Глав: 13 | Статей: 67
Оглавление
Книга является продолжением произведения П. Кареля «Гитлер идет на Восток». Автор показывает войну в восприятии немецких солдат, офицеров и генералов. Повествование охватывает события конца 1942 — осени 1944 гг. на немецком Восточном фронте: крах планов, потеря завоеваний, отступление Вермахта к границам Рейха.

Издание проиллюстрировано фотографиями из фотоальбома П. Кареля «Der Russlandkrieg Fotografiert von Soldaten» («Война в России, сфотографированная солдатами»), изданного в ФРГ в 1967 г.

Книга предназначена для широкого круга читателей, интересующихся историей Второй мировой войны.

1. Черкассы

1. Черкассы

56 000 человек в безнадежном положении —Ловушка захлопывается в Звенигородке — Ошибка, которая дорого обошлась армии генерала Конева — Освободительная группа «Запад» берет Лысянку — Злополучная высота 239 — До линии внешнего окружения осталось только десять километров — «Пароль — «свобода», цель — Лысянка, 23 часа» — Ад между Журжинцами и Почапинцами — Резня на высоте 222 — Драма на реке Гнилой Тикич — Гибель командира корпуса — Баланс сражения.

Конев начал наступление 25 января. После массированного артиллерийского обстрела советские гвардейцы пошли в атаку. 4-я гвардейская армия генерала Рыжова должна была совершить первое вклинение, однако немцы оказались готовы к нападению, пехота стояла твердо. Смертоносный огонь крупных частей немецкой артиллерии прижал полки Рыжова к земле.

Коневу пришлось раньше, чем он планировал, двинуть вперед свои танки — знаменитую 5-ю гвардейскую танковую армию генерал-полковника Ротмистрова. Но даже герои Прохоровки на этот раз ничего не добились. Атаки Ротмистрова захлебнулись под огнем тяжелых немецких противотанковых орудий и длинноствольных пушек «Пантер».

Однако немецкое ликование д лилось недолго. С наступлением темноты правое крыло гессенской 389-й пехотной дивизии уступило упорным атакам танковых бригад Ротмистрова.

Бог войны благоволил Коневу. Генерал-полковник разглядел свой шанс и двинул в прорыв свежие силы. Штеммерман устоял, перекрыв брешь двумя танковыми дивизиями. Он спрямил свой фронт, высвободив таким образом баварскую 57-ю пехотную дивизию генерала Тровитца, и бросил ее в бой.

Главный удар наносился по Капитановке на левом крыле армии. Там 26 января 11-я дивизия из Силезии и 14-я танковая из Центральной Германии еще раз успешно отстояли свои позиции, но их малочисленные мотопехотные полки больше не могли держать сектор.

Дальнейший ход сражения определила драматичная мера Конева. Вот как генерал фон Форман описывает события: «Невзирая на потери — и я подчеркиваю, совершенно невзирая на потери, — массы русских около полудня устремились на запад, обходя немецкие танки, которые стреляли в них из всего, чем располагали. Это была ошеломляющая картина, потрясающая драма. Другого сравнения я не нахожу — прорвало плотину, и громадный поток хлынул на равнину мимо наших танков, окруженных немногочисленными гренадерами, как мимо скал, возвышающихся в бурлящем потоке. Мы поразились еще больше, когда чуть позже кавалерийские соединения трех советских дивизий сомкнутым строем помчались сквозь наш заградительный огонь. Ничего подобного я давно не видел — это казалось нереальным».

Подобное описание столь выдающегося и опытного генерала, как фон Форман, позволяет составить представление о драматичном характере ситуации.

В Капитановке фронт прорвали. И катастрофы редко разражаются по одиночке. Тревога, которую все боевые командиры испытывали в начале января по поводу второй части русских клещей (удара крупных подразделений 1-го Украинского фронта от Киева через Белую Церковь на юго-восток) начинала оправдываться: три советские армии, включая 6-ю танковую армию генерала Кравченко, подавили слабый оборонительный рубеж 7-го корпуса на западной стороне немецкого выступа в секторе 1-й танковой армии.

Баварская 88-я и баден-вюртембергская 198-я пехотные дивизии бросились против массы советских танков, дивизии смяли. Во фронте образовалась широкая брешь, у немцев не осталось резервов, чтобы ее перекрыть. Не встречая сопротивления, красные подразделения двинулись на юго-восток, на соединение с войсками генерала Конева, действовавшего в северо-западном направлении. Лишь сто километров разделяли эти два авангарда части — совсем не расстояние для танковых соединений. Если они соединятся, ловушка захлопнет на Каневском выступе два немецких корпуса.

И они соединились. Танковые экипажи Кравченко и Ротмистрова встретились у Звенигород 28 января. Надвигалось роковое сражение у Черкасс.

И снова русские успешно применили рецепт, опробованный в Сталинграде. Двойным окружением отрезали немецкий Каневский выступ, простирающийся на восток к Днепру. В мешке оказались 42 и 11-й корпуса с шестью дивизиями и отдельной бригадой. Немецкий фронт был прорван на участке в девяносто пять километров. Через эту широкую брешь красный поток теперь мог устремляться к Румынии, потому что восточнее румынской границы препятствий больше не осталось.

Советское командование опять получило тот самый шанс, который три недели назад имело у Кировограда, но потеряло из-за 47-го танкового корпуса генерала фон Формана и героически сражавшихся дивизий 8-й армии. Реализует ли советское Верховное Главнокомандование полученную возможность на этот раз? «Что собираются предпринимать русские?—спрашивал Манштейн своих командиров на совещании в Умани 28 января. — Вцепятся зубами в мешок или пойдут дальше?»

«Что собираются предпринимать русские?»—спрашивал и командир 47-го танкового корпуса генерал фон Форман своего начальника штаба Рейнхарда в Новомиргороде.

«У Конева уже подтянулось огромное количество крупных формирований. Наверное, он обойдет мешок, оставив его в надежном кольце, и двинется к Бугу? Как сделал в 1942 году Еременко в Сталинграде, когда он пошел на Дон в обход города?»

Со стратегической точки зрения, продвижение в 95-километровую брешь по абсолютно не защищенной территории напрашивалось само собой: решительная крупномасштабная операция, которая должна привести к уничтожению немецкого южного фланга. В сущности, альтернативы не было — при условии, что и великий координатор советского штаба, маршал Жуков, верно оценивал положение на 2-м Украинском фронте.



Карта 42. Шесть с половиной немецких дивизий оказались окружены в Корсуньском мешке, также известном как черкасский. Немецкое Верховное главнокомандование предпринимало неимоверные усилия, чтобы освободить их. 3-й танковый корпус прорвался к кольцу, окружающему город, на расстояние девять километров.

Но может ли кто-нибудь оценивать ее не верно? Может ли кто-нибудь просмотреть катастрофическую ситуацию немцев? Если репутация партизан была справедлива хотя бы наполовину, тогда, без сомнений, советский штаб должен был располагать необходимой информацией.

И уж во всяком случае, 28 января советские боевые командиры должны были узнать от собственного гражданского населения, что непрерывного немецкого фронта уже не существует. Летом 1941 года, когда русские оказались точно в такой же ситуации, как немцы сейчас, Гудериан, Гот и Клейст предприняли крупную операцию на окружение и сокрушили Красную Армию в Европейской России. Постигнет ли такая же участь немцев? Нет. Советское Верховное Главнокомандование не использовало своей возможности провести крупномасштабную решающую операцию.

До сего дня не получено удовлетворительного ответа на вопрос, почему зимой 1943-1944 годов Ставка, и в частности маршал Жуков и генерал армии Конев, пропустили между пальцев уникальный шанс уничтожить немецкий южный фронт западнее Днепра. Переоценили силы немцев? Или недооценили ситуацию в мешке? Какой бы ни была причина — Конев и Жуков предпочли менее серьезное решение и сконцентрировали всю силу своих шести, а впоследствии семи армий, включая две первоклассные танковые армии и несколько отдельных танковых корпусов, на ликвидации шести с половиной немецких дивизий.

Неэкономное усилие и постижимое только при предположении, что русские имели абсолютно превратное представление о силах немцев внутри мешка. Все свидетельствует за то, что советская операция строилась на простой, но нелепой ошибке. Русские, очевидно, были уверены, что окружили основную часть немецкой 8-й армии, в частности ее танковые подразделения, а также штаб армии. Эту точку зрения подтверждает разговор, который полковник Калинов, тогда служивший в 6-м управлении Генерального штаба Красной Армии, 3 февраля имел с полковников Квачом, начальником командирского поезда Конева.

