Главная / Библиотека / Войны античного мира: Македонский гамбит. /
/ Интерлюдия вторая Призраки прошлого, или Хроника смутных времен

Глав: 15 | Статей: 19
Оглавление
Перед вами увлекательная книга, посвященная военной истории первой из империй Старого Света — Македонской.

Царь Филипп превратил Македонию в мощнейшее государство Греции, а походы его сына Александра привели к расширению границ греческого мира вплоть до Индии и обернулись возникновением синкретической «западно-восточной» цивилизации — эллинизма. И всю свою недолгую жизнь Александр разыгрывал рискованный гамбит с Ойкуменой, мечтая осуществить божественную идею — соединить все народы мира, возведя их в единый общечеловеческий стандарт. «Македонский гамбит» считается одним из наиболее выдающихся образцов военной стратегии.

Книга снабжена иллюстрациями, картами и подробными приложениями. Она будет интересна всем любителям военной истории.

Интерлюдия вторая Призраки прошлого, или Хроника смутных времен

Интерлюдия вторая

Призраки прошлого, или Хроника смутных времен

Локус: Балканский полуостров.

Время: 301–221 гг. до н. э.

Около полутора тысяч лет (если принять за исходную дату 1900 г. до н. э. — время вторжения на Балканский полуостров греческих племен) расположенная на периферии эллинского мира Македония «дремала», накапливала пассионарный заряд; мало-помалу она втягивалась в греческие дела, сохраняя при этом патриархальные устои, изжитые греками еще в период Великой колонизации (VIII–VI вв. до н. э.). Географическая близость к Элладе, щедро оделявшей своей пассионарностью окрестные земли (по гипотезе Л.Н. Гумилева пассионарный взрыв VIII в. до н. э. произошел по оси Британия — Индия через Северную Италию, Грецию, Малую Азию и Двуречье[164]), спровоцировала «пробуждение» македонского этноса и интегрирование последнего в эллинский суперэтнос: это случилось приблизительно в середине V века до н. э. — именно к этому периоду относятся первые упоминания о македонянах у античных авторов. А столетие спустя македонский этнос вступил в ту фазу этногенеза, которую Гумилев называет акматической, или фазой перегрева[165], причем эта фаза совпала по времени с вступлением эллинского суперэтноса, в значительной мере растратившего свой запас пассионарности в колонизациях и греко-персидских войнах, в фазу надлома; естественно, что более молодой и более энергичный (энергоемкий) этнос потеснил «учителей» и занял освободившуюся нишу, подтверждением чему стали победы Филиппа Македонского, который присоединил Элладу к Македонии. Сын Филиппа Александр, позднее прозванный Великим, «оседлал» пассионарную волну и раздвинул границы Македонии до Инда на востоке, до Аравийского залива на юге и до Египта на западе. В походах Александра, уничтожившего Персидское царство и покорившего две трети Ойкумены, македоняне удивительно быстро израсходовали накопленный заряд пассионарности; смерть Великого в истории македонского этноса пришлась на переход от фазы перегрева к фазе надлома. Эта фаза растянулась на сто с лишним лет и вобрала в себя войны диадохов, потерю главенствующего положения, которое Македония «по инерции» занимала в восприятии соседних народов, и как результат превращение принцессы обратно в Золушку: империя Александра распалась на соперничающие между собой сатрапии, причем «фокус притяжения» переместился на азиатское побережье Средиземного моря, и Македония вновь оказалась на периферии, если не сказать — на задворках Ойкумены…

Пока диадохи оспаривали друг у друга владычество над Малой Азией и финикийским побережьем, Македония тщетно старалась сохранить свое господство хотя бы в Греции. К 301 г. до н. э., когда состоялась битва при Ипсе и погиб Антигон, бывший македонский сатрап, а ныне царь Кассандр владел только собственно Македонией в границах царства Филиппа и Фессалией; по договору между победителями Антигона он присоединил к своим владениям Эпир и несколько приграничных греческих городов. Царство Кассандра было самым маленьким из всех эллинистических монархий, и Кассандр наверняка предполагал раздвинуть его рубежи — в первую очередь, за счет греческих и, быть может, фракийских земель, но этим планам не суждено было осуществиться: в 297 г. Кассандр умер.

Как часто бывает, смерть того, кто правил долго и к кому успели привыкнуть и приспособиться[166], породила в стране хаос. Двое сыновей Кассандра, Антинатр и Александр, затеяли распрю, выясняя, кто из них более достоин унаследовать престол; в эту распрю не преминул вмешаться Деметрий Полиоркет, который после поражения при Ипсе осел в Греции, захватил Афины и Пелопоннес и уже давно присматривался к Македонии, «вотчине владык мира». Александра он предательски убил, Антипатра вынудил бежать под защиту Лисимаха и в 294 г. был провозглашен царем Македонии; с него началась царская династия Антигонидов, правившая в Македонии до 168 г.

После Македонии Деметрий «положил глаз» на Фракию, царь которой Лисимах был поглощен войной с придунайскими гетами и даже некоторое время находился у них в плену, однако благополучное возвращение Лисимаха из плена вынудило Деметрия отказаться от своих намерений, тем более что у него внезапно появился соперник, претендовавший на македонский трон, — Пирр, царь Эпира. Еще недавно Пирр считался союзником Деметрия, однако, снедаемый честолюбием, не захотел удовлетвориться жребием правителя одной-единственной области. Он изгнал гарнизоны Деметрия из ряда эллинских полисов и вторгся в Фессалию, а затем и в саму Македонию, но затем был побежден в битве, состоявшейся недалеко от Пеллы, и заключил с Деметрием мирный договор, по которому обязался не злоумышлять против Деметрия.

