она строилась, исчерпала себя с уничтожением Персеполя. Новая структура требовала новых смыслов.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.910. Запросов К БД/Cache: 3 / 1