Квач сказал Калинову: «В мешке у Канева окружена немецкая 8-я армия генерал Вёлера. В ней не меньше девяти лучших моторизованных дивизий Вермахта, а также дивизия СС и моторизованная бригада «Валлония». Готовится новый Сталинград».

Очень интересно. Но Калинов разговаривал не только с Квачом; он также имел беседу с самим Коневым. И генерал армии подтвердил эту информацию. «На этот раз мы это сделаем, — сказал Конев. — Я взял немцев в клещи и не позволю им снова выскользнуть». Сомнений не остается — Конев верил, что вся 8-я армия вместе с ее командующим и десятью с половиной дивизиями находится у него в мешке. Таким образом, он оценивал количество окруженных более чем в 100 000. Эта ошибка в свою очередь определила цифры потерь и пленных, которые даже в Германии появились в печати и до сих пор не вызывают сомнений.

Одной причиной ошибки Конева, весьма вероятно, послужила 112-я пехотная дивизия. В целях маскировки она обозначалась корпус «Б» и состояла из трех сильно потрепанных пехотных дивизий. Остатки силезской 332-й, саксонской 255-й и саарской 112-й пехотных дивизий соединили как «дивизионные группы» под командованием штаба 112-й пехотной дивизии. Их совокупная боевая мощь равнялась одной пехотной дивизии. Корпусом «Б» командовал полковник Фуке.

Другим источником ошибки русских, возможно, явился тот факт, что в мешке также находились группы силезского 417-го гренадерского полка с частями инженерно-саперного батальона 168-й пехотной дивизии; баварский 331-й гренадерский полк 167-й пехотной дивизии; 108-й мотопехотный полк 14-й танковой дивизии; батальон силезской 213-й дивизии местной обороны и лыжный батальон 323-й пехотной дивизии. Регистрируя пленных из этих частей советские власти, скорее всего, решили, что дивизии присутствовали в полном составе.

В чем бы ни состояли причины ошибки, русские атаковали свой «новый Сталинград» огромным количеством войск, главными силами двух фронтов. Руководил операцией генерал армии Конев, командующий 2-м Украинским фронтом.

Немецкое командование скоро заметило сверх предусмотрительные шаги русских. 31 января взвод радиоперехвата 47-го танкового корпуса отследил радиограмму от советского командира саперов у Шполы. Этот словоохотливый офицер советского 20-го танкового корпуса докладывал в свою армию о закладке минных полей.

Минные поля означали, что прорвавшиеся русские организовывали оборонительные рубежи на южном крае мешка, хотя на тот момент там не было никого, от кого необходимо было бы обороняться. В самом деле, с тыла мешок был совершенно открыт.

В оправдание Коневу следует сказать, что трудно было ожидать, что на Днепре остались немецкие дивизии. Гораздо разумнее было бы им развернуться и попытаться соединиться с 47-м танковым корпусом. Однако Гитлер остановил логичный ход событий, издав новый приказ сдержаться». Либу и Штеммерману, двум командирам окруженных корпусов, было приказано любой ценой держать всю свою линию в триста двадцать километров сильно поредевшими шестью дивизиями и, более того, прикрыть свой тыл, установив там новый рубеж. Сформируйте круговую оборону и не уступайте! Указание Гитлера в Сталинграде! Как тогда он не хотел разрешить уходить с Волги, так и теперь он неумолимо держался за последний участок Днепра, не желая отказываться от своего плана использовать Каневский выступ в качестве исходной позиции для нового наступления на Киев, когда придет это время. А что касается реальных обстоятельств, так Гитлер отказывался признавать их. «Действительность — с ’est moi»16, — по всей вероятности, был его девиз.

Приказ Гитлера «держаться» означал, что генералу артиллерии Штеммерману, командующему окруженными войсками с 31 января, пришлось продлить его и без этого растянутый 320-километровый фронт, чтобы с молниеносной быстротой установить новую 100-километровую линию для прикрытия тыла на юге. Принимая во внимание общую обстановку, этот маневр не должен был закончиться успехом, однако это случилось благодаря неуверенности русских.

1 февраля по замерзшей земле между Днепром и Бугом мела метель. На Украине была середина зимы с морозами в пятнадцать градусов ниже нуля и снежными сугробами по два метра. В бреши восточнее Умани высаживался из поезда разведывательный батальон 1-й танковой дивизии, чтобы укрепить слабые формирования 198-й пехотной дивизии. Колонны снабжения в мешке волокли свои сани от одной ударной группы к другой. Советские воздушные силы не мешали — плохая погода держала их на земле. Правда, немецкие поставки по воздуху тоже прекратились, но это казалось небольшой ценой за погоду, которая помогала обороне и делала возможными быстрые незаметные передвижения. «Дай Бог, чтобы она постояла», — молились и офицеры, и солдаты.

Но в ночь с 1 на 2 февраля, против всех ожиданий, развезло. Наступила оттепель. И с теплым ветром на черную землю пришла распутица. Распутица — украинское «бездорожье», период, когда все тонет в море густой вязкой грязи, когда крестьяне лежат на своих печах. Но войска Штемермана не могли улечься по печкам. Им нужно было идти, переносить позиции, отражать атаки прорвавшегося врага. И все это по колено в черной трясине. Она стягивала у солдат обувь, срывала гусеницы у бронетранспортеров и тракторов, затягивала лошадей. Не поворачивалось ни одно колесо. Только танкам и штурмовым орудиям 5-й моторизованной дивизии СС «Викинг» удавалось продираться по этой трясине, да и то при максимальной скорости два-три километра в час и огромном расходе топлива. В дополнение ко всем проблемам ночью вернулся мороз. Танки вмерзли в глубокую грязь, утром их освобождали паяльными лампами.

Тем не менее Штемерман постоянно перегруппировывался. Он перехватывал атаки русских на западе и юго-востоке, он сокращал фронты, освобождал силы и перебрасывал их на угрожаемые участки.

42-й корпус отошел от Днепра. На юго-востоке 11-й корпус шаг за шагом отводил назад свою главную оборонительную линию. Таким образом в одном месте можно было освободить батальон, чтобы послать в какой-то угрожаемый сектор, а в другом месте отвести ударную группу, чтобы перекрыть прорыв.

Только одно имело значение — как можно дольше сохранять непрерывность линии фронта и центр окружения, деревню Корсунь с ее передовым аэродромом. Именно за Корсунь происходило сражение в течение первых двенадцати дней. Русские поэтому совершенно правы, говоря о «Корсуньском мешке». Формулировка «Черкасский мешок» появилась в официальном сообщении немецкого Верховного главнокомандования, и она не совсем точна.

Вот так 56 000 человек — баварцы, гессенцы, франконцы, австрийцы, саксонцы, уроженцы палатината Саар, а также бельгийцы, голландцы и скандинавы из добровольческих полков войск СС — противостояли наступлению шести русских армий.

Катастрофа в Сталинграде явилась следствием господства принципа «слишком мало и слишком поздно». Слишком много времени было упущено в ноябре 1942 года на подготовку операции спасения, и слишком мало сил в конце концов выделило на нее немецкое Верховное главнокомандование. Урок Сталинграда пошел впрок не только боевым штабам, но и Ставке фюрера. Именно поэтому на сей раз Гитлер очень быстро отреагировал на кризис в районе Черкассы — Корсунь и сразу после окружения дал разрешение генерал-фельдмаршалу фон Манштейну сосредоточить две крупные танковые группы на уничтожении прорвавшего немецкий фронт противника и восстановлении связи с корсуньской группой.

Гитлер намеревался задействовать девять танковых дивизий, сконцентрированных в 3 и 47-м танковых корпусах под командованием двух опытных командиров, генералов Брайта и фон Формана. Среди них было несколько великолепных, хорошо вооруженных и очень опытных дивизий, каждая из которых стоила советского танкового корпуса: 1-я танковая дивизия, 16-я танковая дивизия и 1 -я танковая дивизия СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер».

План деблокировки был смел и с дальним прицелом. Манштейн планировал не только прорвать мешок, но и уничтожить крупные силы противника, захватив их в клещи. Посредством танкового удара в стиле Гудериана предполагалось перехватить русских севернее Звенигородки, защитить Канев, освободить окруженные дивизии и снова закрыть огромную брешь между 1-й танковой армией и 8-й армией. Командующие армиями опять смотрели более оптимистично, офицеры и солдаты в окружении обрели уверенность. Их решимость держаться укреплялась надеждой, что стоять им придется только пять — десять дней, пока не начнется операция снаружи.