Впрочем, Пирр очень быстро нарушил это условие (вообще создается впечатление, что в ту эпоху договоры заключались только для того, чтобы немедленно их дезавуировать). В 289 г. Деметрий начал подготовку к выступлению в Азию, вознамерившись восстановить в прежних границах державу своего отца Антигона; у него было 90 000 пехоты и 12 000 конницы, а на греческих и македонских верфях строился флот в 500 кораблей. Приготовления Деметрия не могли пройти незамеченными; Лисимах, Селевк и Птолемей, на земли которых претендовал Деметрий, заключили «тройственный союз» и привлекли на свою сторону Пирра. Флот Птолемея начал блокаду греческого побережья, из Фракии в Македонию вторгся Лисимах, а из Фессалии — Пирр. Попытавшись дать последнему бой, Деметрий лишился армии: его воины перешли к Пирру[167]; вынужденный бежать, Деметрий оставил правителем Македонии и Греции своего сына Антигона, а сам укрылся в Малой Азии, где и умер в 283 г.[168]

Македонию поделили между собой победители — Пирр и Лисимах, который присоединил к своему царству земли до реки Нест. Большей же частью Македонии завладел Пирр, но он процарствовал недолго, не больше года, и был вытеснен из Македонии Лисимахом, который, по словам Павсания, «в решительном сражении победил Антигона, сына Деметрия, и даже самого Пирра и завладел Македонией, заставив Пирра вернуться в Эпир»; это произошло в 285 г., победу над Антигоном и Пирром Лисимах одержал при Эдессе. По заключенному после битвы договору Пирр отказывался от Македонии и удалялся в Эпир, Антигон терял Фессалию, кроме города Деметриада, но сохранял те греческие города, где стояли его гарнизоны, а Лисимах полностью присоединял Македонию к своим владениям.

Но и он не удержался на македонском престоле (в стремительном чередовании правителей Македонии в «смутные времена» впору заподозрить вмешательство высших сил). В 283 г. Лисимах получил известие о том, что его наместник и казначей в Пергаме Филетэр отложился и объявил себя подданным Селевка[169]. Двинувшись в Малую Азию, чтобы покарать отступника; Лисимах столкнулся у фригийского города Курупедион с Селевком и был наголову разбит: из его армии уцелели лишь немногие, погиб и сам царь. После смерти Лисимаха македонскую корону примерил Селевк, однако вступить во владение «Александровой землей» он не успел — при переходе через Геллеспонт его убил Птолемей Керавн[170], старшин сын Птолемея Сотера. Отец лишил Керавна права престолонаследия в пользу младшего сына Птолемея Филадельфа; Керавн примкнул сначала к Лисимаху, затем к Селевку и некоторое время сопровождал его в походах, а когда увидел возможность «приобрести» собственную территорию, то не колеблясь убил своего покровителя и в 281 (280?) г., устранив сыновей Лисимаха, воссел на трон в Пелле. В число его владений вошли Македония и Фракия; когда сын Деметрия Антигон попытался сместить «узурпатора», Керавн разгромил его в морском сражении.


Македония и Греция.

Именно Керавну первым из эпигонов довелось принять удар кельтских племен, в начале III в. до н. э. хлынувших из придунайских областей на Балканский полуостров и в Малую Азию. Кельты закрепились во Фракии, где позднее (278 г.) возникло Тилийское царство. Они также вторглись в Иллирию и в Македонию, и в 279 г. Керавн был побежден в сражении с отрядом некоего Болгия и убит. Ему наследовал его сын Мелеагр, не продержавшийся у власти и трех месяцев: чтобы унять недовольство подданных, которые не желали терпеть «самозванца», он уступил престол Антипатру, племяннику Кассандра, а последнего сверг македонский стратег Сосфен, который вдобавок успешными боевыми действиями вынудил уйти из Македонии кельтов. Правда, год спустя кельты возвратились: из Фракии они двинулись через Македонию напрямую в Элладу — и потерпели поражение у Фермопильского прохода[171]; затем вторглись в Фокиду и осадили Дельфы, но были разбиты этолянами и отступили обратно в Иллирию и Фракию. В том же году умер Сосфен, и освободившийся от многочисленных претендентов престол занял в 276 г. Антигон, сын Деметрия, разгромивший отступающих кельтов при Лисимахии. Чтобы воцариться в Македонии, ему пришлось заключить союз с этолянами и нанять в свою армию отряд кельтов численностью до 9000 человек[172].

С этим царем, известным под прозвищем Антигон Гонат, то есть «из [города] Тонны», в Македонию вернулась династия Антигонидов — вернулась, чтобы почти беспрерывно управлять страной вплоть до римского завоевания.

В том отчаянном положении, в котором очутилась Македония, оскудевшая людьми и казной, Антигон Гонат был для нее, пожалуй, идеальным правителем. В нем словно воскресли и слились в единое целое его прадед Антипатр и дед Антигон Одноглазый, оба умевшие выжидать и добиваться поставленной цели, — и хитроумнейший из Аргеадов Филипп Македонский. Вдобавок к нему в той же степени, что и к римлянину Марку Аврелию, применимо выражение «философ на троне»: он был приверженцем стоической философии и руководствовался ее принципами в политике. Не кто иной, как Антигон Гонат спас Македонию от гибели, более того — сумел сделать так, что к ее голосу вновь стали прислушиваться.

Царствование Гоната началось с попыток уладить греческие дела — прежде всего в Пелопоннесе, где около 280 года сложилось независимое федеративное образование, со временем названное Ахейским союзом[173]. Но эти попытки пришлось отложить, поскольку стало известно, что в Элладу вернулся из Италии Пирр[174], который намерен завоевать себе здесь то, что не смог захватить на Апеннинах, и уже навербовал войско из кельтов. Гонат двинулся навстречу Пирру с армией, основу которой также составляли кельтские наемники. Первое столкновение закончилось победой Пирра, и Антигон был вынужден укрыться в Фессалонике на побережье Фермского залива, уступив противнику Фессалию, верхнюю Македонию и древнюю македонскую столицу Эги Одессу). Навербовав новых наемников, Гонат предпринял было «партизанский рейд» в Эпир, но снова был разбит — на сей раз сыном Пирра Птолемеем — и вновь бежал на побережье, где и затаился в ожидании своего часа. Это час настал в 272 г., когда Пирр, подстрекаемый спартанским изгнанником Клеонимом, решил раздвинуть пределы своих владений и двинулся в Пелопоннес, имея при себе 25 000 пехотинцев, 2000 всадников и 25 слонов; высадившись в Пелопоннесе, он объявил послам греческих городов, что пришел освободить их от Антигона (притом, что Антигону в то время подчинялись разве что Трезен, Коринф и некоторые города Аркадии). Узнав о выступлении Пирра, Гонат завладел Македонией, которой в отсутствие Пирра управлял его второй сын Александр, и последовал за своим противником в Пелопоннес; «он предвидел, что Пирр, одолев Спарту и Пелопоннес, снова нападет на Македонию, так что ему надлежало спасать свое царство в Пелопоннесе» (Дройзен).

Между тем Пирр осадил Спарту и рассчитывал на скорую победу, однако вести о походе Антигона заставили его отступить к Аргосу — иначе он рисковал очутиться в «клещах» между Антигоном, защитниками города и спешившим на выручку Спарте царем Ареем. В битве при Аргосе в конце 272 г. Пирр был убит — по легенде, ему в голову угодил кирпич, брошенный некой старушкой; жители Аргоса утверждали, что облик этой старушки приняла покровительница города богиня Деметра.

Одержав победу над Пирром, Антигон постарался укрепить свое влияние в Пелопоннесе через установление в полисах лояльной к македонянам тирании. Гарнизоны в пелопоннесских городах не оставляли, если не считать Трезена, Мантинеи и Коринфа; впрочем, цитадель последнего Акрокоринф, расположенная на одноименной горе над городом, обеспечивала тому, кто ею овладел, фактическое господство над Пелопоннесом.

На остальной территории Греции гарнизоны Антигона стояли в Халкиде и Деметриаде; Гонат предпочитал управлять греками не через военное присутствие, а через дружественных тиранов. Кельты присмирели; этоляне, давние враги Македонии, тоже не стремились к обострению ситуации[175]; казалось, в Элладе наконец-то установился мир.

Иллюзия пала с началом в 265 г. «Хремонидовой войны» — по имени афинянина Хремонида, который, будучи советником Птолемея Филадельфа, предпринял попытку освободить родной город от македонского владычества. До этой поры Египет практически не вмешивался в греческие дела, однако возрастающее могущество Антигона не могло не тревожить Птолемея: ведь уже теперь македонский флот, усиленный пиратами, господствовал в Эгейском море и препятствовал египетской торговле. Номинально войну начали Афины, к которым позднее присоединилась Спарта; фактически же это была война Египта против Македонии.

Когда Афины объявили о своей независимости, Антигон поспешил в Аттику и приступил к осаде города. Тем временем стало известно, что из Александрии вышел египетский флот и что против македонян восстали Спарта и другие города Пелопоннеса. Кроме того, пришли вести из Македонии: в ее пределы вторгся сын Пирра, молосский царь Александр. Эта весть заставила Антигона устремиться в Македонию, оставив под Афинами гарнизон для продолжения осады. Его помощь не понадобилась: брат Гоната Деметрий Красивый победил Александра и отобрал у сына Пирра верхние области Македонии, которыми тот продолжал владеть, и Фессалию. Антигон вернулся к Афинам — и узнал, что от пего отложился племянник, управлявший Коринфом и Халкидой, и что с потерей последней он оказался отрезанным от Греции и мог сообщаться с ней лишь по морю. Мало того, разведка донесла, что к египетскому флоту, стоящему под Афинами, идет подкрепление из Александрии.

И тогда Антигон совершил ход, достойный Филиппа: он, что называется, сыграл па опережение, не позволил врагам объединиться и дал бой новому египетскому флоту у «входа» в Эгейское море, в окрестностях острова Кос. Победа принесла ему полное господство над Эгейским морем; кроме того, он завладел Кикладами и побережьем Карии, вернул отпавшую Эвбею, в сражении под Коринфом одолел спартанского царя Арея (город, правда, взять не удалось); наконец, в 263 г. Антигон захватил Афины. В городе встал македонский гарнизон, то же произошло в соседних полисах — Мегаре, Эпидавре, Трезене; в Афинах гарнизон простоял до 255 г. и был выведен лишь тогда, когда Антигон убедился в прочности своего положения.

Таковы были успехи Антигона Гоната во внутренней политике. Что же касается политики внешней, то есть взаимоотношений Македонии с двумя крупнейшими эллинистическими царствами, Египтом Птолемеев и царством Селевкидов, тут тоже все обстояло более или менее благополучно. С Антиохом, сыном Селевка, Антигона связывали родственные узы: он был женат па сестре Антиоха Филе; к тому же Антиох был слишком поглощен собственными проблемами, чтобы претендовать на македонский престол (впрочем, в конце 260 годов Селевкиды, уже при Антиохе II, присоединили к своим владениям Фракию до македонских рубежей). Птолемей, как уже упоминалось, не раз и не два пытался закрепиться в Греции, однако не сумел этого сделать. Вдобавок Антигон предпринял ловкий политический маневр: он женил своего брата Деметрия Красивого на дочери правителя Кирены. Придя к власти, Деметрий разорвал союз Кирены с Египтом[176]; это был неожиданный и тяжелейший удар в спину Птолемею. Если вспомнить о египетских происках в Греции, это был достойный ответ Антигона.

На некоторое время Македония оказалась предоставлена себе самой, что позволило укрепить экономическое положение царства и пополнить казну. А затем грянула очередная, третья по счету, Сирийская война между Лагидами и Селевкидами, и отзвуки этой войны затронули Македонию. Разгром Селевкидов и проникновение Египта во Фракию представляли явную угрозу Антигону; помимо того, Египет через «своих людей» в Ахейском союзе — в первую очередь через Арата Сикионского — пытался ослабить позиции Македонии в Пелопоннесе. В 245 г. египетский и македонский флоты сошлись у острова Андрос, и на сей раз победу одержал Птолемей, что позволило ему вновь присоединить к Египту Киклады; а два года спустя Арат военной хитростью овладел Коринфом, который Антигон только-только возвратил себе, заключив мир со вдовой своего племянника Александра. Любопытная деталь: после взятия Коринфа синедрион Ахейского союза по предложению Арата назначил царя Птолемея своим стратегом-автократором; этот политический ход должен был продемонстрировать Антигону, с каким противником в действительности он имеет дело.