Но какая польза от повелительных радиограмм из Ставки фюрера в армии и корпуса? Между Днепром и Бугом был генерал куда более могущественный, чем Гитлер, — на украинских полях сражений его приказы весили много больше, чем гитлеровские в лесах Растенбурга: распутица, весенняя грязь командовала парадом. Самые лучшие планы и самое большое мужество бесполезны, когда люди застревают в грязи, когда орудия тонут в трясине, когда бронетранспортеры без движения стоят на дорогах. Как совершить какое-либо передвижение? Но соединения должны двигаться, поскольку большую часть танковых дивизий нужно передислоцировать на большие расстояния и радиально нацелить на Корсуньский выступ.

Что представляли собой передвижения войск, драматично описано в боевых журналах 1, 14 и 16-й танковых дивизий, но особенно впечатляет путь 24-й танковой дивизии. В начале 1944 года эта дивизия находилась на театре военных действий Апостолово — Никополь, где была единственным свежим и быстрым резервом Шернера. Надвигающаяся катастрофа в Корсуни привлекла внимание Гитлера к этому боевому формированию. Он решил забрать дивизию у Шернера и перебросить ее на север —расстояние более трехсот километров. Там она должна была возглавить, как таран, наступление 47-го танкового корпуса.

С великим напряжением ожидал генерал фон Форман свой «таран». Он поднялся на самолете, чтобы осмотреть путь, по которому должна прийти дивизия. Наконец он разглядел на земле полки знаменитой восточнопрусской дивизии. Но танки, машины и гранатометчики двигались не по дороге, а по морю грязи. Днем колонны прочно увязали, и только в короткие ночные часы, когда грязь отвердевала от мороза, они могли немного продвинуться. Танки вынуждены были работать тракторами.

Колонны упрямо продвигались на север, километр за километром, подстегиваемые своими офицерами, которые каждый вечер выслушивали лекцию командира дивизии Фрайгерра фон Эдельсхайма о том, что судьба 56 000 человек в "Корсуньском мешке" зависит от скорости передвижения 24-й танковой дивизии. И преемники древней восточнопрусской 1-й кавалерийской дивизии достигли своей цели. Вечером 3 февраля генерал фон Эдельсхайм доложил, что его дивизия с самыми передовыми частями танковой группы готова вступить в бой следующим утром. Передовые части уже стояли южнее Звенигородки, где русские пять дней назад соединились и таким образом замкнули кольцо окружения. Перед ними был танковый корпус Ротмистрова — не такой уж неодолимый противник для восточных пруссов.

План Формана был ясен и прост. 24-я танковая дивизия Эдельсхайма утром 4 февраля прорывает порядки русских навстречу ударным группам четырех окруженных дивизий, которые вели бои последние четыре дня, а некоторые и сейчас сражались несколько восточнее. Учитывая растянутость противника, план представлялся надежным и по всем разумным расчетам должен был привести к успеху. Однако дела повернулись по-другому.

В тот самый момент, когда операция по спасению частей, окруженных в "Корсуньском мешке", должна была начаться, изменилась к худшему ситуация в Никополе. Русские вышли Шернеру в тыл и угрожали всей оперативной группе. Поскольку после отхода 24-й танковой дивизии в 6-й армии не осталось крупных резервов, она, естественно, обратилась за подкреплением. И Гитлер, беспокоясь о никопольской группе, 3 февраля решил, что 24-я танковая дивизия должна немедленно вернуться в Апостолово.

Все протесты, все аргументы, что дивизия уже развернулась на исходные позиции для атаки, а из-за грязи танковые части все равно попадут в Апостолово не раньше, чем через несколько дней, — все эти возражения не возымели действия. Даже тот факт, что 6-й армии требовалась не танковая дивизия, а пехотная, Гитлер отметал.

Кругом! Через реки грязи, а потом в длинный объезд по железной дороге дивизия двинулась обратно. Нечего и говорить, что она прибыла слишком поздно, чтобы решительно изменить ситуацию в Апостолове или спасти плацдарм Шернера. Ее танковые формирования сыграли некоторую роль в поддержании открытым узкого эвакуационного коридора, но предотвратить потерю плацдарма было уже невозможно.

А вот в "Корсуньском мешке" дивизия, более чем вероятно, сковала бы основные силы Советов и дала возможность 47-му танковому корпусу прорвать кольцо окружения. Два корпуса вышли бы из окружения и создали предпосылки для решающей операции. Однако упрямство Гитлера оказалось сильнее его разума, и этой великолепной восточнопрусской дивизии досталась поистине трагическая роль — в Звенигородке ей не позволили решительно вмешаться, а в Апостолово она попала слишком поздно, чтобы отвести беду.

И эта глупость была не последней. Теперь, после отвода 24-й танковой дивизии, после провала запланированной совместной освободительной атаки 3 и 47-го танковых корпусов, было бы разумно сразу бросить 3-й танковый корпус в наступление на мешок, не тратя времени на второстепенные цели, особенно когда 1-я танковая дивизия уже двигалась из Бердичева, и ее передовые ударные группы могли взять на себя прикрытие открытого фланга южнее 198-й пехотной дивизии.

Ничего подобного! Ставка фюрера настояла на том, чтобы 3-й танковый корпус сначала атаковал в северном направлении, в соответствии с прежним планом. На высоте Медвин корпус должен был развернуться на восток, чтобы окружить и уничтожить советские силы, стоящие между кольцом окружения и 47-м танковым корпусом. Это был неплохой план, но его успех зависел от слишком большого количества «если бы»: если бы танковый корпус смог одну за другой разбить пять армий противника, если бы не было густой грязи, если бы все еще сохранялись условия 1941 года. Ужасающая глупость и безрассудство!

Утром 4 февраля генерал Брайт начал наступление. На исходных позициях находилась лишь часть его сил: только 16 и 17-я танковые дивизии и полк тяжелых танков Бёка. Но они все равно пошли. Впереди танки Бёка — могучая фаланга из тридцати четырех «Тигров» и сорока семи «Пантер». Их фланги прикрывали 34 и 198-я пехотные дивизии, а также передовые части танковой дивизии СС «Лейбштандарт». Они двинулись на север через грязь и позиции противника. Один километр. Два километра. Десять километров. И все. Распутица и четыре советских танковых корпуса положили конец продвижению Брайта.

Генерал не сдался. Теперь подошла основная часть испытанной дивизии «Лейбштандарт» и передовые группы 1-й танковой дивизии. Брайт бросил их в бой. Двум опытным формированиям действительно удалось отвоевать некоторое пространство и дать возможность 16-й танковой дивизии продвинуться еще немного. К 8 февраля «Тигры» и «Пантеры» Бёка вышли на реку Гнилой Тикич с частями 16-й танковой дивизии и «Лейбштандартом». Этой реке суждено было сыграть решающую роль в судьбе Корсуньского мешка.

Несмотря на все их неимоверные усилия, полкам 3-го танкового корпуса не удалось пройти дальше. Наступление в северном направлении завязло в тридцати километрах от края мешка. Гитлер наконец понял свою ошибку и дал разрешение пойти самым коротким путем, нанося удар непосредственно на восток. 1 -я танковая дивизия, первоначально защищавшая восточный фланг, 11 февраля превратилась в передовой отряд «освободительной группы Запад». Смелым рейдом танковая группа генерала Колля овладела деревней Бужанка на реке Гнилой Тикич и быстро захватила оставшийся неповрежденным мост. Они создали плацдарм. Оттуда пролегал самый короткий путь к фронту окружения. Однако русские тоже об этом знали. В результате противник и господствующие высоты с северной стороны вынудили 1-ю танковую дивизию найти другое убежище — Лысянку. Эта деревня располагалась на трассе полетов немецких Ju-52 и Не-111, которые обеспечивали снабжение с воздуха дивизий Штеммермана в "Корсуньском мешке". И они неплохо справлялись со своей задачей, 8-й воздушный корпус генерала Зайдемана задействовал 1536 самолетов. Расстояние от Умани до Корсуни составляло только 97 километров, и, хотя погода была плохой, а советская зенитная артиллерия мощной, экипажи майора Кнаппа за две недели доставили в окружение 2026,6 тонны грузов, а «Юнкерсы», кроме того, эвакуировали 2825 раненых. Под гудящим воздушным мостом транспортных машин Зайдемана «Пантеры» и гренадеры 1-й танковой дивизии в ночь с 11 на 12 февраля совершили внезапный прорыв в южную часть Лысянки.

Усиленный 1-й танковый полк ворвался в растянувшуюся деревеньку через минные поля и противотанковые укрепления.

Лейтенант Силиокс из 1-го танкового полка крепче прижался ухом к наушнику, услышав свое имя по радио. Говорил командир полка, подполковник Франк:

— Силиокс, быстро к мосту.

С танками 2-й роты Силиокс помчался к восточному мосту на виду у Т-34, противотанковых орудий и полевой артиллерии.