Антигон принял ответные меры: он заключил соглашение с этолянами против Ахейского союза и вернул в Спарту изгнанного оттуда царя Леонида[177], благодаря чему восстановил свое влияние на Пелопоннесе. Вскоре между Ахейским союзом и Македонией был заключен мирный договор, фиксировавший statusquo.

В 239 г. Антигон Гонат умер — «как раз в то время, когда настало всеобщее спокойствие на Востоке и на Западе» (Дройзен). Ему наследовал его сын Деметрий Этолик, которому уже в начале своего правления пришлось вести затяжную войну с варварами-дарданцами. Из-за этой войны македонский царь практически не обращал внимания на Грецию, где то мирились, то вновь противостояли друг другу Ахейский и Этолийский союзы; он не попытался помешать отпадению от Македонии Эпира, свергшего царскую власть и объявившего себя республикой; даже боевые действия против этолян и ахейцев, вторгшихся в Фессалию, Деметрий поручил своему полководцу Вифиду. Сам же он совершил только короткий поход в Беотию, после которого к Македонии присоединились эта область и Фокида с Локридой; в остальных городах Эллады он, по примеру своего отца, содействовал установлению дружественных тирании. После этого «марш-броска» Деметрий вновь возвратился на северные рубежи Македонии и продолжил войну с дарданцами; в 229 г. он потерпел поражение и был убит[178]. Дарданцы вторглись в Македонию, от последней отделились Фессалия и Беотия, города Пелопоннеса один за другим свергали тиранию и присоединялись к Ахейскому союзу. Наследником престола объявили шестилетнего Филиппа, сына Деметрия, а регентом назначили сына Деметрия Красивого — Антигона Досона («Желающего дать, но не дающего»).

Первым шагом Антигона было восстановление границ Македонии. Он победил этолян, вновь покорил значительную часть Фессалии, а вслед за этим политическими уступками добился того, что этоляне разорвали союз с ахейцами. Далее Антигон прибегнул к «стратегии непрямых действий»: решив нанести удар по Ахейскому союзу, он предпочел напасть на того, кто стоял за спиной ахейцев, — на Египет. Разумеется, о высадке десанта в Александрии речь не шла; Антигон вторгся в Малую Азию и захватил важное в стратегическом отношении побережье Карии. Теперь он мог торговаться с Египтом — например, предложить Птолемею Эвергету Карию в обмен на невмешательство в греческие дела.

Укрепившись в Малой Азии, Антигон вернулся в Европу и стал готовиться к войне с Ахейским союзом. Между тем в Пелопоннесе спартанский царь Клеомен[179], наследовавший македонскому ставленнику Леониду, объявил ахейцам войну и в 227 г. захватил городок Белмина, который принадлежал к союзной области Мегалополя. В ответ Ахейский союз начал боевые действия против Спарты.

Война ахейцев с Клеоменом складывалась в пользу последнего: в течение трех лет он подчинил себе едва ли не весь Пелопоннес. И тогда стратег Ахейского союза Арат Сикиопский обратился за помощью к… Антигону Досону, уповая на нежелание македонского правителя терпеть рядом с собой сильного противника, каким обещал стать Клеомен.

Интересы обеих сторон совпали, Антигон ответил согласием, но не торопился вводить войско в Грецию. Тем временем Клеомен в 224 г. в битве при Гекатомбее разгромил ахейцев, и это заставило Арата вновь обратиться к Антигону. Досон подтвердил свое согласие, однако потребовал «за содействие» Акрокоринф. На это Арат не мог согласиться, памятуя, что владеть Аркокоринфом значит владеть Пелопоннесом, и переговоры прервались. А Клеомен продолжал «победный марш» но полуострову, города присоединялись к нему одни за другим, наконец он вошел в Коринф и осадил цитадель. Это событие дало Арату повод согласиться на условие Досона, и македонский регент с 20 000 пехотинцев и 1400 всадниками летом 223 г. высадился в окрестностях Мегар (по суше он пройти не мог, так как этоляне отказались пропустить его к Фермопилам).

За несколько месяцев Антигон овладел Акрокоринфом, Аргосом и другими пелопоннесскими городами, а синедрион Ахейского союза признал его стратегом-автократором с неограниченными полномочиями; вдобавок была учреждена общеэллинская симмахия под началом Антигона. Весной 222 г. Антигон покорил Тегею, Орхомен и Мантинею, причем жителей последней частично казнил, а частично продал в рабство, сам же город отдал на разграбление (за то, что Мантинея дважды отделялась от Ахейского союза); после этого он распустил армию, чтобы солдаты могли отдохнуть, оставив при себе только наемников. Пока македоняне отдыхали, Клеомен успел взять Мегалополь. Антигон же вновь прибегнул к дипломатии: он завязал переговоры с Птолемеем Эвергетом и уговорил того отказаться от «субсидирования» Клеомена — видимо предложив, со своей стороны, поступиться Карией.

Когда Клеомену сообщили, что Птолемей раздумал ему помогать, стало ясно — надо затевать сражение с врагом, пока весть о малодушии союзника еще не распространилась в войске и наемники не разбежались. И весной 221 г. противники сошлись у крепости Селассия на берегу реки Эпонт. Армия Клеомена насчитывала 20 000 человек, из них 6000 наемников; у Антигона было 10 000 македонян-фалангитов, 300 пельтастов, 10 000 прочих пехотинцев и 1500 всадников. Сражение начал Антигон: по его приказу иллирийские всадники правого крыла атаковали левый фланг спартанцев — и едва не повторили ошибку Деметрия Полиоркета в битве при Ипсе: они настолько оторвались от пехоты, что между подразделениями союзной армии возникла брешь, в которую и двинулась спартанские пельтасты. Положение исправил грек Филопемен[180] со своей конницей, напавший на середину боевого построения спартанцев. Тем временем иллирийские всадники сбросили противника с укрепленных высот и вскоре совершенно разгромили спартанский левый фланг. Когда стало ясно, что спартанцы уступают, Клеомен двинул в бой фалангу. Антигон немедля выдвинул свою, которая построилась на двойную глубину и массированным ударом прорвала спартанский строй.