— Переезжай!

Грохот. Водитель вывернул «Пантеру» в сторону. В эту минуту перед ними обрушились опоры моста. Силиокс выругался и повел танки 1 -го батальона вниз к реке. Гренадеры зачистили южную окраину деревни. Это произошло 12 февраля.

13 февраля унтер-офицер Ганс Штриппель на своей «Пантере» вброд форсировал тридцатиметровый Гнилой Тикич в предварительно разведанном мелком месте. Его группа последовала за своим опытным танковым командиром. В кильватере танков в ледяной, доходящей до плеч воде пошел лейтенант Лебен с гранатометчиками 113-го полка. На другой стороне их ждала дюжина Т-34 советского 5-го гвардейского танкового корпуса. Однако «Пантеры» Штриппеля взяли верх. Две роты «Пантер» 1-го батальона под командованием капитана Крамера развили успех. Поздно ночью немцы создали плацдарм почти в километр глубиной.

Четырнадцатое пришлось на понедельник. Новая неделя не обещала ничего хорошего. Температура понизилась, но недостаточно, чтобы образовавшийся на реке лед выдержал машины, поэтому ничего не доставили.

Неожиданно ситуация радикально изменилась. В17 часов 45 минут в сгущающихся сумерках унтер-офицер Штриппель со своей ротой внезапным ударом захватил сорокатонный мост на северо-восточной окраине Лысянки. Обладая сверхъестественным даром бороться с танками, он подбил два хорошо замаскированных Т-34, охраняющих подход, — его пятьдесят девятый и шестидесятый трофеи.

Известие об этом распространилось с невероятной быстротой, причем никто не знал как. На рассвете прибыл командир корпуса генерал Брайт. На командном пункте 1-й танковой дивизии он встретился с генералом Коллем. Если им вообще суждено добиться успеха — сейчас самое время действовать. Главный удар перенесли на правый фланг корпуса. Приказ: следующая цель — высота 239.

Эта господствующая высота находилась на подходе к мешку в трех километрах северо-восточнее Лысянки. Если ее захватить, операция по деблокаде, считай, состоялась. Оттуда до линии внутреннего окружения только десять километров. Десять километров, или 10 000 метров, — тридцать минут для бегуна по гаревой дорожке стадиона. Для более чем 10 000 человек под смутным зимним небом Черкасс это была вечность.

Высота 239. Просто географическая точка. Однако ее склоны и окружающие ее овраги щедро политы человеческой кровью, она прочно вписана в историю войны в России.

Танковая группа Франка, усиленная «Тиграми» и «Пантерами» полка тяжелых танков Бёка, пошла на штурм высоты 239, 16-я танковая дивизия в это время отражала контратаки противника. Однако командир советского 5-го гвардейского танкового корпуса тоже понимал значение этой высоты. Снова и снова он наступал и с севера, и вниз по главной дороге из Медвина, и из лесов на юге и востоке. Так, 16 февраля он пустил двадцать Т-34 с востока и тридцать Т-34 с юго-востока. Артиллеристы полковника Кота прижали русскую пехоту к земле. «Пантеры» рассеяли группы советских танков. Унтер-офицер Штриппель завершил успех, подбив своими семью «Пантерами» двадцать семь Т-34. Фантастическое достижение, однако оно не привело к успеху.

Капитан Эбелинг с 70 гренадерами и тремя танками под командованием лейтенанта фон Дорнберга взяли Октябрь, на полдороге к высоте 239, но затем атака захлебнулась под советским заградительным огнем и давлением пехоты противника.

Опять и опять советы предпринимали массированные удары из густых лесов с обеих сторон дороги. Ни жертвы, ни заклинания уже не имели значения. Ни атаки усиленного мотопехотного батальона «Лейбштандарта», ни «Штуки» Руделя не могли изменить ситуацию.

Вечером 16 февраля во 2-м батальоне 113-го мотопехотного полка оставалось 60 человек. Шестьдесят из 600. Немногим лучше обстояли дела у 1-го мотопехотного полка или «Лейбштандарта». На перекличках в ротах доходили до десяти, самое большее до двенадцати. Командиры рот и взводов погибли или были ранены. Та же картина в инженерно-саперных подразделениях и танковом полку — боеспособны 12 «Пантер» и несколько T-IV. 16-я танковая дивизия скована кровопролитными оборонительными боями на дороге из Медвина в восьми километрах севернее Лысянки. На западе 17-я танковая дивизия все еще отчаянно сражалась с советским танковым корпусом. Силы дивизии «Лейбштандарт», главные силы которой вели ожесточенные бои у селения Виноград, были на исходе. От 198-й пехотной дивизии остался только номер. Было абсолютно ясно — спасательная операция 3-го танкового корпуса провалилась. В десяти километрах от советского кольца вокруг 56 000 человек генерала Штеммермана наступление захлебнулось. Вечером 16 февраля начальник штаба 1-й танковой армии генерал Венк прибыл на своем вездеходе посмотреть, нельзя ли что-нибудь предпринять с его прежней 1-й танковой дивизией, и обнаружил, что силы 3-го танкового корпуса недостаточны, чтобы сломить мощное сопротивление противника.

А там, в мешке, полки в ожидании замерли на своих стартовых позициях. Они прислушивались к выстрелам танковых пушек. Они всматривались в сполохи огня там, на западе. И спрашивали: «Еще не идут?»

Человек на линии фронта неизбежно видит только небольшую часть боя — ровно столько, сколько могут охватить его собственные глаза. Он сражается на своем посту: в танке или за орудием. Атакует или отражает атаку противника. Видит врага, бросающегося на него с диким криком, видит белки его глаз. Он побеждает или побеждают его.

Но общая тактическая и стратегическая картина сражения остается скрытой от него огнем и дымом, постоянными ожесточенными баталиями за перелески и речушки, холмы и рвы, деревни и овраги. Только человек, изучающий ежедневную карту обстановки, может почувствовать пульс сражения и разглядеть в этом хаосе систему.



Карта 43. Корсуньское кольцо окружения развернулось навстречу силам, пытавшимся освободить окруженных. Сначала операция развивалась успешно, по ошибки планирования привели к катастрофе: высота 239 осталась в руках противника. 3-й танковый корпус оказался неспособен ее взять.

Карта обстановки сражения у "Корсуньского мешка" открывает четкую и исторически значимую картину, раскрывает систему в мрачных и кровавых событиях, происходивших юго-западнее Черкасс.

7 февраля немецкое Верховное главнокомандование осознало, что плацдарм удержать невозможно и быстрый прорыв к окруженным извне становится все более проблематичным. Окружение представляло собой тетраэдр вокруг двух центров — Корсунь и Городище. Его 45-километровая ось проходила с северо-запада на юго-восток.

Выгодная позиция для наступательных действий 47-го танкового корпуса с юга, поскольку южная оконечность мешка почти доходила до Шполы, откуда генерал фон Форман намеревался нанести удар. Но когда после пагубных метаний 24-й танковой дивизии ждать успеха на юге стало бессмысленно, окруженным войскам потребовалось перегруппировываться на запад, чтобы оказаться как можно ближе к 3-му танковому корпусу. Это означало — сменить позиции и изменить форму плацдарма таким образом, чтобы его продольная ось шла с востока на запад. Похоже на разворот боевого корабля посреди вражеского моря.

7 февраля в 11 часов 40 минут 8-я армия, под чьим началом находились окруженные войска, по радио отдавала инструкции двум корпусам: «Группе Штеммермана сократить линию фронта и развернуть плацдарм в направлении Шендеровки, чтобы, когда придет время, прорываться навстречу силам, предпринимающим наступление на прорыв блокады».

Генерал Штеммерман немедленно приступил к выполнению трудной задачи. На востоке батальоны войск СС оставили Городище, на севере 88-я пехотная дивизия ушла из района Яновки. Корсунь с ее аэродромом являлась опорным пунктом, к которому группа Штеммермана была привязана снабжением. Звучит не слишком сложно, а на деле эта перегруппировка была неправдоподобно трудоемкой. Все дороги страшно развезло, и единственным проходимым местом стали железнодорожные насыпи.

За три дня, с 11 по 13 февраля, основная перегруппировка была завершена. Предстояло отбить деревни Шендеровка, Новая Буда и Комаровка, чтобы обеспечить удобный плацдарм для прорыва на юго-запад.

Атака 72-й пехотной дивизии Мозеля на Новую Буду по характеру и ожесточенности была типичной для первой фазы прорыва. Русские укрепились в надежно оборудованных, вырытых в снегу позициях на вершине абсолютно .открытого склона. Немцы должны были наступать по снежному насту, представляя собой великолепную мишень. Сложную задачу поручили 105-му гренадерскому полку. Майор Кэстнер решил идти ночью.

Простой план полностью строился на боевом искусстве каждого отдельного бойца. Это была война в ее изначальном смысле — человек против человека. Впереди таранный клин со штыками, саперными лопатами, автоматами и пулеметами. Затем главные силы частей с тяжелым вооружением — четыре орудия 172-го артиллерийского полка, каждое тащили восемь лошадей.

Было 11 февраля, 20 часов 30 минут. Луна скрылась, ночь стояла темная и холодная. Не издавая даже шороха, люди подвигались к советским позициям. Белые камуфляжные халаты делали их невидимыми. Ни звука. Ни слова. Никакого огня. Они слышали, как русские разговаривали на первом опорном пункте. Вдруг советский часовой что-то заметил. Окликнул: «Стой, пароль!»

«Вперед!» — крикнул в ответ капитан. Они уже на бегу начали стрелять, спрыгнули в окопы. Каждый, кто оказал Роту сопротивление, остался на земле. Наконец зачистили траншеи по обе стороны, и внезапное нападение достигло цели. Одним мощным прыжком полк ворвался в глубоко эшелонированные советские позиции. Сквозь пургу и огонь противника подтянулись части с орудиями и захватили подножие высоты 200. Сразу после полуночи вышли на дорогу Сухини — Шендеровка. С востока на Шендеровку двигалась ничего не подозревающая колонна русских грузовиков, среди них выделялись несколько реактивных минометов. «Зенитные орудия, вперед!» С расстояния две сотни метров немецкие 20-мм самоходные зенитные орудия расстреляли конвой. Грузовики везли моторное топливо и сразу превратились в огромные столбы пламени, осветив заснеженную дорогу. Атака на Новую Буду началась в 01.00. К 02.30 деревня оказалась в руках немцев. Разбуженные от сна советские транспортные и кавалерийские части не стали оказывать сопротивления и отступили, 250 человек было взято в плен.

Справа от 72-й пехотной дивизии гамбургский мотопехотный полк СС «Германия» наступал на Шендеровку, второй воротный столб будущего прорыва. Здесь тоже шел жестокий рукопашный бой. Таким же кровопролитным было и последующее сражение за Комаровку, в шести километрах от края мешка.

13 февраля, в воскресенье, Корсунь эвакуировали на восток. В обмен на западе 72-я пехотная дивизия наконец взяла Комаровку и удерживала ее, несмотря на яростные контратаки противника. В деревеньке Новая Буда штурмовая бригада бельгийских добровольцев «Валлония», имея шесть танков, четыре противотанковых орудия и четыре роты от пятидесяти до ста человек, тоже отразила все атаки русских. Бригада потеряла более двухсот своих бойцов, погиб и первый командир бригады, подполковник Люсьен Липпер, в прошлом офицер Генерального штаба Бельгии. Командование принял офицер штаба бригады лейтенант Леон Дегрель, это он не отступил перед мощным противником.

15 февраля 72-я пехотная дивизия захватила маленькую деревню Килки, севернее Комаровки. «Овладение этой деревней жизненно важно для прорыва из окружения», — радировала дивизия в 105-й гренадерский полк. Люди майора Кэстнера поняли. Килки взяли.

В это самое время 1-я танковая дивизия и полк тяжелых танков Бёка безуспешно старались овладеть господствующей высотой 239, чтобы совершить последний рывок навстречу передовым подразделениям Штеммермана. И этот шаг оказался им не под силу. Налеты авиаэскадры пикировщиков «Штука» Руделя помогли им остановить советские контратаки и прижать противника к земле, но дальше повторялась старая история—им не хватало десятка танков, полдесятка гренадерских батальонов и, самое главное, горючего д ля «Пантер» подполковника Бёка.

В окружении тем временем войска, приготовившись пробиваться навстречу своим освободителям, опасно сосредоточились вокруг Шендеровки в районе шесть на восемь километров. Они еще не знали, что операция по их освобождению застопорилась, и все ждали приказа, который будет означать —свобода. Если этого не произойдет достаточно скоро, они обречены; потому что, если Советы отследят их позиции и начнут обстреливать артиллерийскими орудиями, результаты окажутся катастрофическими.

Русские, разумеется, использовали все доступные им средства, чтобы выяснить обстановку внутри окружения. Члены национального комитета «Свободная Германия» пошли в разведку через линию фронта в форме немецких офицеров. Так, 11 февраля один из таких офицеров появился на позициях 1-го танкового разведывательного батальона и начал задавать вопросы о целях, вооружении и численном составе. Его проверка привела к приказу: «Арестовать!» Правда, к этому моменту шпион уже исчез. В некоторые штабы дивизий под белыми флагами и после предварительных объявлений являлись советские офицеры с предложениями обсудить условия капитуляции.

10 февраля, согласно боевому журналу 3-го танкового корпуса, генерал фон Зейдлиц в качестве президента «Союза немецких офицеров» и заместителя председателя национального комитета «Свободная Германия» обращался к окруженным войскам по радио с призывом сдаться и обещал достойное содержание, полную безопасность и использование части в ее прежнем полном составе под руководством их офицеров. Декларация не оказала воздействия на моральный дух военнослужащих. Большая часть офицеров и рядовых, которые слушали радио или читали разбрасываемые листовки, просто не обращали на это внимания. Имя Зейдлица не было для них достаточно весомо, чтобы серьезно рассматривать его предложение.

И 56 000 человек в крошечном кольце, обстреливаемые не только листовками, но и советской артиллерией, все ждали своего освобождения. Их положение усугублялось с каждым часом. В конце концов, генерал-фельдмаршал фон Манштейн решил отдать приказ на прорыв без дальнейших консультаций со Ставкой фюрера. Его решение основывалось на ясном и откровенном докладе начальника штаба 1-й танковой армии генерал-майора Венка.

15 февраля в 11 часов 05 минут 8-я армия радировала в мешок: «Возможности боевой активности 3-го танкового корпуса ограничены. Группе Штеммермана самостоятельно пробиваться в район Журжинцы к высоте 239 на соединение с 3-м танковым корпусом». В этом приказе было заложено зерно будущей трагедии, потому что в нем не сообщался один важный факт — факт, что высота 239, несмотря на непрекращающиеся попытки полка тяжелых танков Бёка и танковой ударной группы 1-й танковой дивизии, до сих пор не была захвачена 3-м танковым корпусом. Штеммерман, однако, из этой формулировки не мог не заключить, что, добравшись до господствующих высот, он окажется на немецкой территории. В действительности он встретился там с мощными советскими танковыми силами. Этот факт—корень страшной трагедии в Черкассах.

Утром 15 февраля 8-я армия всё еще надеялась, что передовые части 1-й танковой дивизии или полк Бёка с шестнадцатой попытки смогут, в конце концов, взять высоту своими последними «Тиграми». Однако последующее замечание генерал-майора доктора Шпайделя, начальника штаба 8-й армии, заставляет предположить, что эта надежда не была достаточно основательной и поэтому более чем вероятно, что армия намеренно не уточнила это важное и чреватое обстоятельство, дабы не лишать уверенности измотанные дивизии Штеммермана с самого начала: чтобы добиться успеха в таком рискованном предприятии, требуется все мужество и вся вера в победу.

Штеммерман, должно быть, заподозрил что-то. Он не только запросил сбросить для прорыва дополнительные боеприпасы, но и вечером 16 февраля также радировал в 8-ю армию: «Группа Штеммермана может прорвать собственный фронт окружения, но не в состоянии совершить второй прорыв к 3-му танковому корпусу».

Достаточно ясно. Это означает: условием прорыва я считаю ликвидацию советских позиций на гряде холмов вокруг высоты 239. Это требование настойчиво стремились выполнить бойцы 3-го танкового корпуса, но в создавшихся условиях оно оказалось неосуществимо. Стал бы Штеммерман прорываться, если бы ему сказали об этом? Или начал бы медлить и колебаться, как медлил и колебался Паулюс в Сталинграде четырнадцать месяцев назад?

Поднимался призрак Сталинграда. Там сходные сомнения привели к фатальной задержке прорыва и в конце концов к катастрофе. К тому же Ставка фюрера до сих пор не дала разрешения на прорыв. В любой момент — как в случае со Сталинградом — она могла наложить вето.

И тогда Манштейн, ответственный командующий, решил разрубить гордиев узел. Отбросив в сторону все обстоятельства, соображения и вопросы ответственности, он

16 февраля радировал генералу Штеммерману следующий лаконичный, но четкий приказ: «Пароль — «свобода», цель — Лысянка, 23 часа».