Ахейский союз.

Как пишет Полибий, «все войско [спартанцев. — К.К.] бежало в беспорядке и было истребляемо, только Клеомен в сопровождении нескольких конных воинов возвратился невредимым в Спарту»[181]. Потери спартанцев составили, по словам Плутарха, 16 000 человек, уцелели лишь 200 спартиагов и 4000 наемников.

Антигон занял Спарту, отменил все постановления Клеомена и восстановил олигархию, кроме того, в Спарте упразднили царскую власть и принудили город вступить в панэллинскую симмахию, учрежденную в 223 г. Находясь в Спарте, регент узнал о вторжении в Македонию соседей-иллирийцев (возможно, «с подачи» римлян, завладевших к тому времени частью Иллирии и не скрывавших намерений и дальше расширять завоеванную территорию); он оставил в Пелопоннесе своего племянника Филиппа, сына Деметрия Этолика, и поручил тому, как можно лучше изучить греков и сблизиться с союзниками, в особенности с Аратом, а сам поспешил в Македонию. Он разбил иллирийцев — и умер несколько недель спустя от сильного внутреннего кровотечения, вызванного, как полагает Полибий, тем, что «во время битвы надрывался в громких криках и воззваниях к войску и получил кровохарканье». Царем Македонии в 221 г. был провозглашен семнадцати летний Филипп, с именем которого связана последняя героическая страница в македонской истории.


Этолийский союз.

«Счастье царя александризует» — эти слова спартанского льстеца, обращенные к Антигону Досону, ставящие последнего вровень с Александром Великим, как нельзя лучше описывают сделанное Антигоном для Македонии. До Досона сравнения с Александром удостаивались разве что Деметрий Полиоркет и Пирр, в первую очередь благодаря своим ратным талантам, нелюбви народа к их противникам и тоске по былому величию и «доброму царю»; однако ни Деметрий, ни Пирр ничего не предприняли для обустройства жизни своих подданных. Досон же не только много и успешно воевал; он вернул македонянам то, о чем они уже стали забывать, — уверенность в собственных силах, если не сказать — превосходстве, фактическое владычество над Элладой и место в ряду крупнейших и могущественнейших эллинистических государств.

Все предыдущие македонские правители «смутных времен», от Антипатра до Деметрия Красивого, были поглощены сохранением Македонии как государственного образования — отражали внешних врагов, подавляли мятежи врагов внутренних, словом, правили через военные действия, чего, безусловно, требовала ситуация, но что ни в коей мере не способствовало возрождению страны. Досон, в определенной мере благодаря своим предшественникам, первым получил возможность — и блистательно ее использовал — приступить к налаживанию мирной жизни. И добился этого не столько военными походами, сколько искусной дипломатией, чем напомнил даже не Александра, а его отца Филиппа. В переговорах он уступал, чтобы приобрести: вторжением в Карию завладел территорией, желанной для Птолемеев, и впоследствии «обменял» ее на невмешательство последних в дела Эллады; потерял влияние на Пелопоннесе, но с лихвой возместил потерю, «выторговав» у Ахейского союза Акрокоринф; и общеэллинский союзный договор, заключенный в годы правления Досона, был уступкой ради достижения иной, более высокой цели: Антигон формально поступился главенствующим положением Македонии, закрепленным в Коринфском договоре 337 г., и этим сумел разрушить у греков «образ врага». С той поры большинство эллинов — за исключением Этолийского союза и Афин — воспринимало Македонию как равноправного члена федеративного государства, как собственно эллинское — а отнюдь не варварское, стремящееся к господству над «истинными эллинами» — образование. Договор 223 г. закрепил за Македонией статус северного форпоста греческой цивилизации — статус, обретенный в сражениях с фракийцами и иллирийцами, кельтами и египтянами; статус, который еще предстояло подтвердить в столкновениях с римлянами. Досон-политик избавил Македонию от роли «цепного пса» и тем самым изрядно укрепил македонское влияние в Греции. Македония объединила Элладу; отныне македоняне и эллины стали, по крайней мере политически, единым целым.

Что касается общего положения дел к исходу III века до н. э., «средиземноморскую Ойкумену» окончательно поделили между собой три крупнейших эллинистических монархии — Египет, царство Селевкидов и греко-македонский союз. Египет владел Кипром и Келесирией, а также фракийским побережьем и рядом городов на побережье Ионии; Селевкиды, утратившие было в ходе Сирийских войн (266–217) значительные территории в Азии, с воцарением Антиоха III, праправнука Селевка Никатора («Победоносного»), существенно поправили свой «территориальный запас»; Македония фактически владела Грецией и контролировала бассейн Эгейского моря. Впрочем, времена единовластия трех колоссов подходили к концу: стали возникать молодые государства — Пергам, Понтийское и Бактрийское царства, — которые, хоть и небольшие по размерам, все настойчивее вмешивались в большую политику. А самое главное — приблизительно с середины III столетия в дела Восточного Средиземноморья начала вмешиваться сила, которую до той поры не принимали всерьез. Речь о Римской республике, вытеснившей эллинов из Италии и Великой Греции и проникавшей исподволь в эллинистические пределы.