Рация 42-го корпуса получила радиограмму, через несколько минут она легла на рабочий стол полковника Франца, начальника штаба группы Штеммермана. Он вздохнул с облегчением — ясный приказ действовать. Сталинграда не будет. Планы прорыва, уже несколько дней лежавшие в ящиках штабных офицеров, начали лихорадочно претворяться в жизнь.

Командный пункт ответственного за прорыв 42-го корпуса располагался в крестьянской хате в северо-западной части Шендеровки. В мешке остались только три другие деревни — так сильно он сократился. Из них Новую Буду, до тех пор обороняемую доблестными валлонами, скоро оставили, а в Хильки и Комаровке продолжали отражать настойчивые советские атаки. Хаты Шендеровки были переполнены ранеными. С 10 февраля из-за грязи стало невозможно пользоваться аэродромом в Корсуни, и раненых здесь уже было четыре тысячи. Четыре тысячи горьких трагедий. Между ними втискивались командные пункты батальонов, полков и дивизий. На деревенских улицах, в огородах и вокруг домов стояли орудия, ожидающие ремонта танки, полевые кухни, грузовики, сани. И везде жгли небольшие костры — в соответствии с приказом войска сжигали все документы, боевые журналы и все дорогие сердцу личные вещи, такие, как письма, записные книжки, сувениры. Ничего нельзя было оставить, кроме того немного, что нужно человеку для рукопашной и что он может унести на собственной спине. Ничего полезного не должно было попасть в руки противника. Эвакуировать требовалось только оружие, боевые машины и полевые кухни. Девушек, работавших в частях связи, распределили по разным подразделениям, а их охрану возложили на опытных командиров. Каждый знал, что их ждет, если они попадут к Советам. Но, несмотря на всю заботу, почти все они погибли.

Майор Хермани, начальник оперативного отдела 42-го корпуса, собрал командиров всех частей, чтобы представить им план прорыва. Секретов больше не было. Каждый человек должен был точно знать, что предстоит и что ему нужно делать, когда будет некого спрашивать.

Карта обстановки висела на стене. Свет свечи мерцал по красным и синим стрелкам на карте. «Вот линия Хильки — Комаровка. Мы выступаем тремя таранными клиньями. Глубоко эшелонированными. Без артиллерийской подготовки. Первый этап должен быть максимально бесшумным. Противника нужно вытеснить штыками. Одним быстрым движением прорываемся в район Журжинцы и к высоте 239. Там нас встретит 3-й танковый корпус».

Хермани легко провел рукой по карте. Его оптимизм нуждался в обосновании. Поэтому он обосновал его. Несколько карандашных линий прояснили ситуацию: корпус «Б» справа, 72-я пехотная дивизия в центре, моторизованная дивизия СС «Викинг» слева. Примерно 40 000 человек. Командует генерал Либ. Штеммерман остается с арьергардом: баварской 57-й пехотной дивизией генерала Тровитца и баварско-судетской 88-й пехотной дивизией генерала графа Риттберга. Части 389-й пехотной дивизии, кроме дивизиона истребителей танков, а также остатки 167 и 168-й пехотных дивизий были приданы 57-й пехотной дивизии, таким образом, генерал Тровитц имеет еще 3500 человек. Дивизия графа Риттберга несколько слабее. Прикрытие тыла, получается, обеспечивают 6500 человек. Нетранспортабельных раненых придется оставить с медицинским персоналом для передачи противнику. Это был самый болезненный аспект плана. Не все его выполнили.

Затем пришла пора самой сложной части инструктажа — офицеры должны убедить своих солдат написать письма домой и на всякий случай обменяться ими, чтобы быть уверенными, что семья получит последнее «прости».

Начальник оперативного отдела добавил несколько важных слов по поводу товарищества, которое в последующие часы подвергнется самому серьезному испытанию. Товарищество — затертое слово, но скоро станет ясно, что стоит за ним для каждого отдельного человека.

У начальника оперативного отдела читаем: «Четверг, 16 февраля, 22 часа. Мы сидим в нашем командном пункте, молчим. Больше не надо отдавать приказы, не надо писать директивы — впервые за двадцать дней, с тех пор как нас окружили. Каждый думает о доме. Последнее письмо с “гражданки” сожжено, как и все те вещицы, к которым так привязался за четыре года войны — фотографии жен и детей, “Фауст” Гете или “Женщины в мировой истории” Юджина Рота».

В тот момент, когда уже было совершенно очевидно, что на высоте 239 Штеммермана встретят не немецкие патрули, а советские танки, 3-й танковый корпус решил сообщить ему полную правду о плацдарме в Лысянке. Полковник Мерк, начальник штаба группы Брайта, который вернулся из советского плена только в 1955 году, рассказал автору этой книги, что в ночь с 16 на 17 февраля делались попытки связаться со Штеммерманом, однако его рация уже не отвечала. Когда в эфир запускали это важное сообщение, в кольце уже начали действовать на прорыв.

В Шендеровке творилось нечто невообразимое. Путь подхода трех дивизий проходил по деревне. По узкой улице. Единственный мост через овраг перекрыл танк, повредивший и проезжую часть, инженерам потребовалось несколько часов усердного труда, чтобы протолкнуть его вперед, потом они принялись за мост.

Движение тем временем застопорилось. Все кричали. Повсюду рвались советские снаряды. Каждый снаряд находил свою жертву. Раненых тащили в хаты. У дверей в штаб корпуса лежал штабной офицер, которому осколком снаряда оторвало голову.

Было 22 часа 30 минут. Низколетящие Не-111 сбрасывали ящики с боеприпасами. Они с грохотом падали прямо на полевые кухни и крестьянские хаты. Бомбардировка противника становилась все яростнее. Прямо перед штабом корпуса было две воронки. Прибыл генерал Либ, в своей любимой белой меховой шапке, спокойный и оптимистичный. С ним был начальник штаба 11 -го корпуса полковник Гедке, они обсуждали последние детали операции.

Пробило 23 часа — час «Ч». Ночь абсолютно темная: ни луны, ни звезд. Термометр показывал четыре градуса ниже нуля, но с северо-востока завывал ледяной ветер. К счастью, он дул в спину колоннам и в лицо часовым неприятеля. Временами сильные порывы ветра поднимали снег. Выгодная погода для тех, кто надеется остаться незамеченным.

Корпус «Б» наступал на правом крыле, впереди шли части 258-го полка. На левом крыле — 5-я моторизованная дивизия СС «Викинг»; ее возглавлял 5-й танковый разведывательный батальон. За ним двигался батальон истребителей танков гессенской 389-й пехотной дивизии, чья 3-я рота была сформирована из остатков 66-го зенитного батальона, павшего в Сталинграде. Батальон тогда сократился до девяноста семи человек, 3-я рота —до тридцати. Центр клина образовывала 72-я пехотная дивизия со 105-м гренадерским полком впереди.

У майора Кэстнера была захваченная советская карта с участком его наступления в масштабе 1:10000, эта карта и компас с призмой-отражателем составляли великолепное средство ориентации, что было очень важно вследствие бездорожья: их путь пролегал по полям и пастбищам, по замерзшей грязи, покрытой снежным настом. Кэстнер дал своим людям подробные инструкции: не производить лишних звуков, не прикуривать сигарет и, самое главное, разрядить все оружие, чтобы какой-нибудь уставший солдат не открыл огонь раньше времени и таким образом не лишил бы операцию необходимого элемента внезапности. Первую советскую линию взяли штыками. Преодолели и вторую. Только в одном месте произошла отчаянная рукопашная с орудийным расчетом. Основная часть дивизии следовала за ними. Может, и дальше дело пойдет так же легко? Время — 03 часа 30 минут. Кэстнер, капитан Мот и лейтенант Бендер изучали карту: они находятся у оврагов юго-восточнее Журжинцы, перед ними, на гряде холмов, дорога на Почапинцы, которая ведет прямо на высоту 239.

Все еще стояла кромешная темнота. Если все идет по плану, самые передовые дозоры 1-й танковой дивизии уже вышли на дорогу. Тем не менее: осторожно — разведчики вперед! Лейтенант Бендер вернулся скоро. «Танки есть, — сказал он, — но не немецкие. Полдесятка Т-34 стоят точно на южном выходе из Журжинцы. И километрах в двух дальше на юго-восток, на той же дороге силуэты других Т-34».

Это могло означать, что высота 239 в руках неприятеля. Несмотря на объявленное радиомолчание, Кэстнер решил сейчас же передать эту неожиданную и опасную информацию в дивизию. Затем они снова молча двинулись вперед. Он еще раз напомнил своим людям: «Стрелять только в случае крайней необходимости».