Рим сумел достичь того, что не удалось Александру; в отличие от Македонии, где имперская идеология так и не прижилась, Рим вырос на этой идеологии — если слегка перефразировать известное выражение, впитал ее с молоком Капитолийской волчицы. Македоняне, выпестованные греками, пожертвовали своей империей во имя полисной утопии. Рим оказался сильнее, упорнее — и прагматичнее, что и обеспечило ему в итоге победу: ведь там, где пасуют доблесть и стремление к славе, или, по-гречески, аретэ и потос, неизменно торжествует ratio.


Эллинистические государства.

Противопоставление Рима Александровой Македонии (именно Александровой, поскольку Александр уже в античности стал знаковой фигурой, с деяниями которого сопоставлялись поступки других людей) занимало историков с давних времен. Это противопоставление проводили (упомянем лишь наиболее известные имена) Полибий и Плутарх, Тит Ливий и Тацит[182]; а в середине XX столетия Александра Македонского столкнул с Римом английский историк Арнольд Тойнби.

Он предложил альтернативную версию мировой истории: Александр не умер в 323 г., успешно справившись с болезнью (или ядом), и продолжил покорение Ойкумены, на сей раз — в западном направлении[183]. Первым шагом стал морской поход вокруг Аравии, затем состоялось дипломатическое присоединение Сицилии, которую избрали плацдармом для вторжения в Карфаген; после разрушения Утики царь вернулся в Грецию и приступил к подготовке десанта на Апеннинский полуостров. Трезвомыслящий Рим быстро осознал невыгоды своего положения и предпочел войне вхождение в состав греко-македонской империи на правах союзника — и наместника Александра в Италии. Дальше были завоевание Индии, переход через Тянь-Шань и вторжение в Китай…

В этой цепочке событий наиболее уязвимое звено — скорое согласие Рима на второстепенную роль в Италии, согласие, никак не вытекающее из логики происходившего в Текущей Реальности.

Ни набиравшая силу Римская республика, ни государство Александра на исходе IV столетия до нашей эры толком не знали друг о друге[184]. Римляне сталкивались разве что с эллинами Великой Греции и лишь смутно подозревали существование Греции иной; Александр, поглощенный покорением и «переформатированием» Азии, также представлял себе Средиземноморье западнее и севернее Карфагена исключительно на уровне слухов. Поэтому, допуская, что контакт империи Александра с Римом все же рано или поздно состоялся бы, рискнем предположить — он проходил бы по иному сценарию. Итак…


Географические представления Александра перед смертью и маршруты его неосуществленных походов.

Год 323 стал для империи годом великих потрясений: реформа армии, сопровождавшаяся мятежами македонских ветеранов; смерть Гефестиона и общегосударственный траур; наконец, тяжелая болезнь Александра, едва не закончившаяся катастрофой (а ведь поговаривали еще, что хворь свалила царя неспроста, что его пытались отравить). По — мятежи подавили, Гефестиону воздали посмертные почести как герою, а царь — хвала богам! — поправился и повел свою армию в новый поход. Сперва он с флотом под командой Неарха обошел вокруг Аравии, основал в Бахрейне Александрию Аравийскую — главный порт империи на Эритрейском море — и покорил местные племена. Затем, с реорганизованной армией и со «средиземноморским» флотом, построенным на вервях Финикии и Кипра, выступил против Карфагена.


Карта завоевания Римом Италии.

Советники, прежде всего осторожный Птолемей, предлагали начать завоевание Карфагена с Сицилии, где греки издавна соперничали с карфагенянами. Однако Александр рассудил иначе: он новел войско прямо на Карфаген — вот только, наученный горьким опытом перехода через Гедросию, позаботился взять с собой питьевой воды. На то, чтобы достичь Карфагена, армии потребовалось три недели; против одновременного нападения с моря и с суши город не устоял и был взят и разрушен, подобно Тиру.

В захваченном Карфагене Александр впервые получил достоверные сведения о Риме — от перебежчика-грека. Эти сведения показались ему заслуживающими внимания, и он, дав войску короткую передышку, приказал готовиться к переправе на Сицилию.

Остров встретил Александра как освободителя. Карфагенские крепости одна за другой сдавались македонянам. Сицилийцы сообщили новые сведения о Риме, притязавшем, похоже, на единоличное владение Италией. Не теряя времени, Александр переправился через Мессенский пролив, подчинил племена бруттиев и луканов и вступил на «территорию римских интересов». Первое столкновение близ Неаполя завершилось сокрушительным разгромом «погранзаставы» римлян, причем Александру даже не понадобилось вводить в бой фалангу — исход боя решили слоны.

Не встречая сопротивления, Александр дошел до Таррацины (флот, которым командовал Птолемей, поддерживал армию с моря и проводил разведку); он заключил союз с самнитами, против которых в ту пору как раз воевали римляне. У Таррацины македонян встретило римское войско под началом консула Квинта Публилия Филона; второй консул, Луций Корнелий Лентул, продолжал воевать с самнитами. К той поре римская военная организация уже эволюционировала от классической фаланги к легиону, который строился в три линии; средняя и передняя линии, основная ударная сила легиона, делились на манипулы — тактические единицы, отличавшиеся в бою повышенной по сравнению с лохами фаланги маневренностью. Именно непривычное для македонян построение легиона и превосходство метательных копий (пилумов) и обоюдоострых мечей над сариссами решили исход битвы при Таррацине: Александру не помогли даже слоны — римляне разомкнули ряды и пропустили животных к третьей линии, где слонов приняли на копья воины-ветераны (триарии).


Сицилия.

На две трети составленная из азиатских воинов, фаланга обратилась в бегство, азиатская конница также рассыпалась. Строй сохранили только гетайры, которыми предводительствовал сам Александр. Не помог и флот, неожиданно атакованный многочисленными пиратскими кораблями.

Александр был вынужден заключить перемирие, по которому обязался не нарушать границы римских владений. Он отступил на Сицилию, рассчитывая пополнить армию и вновь возвратиться в Италию, однако поражение при Таррацине обернулось для него удручающими последствиями. Сицилия восстала; во главе мятежа стоял сиракузянин Агафокл, исключительно талантливый и честолюбивый молодой военачальник. Вместо того чтобы пополнять армию, Александру пришлось взяться за усмирение Сицилии. При осаде Сиракуз он, как это уже было в Индии, первым взошел на крепостную стену — и вражеская стрела угодила ему в шею.