Узкой колонной полк стремительно пересек дорогу, точно между танковыми заставами. Русские ничего не заметили. Теперь осторожнее. Мягкие подошвы сейчас были важнее ручных гранат. Они прошли метров двести, когда головной дозор остановился. Унтер-офицер бесшумно приблизился к Кэстнеру и шепотом доложил: «Впереди позиции противника, господин майор. Развернуты на запад. Но я думаю Иваны спят».

Развернуты на запад. Это может быть только советская оборонительная линия против немецких сил, идущих на подмогу. Другими словами, последняя преграда. «Вперед!» — скомандовал Кэстнер. И снова они пошли с ружейными прикладами, лопатами, штыками. Молча, без каких-либо боевых кличей. Отчаянно. Никто не подозревал, что настоящая драма у Черкасс только начинается.

Схватка была короткой. Русские отступили, но они дико стреляли во всех направлениях. И огонь привлек внимание 5-го гвардейского танкового корпуса, чьи Т-34 прикрывали дорогу Журжинцы — Почапинцы. Русские танки включили фары, выпустили сигнальные ракеты и увидели приближающиеся к дороге по открытому месту главные силы 72-й пехотной дивизии.

«Смотрите! Немцы! — закричали командиры танков. — Огонь!» Началась неравная битва, немцев вдавили в землю.

Но роты 105-го гренадерского полка спешили вперед. Снова заметили очертания трех танков. Кэстнер сам подполз поближе. Это «Пантеры»! И тут он увидел немецкий крест. Вскочил на ноги и навстречу лучам восходящего солнца во весь голос закричал пароль: «Свобода! Свобода!»

Башенные люки «Пантер» широко распахнулись. Бойцы Кэстнера вышли к передовой линии 1-й танковой дивизии, занимаемой 1-й ротой эрфуртского 1-го танкового полка. Лейтенант фрайгерр фон Домберг выбрался из своего танка навстречу Кэстнеру. Они смогли!

105-й гренадерский полк вышел из окружения. Три недели назад, когда ловушка захлопнулась, в полку было 27 офицеров и 1082 рядовых, осталось 3 офицера и 216 рядовых. Только 219 человек. Но они вывели 11 легких и один тяжелый пулемет, один миномет и одно пехотное орудие. И каждый доставил свою винтовку или автомат. Сам прорыв стоил им не более двух десятков раненых. Но какова судьба остальных?

В секторе моторизованной дивизии «Викинг», слева от 72-й пехотной дивизии, 5-й танковый разведывательный батальон лейтенанта Дебуса тоже быстро справился с первым этапом. Как только последние боевые машины 5-го танкового полка отразили ночную контратаку на восточную окраину Шендеровки, они с первой же попытки прорвали на западе советскую линию окружения и подавили противотанковые и пулеметные огневые точки. Первые позиции на высоте у Почапинцы взяли штурмом.

Танковый разведывательный батальон СС вышел на дорогу у высоты 239 примерно в то же время, что и 105-й гренадерский полк Кэстнера. Теперь они стояли перед основной линией окружения. Лейтенант Дебус различил на высоте мощный советский танковый рубеж, но решил атаковать.

Было 04 часа 30 минут. Первая атака захлебнулась под русским огнем у подножия холма. Бойцы Дебуса и наступавшая за ними валлонская штурмовая бригада попали под продольный пулеметный огонь. Четыре-пять «Пантер» изменили бы ситуацию, но у разведывательного батальона был лишь один Т-III. Остальные в Шендеровке вели жестокие танковые бои с преследующими Т-34 и ИС-2 и пожертвовали собственной жизнью ради остальных. Дебус попытался снова. Опять безрезультатно. Советские оборонительные порядки, теперь уже совсем проснувшиеся, были слишком мощны.

В это время начала подтягиваться основная часть моторизованной дивизии «Викинг», приблизились волны 72-й пехотной дивизии, которые не смогли пересечь дорогу севернее, присоединилась и группа «Б». Их дела сложились не лучше, чем у других: полковник Фибиг с 112-й дивизией без единого выстрела взял первый опорный пункт, но затем, ударив на юго-запад, они вынуждены были отклониться к югу.

Начинался рассвет. Советские танки и противотанковые орудия теперь прицельно поливали смертельным огнем немецкие колонны, которым негде было укрыться на заснеженной степи. Немецкие противотанковые орудия и полевые гаубицы застряли в ледяных оврагах, несмотря на то что их тянуло по восемь — десять лошадей, людям поэтому нечего было противопоставить натиску неприятеля и пришлось спасаться бегством. Они хлынули на юг. Все надежды на организованную операцию улетучились. Каждый самостоятельно искал выход из этого хаоса.

Целыми формированиями в несколько сотен человек, меньшими группами и даже поодиночке они стремились выйти из пределов досягаемости русского огня. В конце концов, все снова повернули на запад, в сторону свободы. Советскую пехоту разогнали штыками, советскую кавалерию отразили, но с советскими танками бороться было нечем.

В 3-й роте 389-го дивизиона истребителей танков не осталось ни одного из их 20-мм зенитных орудий, но бойцы волокли ручную тележку с двенадцатью реактивными противотанковыми гранатометами. Ротой командовал унтер-офицер Краузе (если горстку из двадцати человек все еще можно называть ротой). Они никак не могли преодолеть овраг: танки противника стреляли с высокого края вниз. «За мной», — сказал Краузе обер-ефрейтору Фрицу Хаманну, командиру орудия № 2. Они взяли по три «базуки» и осторожно выбрались на край оврага, где стояли советские танки. Выстрел. Еще один.

Первые два Т-34 загорелись, и дым прикрыл двух гранатометчиков. Хаманн подбил еще два, Краузе — один. Командиры оставшихся четырех потеряли присутствие духа и отъехали. Дорога была свободна. Овраг немедленно заполнился устремившимися вперед колоннами, он вел в небольшую березовую рощу у Почапинцы, где можно было найти укрытие.

Ни официальное сообщение Верховного главнокомандования, ни представление к награде не расскажут об этом подвиге —доблести неизвестных героев операции по прорыву из Корсуньского кольца.

Основная часть группы «Б» под командованием полковника Фуке с формированиями 188-го артиллерийского полка в первой фазе наступления, использовав удобный момент для вклинения, пошла в атаку через дорогу с обеих сторон высоты 239. Они добились успеха. Группы полка пробились через лес, где их не могли достать танки, и вышли на Октябрь и Лысянку — хотя и без какого-либо тяжелого вооружения.

В штабе корпуса ничего об этом еще не знали. Генерал Либ и личный состав его штаба начали первую фазу прорыва из Шендеровки. Начальник штаба и начальник оперативного отдела стояли у крестьянской хаты, прислушивались.

Мимо молча двигались колонны. Цокот лошадиных копыт по замерзшей земле скрадывали ночь и ветер. Подошел командир корпуса: «Есть донесения с фронта?» — спросил он. Обычный вопрос на самом деле. «Нет, господин генерал». Звуков боя не доносилось ни из Комаровки, ни из Хильки. Но ведь передовые части уже должны быть там? «Что вы думаете по поводу этой тишины?» — спросил Либ. Франц слегка охрипшим голосом ответил: «Мне приходит в голову только одно — первая волна уже прорвала окружение штыками». — «Тогда вперед, господа», — сказал Либ, надел свою высокую шапку из белого меха и зашагал к дому, где стояла его лошадь. Он выглядел как великий князь.

Сразу после полуночи генерал Либ установил свой командный пункт на западной окраине Хильки. Деревня являлась правым флангом немецкого коридора, и ее следовало удерживать любой ценой. А русские настойчиво наступали, они уже вышли на восточную окраину деревни. Ситуация накалялась. Если противник отобьет деревню, коридор будет перекрыт.

«Мне нужна надежная ударная группа, чтобы остановить русских, — простонал Либ. — Кто у нас остался?»

В свет свечей выступил австрийский артиллерийский командир и спокойно проговорил: «У меня осталось только сто человек, но я удержусь, господин генерал, — можете на меня положиться». И он стоял, пока не прошел последний человек. И даже вывел из этой горячей точки свой арьергард.

В 06.00 личный состав штаба корпуса Либа ускакал из Хильки с последней колонной.

«Кто сообщит Штеммерману, что мы прорываемся и больше не сможем получать его приказы?» — обратился Либ к начальнику оперативного отдела. Франц указал на всадника. Капитан фон Мейерхаймб, офицер разведки, вызвался добровольцем. Участник скачек с препятствиями из Мекленбурга молча приложил пальцы к каске, развернул своего пегого и через мгновение мчался неистовым галопом прямо сквозь артиллерийский огонь противника.