Так, побежденным, закончил свои дни македонский царь и правитель азиатской империи — и «многие говорили, что для славы Александра полезнее было бы ему умереть в расцвете сил — тогда, в Вавилоне» (Тойнби)…

Древние авторы предугадывали подобный исход столкновения македонян с римлянами. В частности, об этом писал Тит Ливий, и его рассуждения заслуживают того, чтобы привести их полностью.

«Ничто, кажется, не было мне так чуждо, когда я начал этот труд, как желание отступать от изложения событий по порядку и расцвечивать свое сочинение всевозможными отступлениями, чтобы доставить приятные развлечения читателю и дать отдых своей душе; но при одном упоминании о столь великом царе и полководце во мне вновь оживают те мысли, что втайне не раз волновали мой ум, и хочется представить себе, какой исход могла бы иметь для римского государства война с Александром.

Принято считать, что на войне все решает число воинов, их доблесть, искусство военачальников и судьба, которой подвластны все Дела человеческие, а дела войны всего более. Рассмотрев все это и по отдельности, и в совокупности, легко убедиться, что Александр, подобно другим царям и народам, тоже не смог бы сокрушить римскую мощь. Если начать со сравнения полководцев, то хотя я не отрицаю, конечно, что Александр был полководцем незаурядным, но ему, прежде всего, прибавило славы его положение единственного вождя и смерть в расцвете лет и на вершине успеха, когда не пришлось еще изведать превратностей судьбы. Не стану вспоминать других славных царей и полководцев, явивших миру великие примеры человеческих крушений, но что же, как не долголетие, ввергло в пучину несчастий Кира, до небес восхваляемого греками, а совсем еще недавно Помпея Великого?

Перечислять ли римских полководцев, не всех и не за все время, а тех только, с кем как с консулами или диктаторами пришлось бы сражаться Александру? Марк Валерий Корв, Гай Марций Рутул, Гай Сульпиций, Тит Манлий Торкват, Квинт Публилий Филон, Луций Папирий Курсор, Квинт Фабий Максим, два Деция, Луций Волумиий, Маний Курий! А если бы до войны с Римом Александр стал воевать с Карфагеном и переправился в Италию в более зрелом возрасте, то и после тех также были мужи великие. Любой из них был наделен таким же мужеством и умом, как и Александр, а воинские навыки римлян со времен основания Города передавались из поколения в поколение и успели уже принять вид науки, построенной на твердых правилах. Так вели войны цари, так вели их потом изгнавшие царей Юнии и Валерии, а еще позже — Фабии, Квинкции, Корнелии, так вел их и Фурий Камилл — старец, которого в юности знали те, кому пришлось бы сражаться с Александром. А Манлий Торкват или Валерий Корв, стяжавшие славу ратоборцев прежде славы полководцев, разве уступили бы они на поле брани бойцовской доблести Александра, ведь и она немало прибавила к его славе? Уступили бы ему Деции, обрекшие себя преисподней, бросаясь на врага? Уступил бы Папирий Курсор — муж несравненной мощи и тела и духа?! И могла ли проницательность одного юноши превзойти мудрость не какого-то одного мужа, по того самого сената, чей истинный образ постиг лишь один — тот кто сказал, что римский сенат состоит из царей?! А может быть, в том заключалась опасность, что Александр искусней любого из названных мною и место для лагеря выберет, и обеспечит бесперебойный подвоз продовольствия, и обезопасит себя от засад, и улучит удобное время для битвы, и сумеет выстроить войска и подкрепить их резервами? Но нет, ему пришлось бы признать, что тут перед ним не Дарий! Это Дария, тащившего за собою толпы женщин и евнухов, отягощенного грузом пурпура и золота в доказательство своего благоденствия, Александр мог захватить скорее даже как добычу, а не как врага, найдя в себе только смелость презреть все это его показное величие. А в Италии, когда бы выросли перед ним апулийские леса и луканские горы и предстали бы ему свежие следы несчастья его семьи там, где недавно погиб его дядя — эпирский царь Александр, ничто бы не напомнило ему тогда той Индии, по которой он прошел во главе хмельного и разгульного войска.

И мы говорим об Александре, еще не опьяненном счастьем, а ведь он менее всех был способен достойно нести бремя удачи. Если же, рассуждая о нем, иметь в виду удел последних лет его жизни и тот новый, с позволения сказать, образ мыслей, который он усвоил себе как победитель, то ясно, что в Италию он бы явился больше похожий на Дария, чем на Александра, и привел бы за собою войско, уже перерождавшееся, позабывшее Македонию и перенявшее персидские нравы. Горько, рассказывая о таком великом царе, вспоминать о кичливой перемене в его облачении, о требовании в знак почтения земных поклонов, непереносимых для македонян, даже когда они терпели поражения, а тем более, когда чувствовали себя победителями. А ужасные казни, убийства друзей на пирах и попойках, а тщеславная ложь о своем происхождении! Что, если пристрастие к вину росло бы в нем день ото дня, а приступы ярости делались бы все свирепей и неукротимей? И я ведь говорю лишь о том, в чем никто из писателей не сомневается! Можем ли мы не видеть в этом никакого ущерба достоинствам полководца?

Остается еще, однако, опасность, о которой любят твердить самые вздорные из греков, готовые из зависти к римской славе превозносить даже парфян, а именно что римский народ не устоял бы перед величием самого имени Александра (хотя, по-моему, римляне о нем тогда слыхом не слыхали) и что среди стольких благородных римлян не нашлось бы ни одного, кто бы свободно возвысил против него свой голос. И это притом, что в Афинах, государстве, сокрушенном силой македонского оружия, несмотря на зрелище еще дымящихся развалин соседних Фив, нашлись все же люди, посмевшие свободно высказываться против него, о чем так ясно свидетельствуют их дошедшие до нас речи!

Каким бы громадным ни казалось нам величие этого человека, оно остается величием всего лишь одного человека, которому чуть больше десяти лет сопутствовала удача. Когда не могут найти счастья, равного этому, затем что даже римский народ, хотя ни в одной из войн не был побежден, все же нередко, случалось, терпел поражения, а Александр не знал военной неудачи, то не хотят взять в толк того, что сравнивают подвиг человека, да еще молодого, с деяниями народа, воюющего уже четыре столетия. Когда в одном случае больше сменилось поколений, чем в другом — минуло лет, стоит ли удивляться, что на столь долгий срок пришлось больше превратностей судьбы, чем на какие-то тринадцать лет? Почему бы не сравнивать удачу одного человека с удачей другого и одного вождя — с другим? Я стольких могу назвать римских полководцев, которым в битве всегда сопутствовало счастье! В летописях, в списках магистратов можно найти целые страницы консулов и диктаторов, мужество и счастье которых ни разу не обмануло надежды римского народа. И они заслуживают большего восхищения, чем Александр или любой другой царь, еще и потому, что иные из них диктаторами были по десять или двадцать дней, а консулом никто не был дольше года; и потому еще, что народные трибуны мешали им производить набор, и на войну они, бывало, отправлялись с опозданием, и еще до срока их отзывали проводить выборы, и срок их полномочий истекал порою тогда, когда дело было в самом разгаре, и товарищи по должности, случалось, чинили им препятствия или наносили урон кто трусостью, а кто безрассудством, и войну они продолжали, получив в наследство неудачи предшественников, и войско им доставалось из новобранцев или плохо обученных военной службе. А цари, клянусь Геркулесом, не только свободны ото всех этих препон, но вольны распоряжаться и временем, и обстоятельствами, подчиняя все это своему замыслу и ни к чему не применяясь. Мы видим, стало быть, что непобедимый Александр воевал бы с непобедимыми полководцами и в этой игре они равно ставили бы на кон свою удачу, а может быть, и не равно, ибо над ними висела бы более страшная опасность: у македонян-то был один Александр, с которым не только могло случиться все, что угодно, но он еще и сам искал опасностей, тогда как римлян, равных Александру славой или величием подвигов, оказалось бы много, и каждый из них мог бы жить или умереть, повинуясь року, но не ставя под удар государство.

Осталось сравнить силы обеих сторон по численности и родам войск и источникам пополнения. Судя по переписям того времени, население Рима насчитывало двести пятьдесят тысяч человек. Таким образом, даже при измене всех союзников латинского племени, десять легионов давал набор из одних только жителей Рима[185]. В те годы нередко четыре или пять войск одновременно вели войны в Этрурии, в Умбрии (здесь заодно и с галлами), в Самнии и в Лукании. Кроме того, весь Лаций с сабинянами, вольсками и эквами, вся Кампания и часть Умбрии и Этрурии, а также пицены, марсы, пелигны, вестины и апулийцы вместе со всем побережьем Нижнего моря, населенным греками, — от Фурий и до Неаполя и Кум, а оттуда весь промежуток от Антия и Остии, — все эти земли оказались бы либо могучими союзниками Рима, либо его наголову разбитыми противниками. Сам Александр мог бы переправить в Италию не более тридцати тысяч македонских ветеранов и четыре тысячи всадников, в основном фессалийцев, ибо это была главная его сила. Прибавив к ним персов, индийцев и другие народы, он вел бы с собою скорее помеху, а не подмогу. Добавь к этому, что у римлян пополнение было дома, под рукой, а у Александра, ведущего войну в чужой земле, войско стало бы постепенно редеть, как то случилось впоследствии с Ганнибалом. Македоняне были вооружены круглым щитом и сариссой; у римлян щит был продолговатый, лучше защищающий тело, и дротик, с лету поражающий сильней, чем копье. Оба войска состояли из тяжеловооруженных и соблюдали ряды, но если фаланга македонян неповоротлива и однородна, то римский боевой порядок подвижен, ибо составлен из многих частей и может при необходимости без труда и разомкнуться, и снова сомкнуться. Да и кто мог сравниться с римским ратником в усердии, кто, как он, мог переносить лишения? Достаточно было Александру потерпеть одно поражение, и он проиграл бы всю войну. Но какая битва могла сломить римлян, не сокрушенных ни Кавдием, ни Каннами?[186] И будь даже начало похода успешным, все равно не раз бы пришлось Александру, вспоминая персов, индийцев и смирную Азию, признать, что до сих пор ему доводилось воевать с женщинами. Именно это, говорят, промолвил эпирский царь Александр, когда, смертельно раненный, сравнил поход этого юноши в Азию со жребием, выпавшим на его долю.

Право же, если вспомнить, что в Первой Пунической войне с пунийцами дрались на море двадцать четыре года, то ведь всей Александровой жизни едва ли, думаю, хватило б на одну только эту войну. И очень возможно, что пунийское и римское государства, связанные древними узами, при равной для них опасности совместно поднялись бы против общего врага, и тогда бы на Александра разом обрушилась война с двумя самыми могущественными державами — Карфагеном и Римом. Хотя и не под Александровым началом и не в пору расцвета македонской мощи, но все-таки в войнах с Антиохом, Филиппом и Персеем римляне узнали, что за противник македонянин, и не только ни разу не потерпели поражения в этих войнах, но и опасности такой для них не возникало.

Пусть речи не будут пристрастны, и забудем о войнах гражданских! Но когда же уступили мы пехоте? Когда было такое в открытом бою, когда — в равных с врагом условиях, а тем более в выгодном положенье? Конечно, конница и ее стрелы, непроходимые чащи и местность где нельзя добыть продовольствия, страшат тяжеловооруженных бойцов. Но они прогнали и прогонят вновь тысячи войск посильней, чем войско македонян и Александра, лишь бы оставалась неизменной преданность теперешнему миру и забота о согласии граждан».

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.265. Запросов К БД/Cache: 0 / 0