Колонна Либа быстро продвигалась вперед, представляя собой мрачное зрелище, напоминающее отступающих солдат Наполеона. С краю скакал майор Ганшов, начальник снабжения, на могучем сером, рядом бежал его огромный немецкий мастифф. «Передайте моей жене, что я люблю ее, — сказал Ганшов майору Хермани в Хильки. — Меня убьют». И медленно продолжил: «Присмотрите за моей собакой. Я не хочу, чтобы она стала бездомной». Хермани не мог забыть эти слова, глядя на скачущего рядом с колонной Ганшова. «Может ли человек предчувствовать смерть?» — думал он.

В это время года рассвет на Западной Украине обычно наступает около 06 часов. Но 17 февраля 1944 года, в тот кровавый четверг, метель не давала лучам солнца пробиться. Колонна двигалась вперед по заснеженной открытой равнине. Скрипели сани, в них стонали раненые. Большинство частей проигнорировали приказ оставить своих раненых, потому что слишком хорошо знали Советы.

Издалека донесся шум сражения. Войска начали нервничать. Артиллерия противника усилила огонь, ударила прямо в колонну. Все разбежались. Лошади понесли. Чалого Хермани убило, майор в оцепенении огладывался, искал своего конюха и полевую сумку. Но как в таком хаосе можно найти человека, не говоря уж о сумке? С правого фланга начал бить пулемет. Они оказались у советского танкового рубежа между Журжинцы и Почапинцы и, как колонны до них, попытались отойти влево.

Под полковником Францем тоже убили скакуна. Последние машины и орудия застряли на ледяном склоне оврага. Противотанковая артиллерия противника била прямой наводкой. Вокруг носились лошади с полной сбруей. Франц поймал себе артиллерийскую лошадь, впрыгнул в седло и взлетел на склон. Его ждал шок—приближалось примерно пятнадцать Т-34. Они прогрохотали через узкий выход из оврага, где столпились вереницы крестьянских саней с флагами Красного Креста, из пулеметов покосили лошадей и гусеницами раздавили сани.

«Свиньи! Свиньи!» — задохнулся Франц. Он знал, что колонны эвакуировали серьезно раненных дивизии «Викинг», генерал Гилле не захотел их оставлять без защиты. Примерно 140 человек погрузили на гусеничные машины под командованием доктора Иссельштайна, остальных 100, а также примерно 30 с менее серьезными ранениями с перевязочного пункта корпуса «Б»—на крестьянские сани с доктором Тоном, начальником медицинской роты дивизии «Викинг». Для них война закончилась, когда на глазах полковника Франца доктору Тону удалось спасти не более десяти человек. Колонны доктора Иссельштайна танки расстреляли западнее Шендеровки, сам он тоже погиб.

Среди этого ада неожиданно послышался звук множества охрипших голосов. Франц повернул голову. Разве это возможно? Неужели это еще может быть в 1944 году? Из оврага выскочил всадник, направляя массу в 3000 — 4000 человек на длинную линию вражеских танков и позиции противотанковых орудий на краю леса, блокирующих дорогу к спасительным деревьям. Это был подполковник Мюллер, он возглавлял массированный прорыв частей 72-й пехотной дивизии через русские линии к лесу, где они могли бы укрыться от танков. Полковник Франц присоединился к наступающей колонне. Ее простреливали русские пулеметы, противотанковые орудия пробивали в ней широкие бреши.

Между танками ИС-2 и Т-34 было расстояние в 50 метров. Не больше 50 метров. В эту щель Франц направил свою храпящую лошадь. Теперь от края леса его отделяло только поле. Вдруг в голову лошади со свистом впился осколок снаряда. Она рухнула на передние ноги, перевернулась на мерзлой земле. Франц успел освободиться из стремян и остался невредимым. Его снайперская винтовка с оптическим прицелом лежала рядом с головой лошади. Он поднял ее и побежал к лесу.

Всегда интересно проследить, чего можно добиться одной решимостью, и для военных полезно учитывать ограниченность эффекта применения танковой техники без поддержки пехоты в условиях фанатичного массового прорыва. На немецкой стороне в первый год войны долго верили, что в сражениях на окружение прорывы противника не преодолеют немецкие танковые барьеры.

Во второй половине войны русские, похоже, встали на эту ложную точку зрения. Если бы советский командир, ответственный за высоту 239, или сам генерал армии Конев имели бы возможность наблюдать события у леса в Почапинцах утром 17 февраля, они бы поняли свою ошибку.

Все больше и больше частей 72-й пехотной дивизии, корпуса «Б», дивизии «Викинг» и 389-й пехотной дивизии добирались до леса. Они прорывались сквозь линии танков, хотя казалось, что дорога полностью перекрывалась огнем русских. Конечно, они оставили в оврагах за Почапинцами свои последние машины, штурмовые и полевые орудия, бронетранспортеры и сани. Конечно, не все сохранили даже свое личное оружие. Они спасли только свою жизнь. И очень скоро убедились, что худшее еще впереди.

Лес, в котором полковник Франц нашел временное укрытие, внезапно наполнился криками. Раздались выстрелы. Два валлона из бельгийской добровольческой бригады доложили: «Пулемет противника блокирует выход из леса, по опушке прорваться невозможно. Мы уже понесли потери — убитыми и ранеными».

Полковник Франц взял свою снайперскую винтовку и отправился с валлонами к опушке. Пулемет находился на противоположной стороне. В оптический прицел Франц прекрасно видел русских. Три человека. Расстояние 300 метров. Франц быстро выстрелил три раза. Потом махнул рукой и побежал по ложбине. Другие подождали, пока он сделает первые пять шагов. Русский «Максим» молчал, и все побежали за Францем. Вперед. На юго-запад.

Командир корпуса старался внести какой-то порядок в свои колонны из 3000 — 4000 человек. Офицеры и рядовые были измучены, физически и морально, но они хорошо понимали, что дисциплина лучше, чем беспорядочное «каждый за себя». Сбоку от Франца оказался майор Хермани. «Господин полковник, — сказал он, — теперь, когда мы встретились в этом аду, с нами уже ничего не случится».

Однако неудачи продолжали их преследовать. На высоте 222, восточнее Лысянки, они уже решили, что вышли к немецким аванпостам, но пять или шесть бронемашин на небольшом холме оказались Т-34. Они опять понесли тяжелые потери. У Хермани в руках разорвало автомат.

Важно было не останавливаться. Бежать! Бежать! И поэтому, тяжело дыша, они бежали до самой реки Гнилой Тикич.

Стрелки часов подвигались к 11. Еще издали они увидели волны: река была больше тридцати метров шириной, глубина доходила до шести метров, течение быстрое. Крутые берега покрывала корка льда.

Моста видно не было.

Мост 1-й танковой дивизии и временный пешеходный мост, быстро построенные Иенским 37-м танковым инженерно-саперным батальоном под прикрытием последних гренадеров «Лейбштандарта», находился всего в двух с половиной километрах севернее. Всего два с половиной километра! Но кто мог об этом знать. А всеми ими руководило одно желание — перебраться через реку, на противоположный берег, где их не смогут достать советские танки.

Это страстное желание не оставляло места здравому смыслу. Огромное разочарование, постигшее их на высоте 239, деморализовало людей. Они чувствовали себя преданными, ссорились и сыпали проклятиями. Все, чего они хотели, это выбраться из этого ада.

Температура пять градусов ниже нуля и ледяной ветер. Но какая разница? Четыре Т-34 уже в нескольких сотнях метров от плотной толпы, вот они уже открыли огонь осколочными снарядами. Это внушало ужас. Группы в тридцать — сорок человек без отладки попрыгали в ледяную воду. Тонули десятками. Среди льдин несло трупы лошадей. Только тридцать метров, и ты там. Но даже тридцать метров ледяного потока требуют силы и ясной головы. Эта проклятая паника!

Полковник Франц выбрал открытую воду и несколькими мощными гребками покрыл расстояние до противоположного берега, прямо к иве, которая свесила в воду ветви, как будто протягивая руку помощи. Но то, что так заманчиво обещало спасение, чуть не погубило Франца. Его шинель зацепилась за ветку и потянула под воду, пальцы полковника одеревенели, тело отяжелело. Неужели конец? Если бы не молодой лейтенант Гульденпфенниг, который заметил, что случилось с полковником, и помог ему выбраться на берег, Франц погиб бы, как очень многие другие. Хермани переплыл реку благополучно.

В месте, где к реке вышла часть «Викинга», генерал Гилле убедил людей обеспечить безопасную переправу. В своей меховой куртке и с покрытой шишечками тростью он стоял на берегу. Он привел сюда 4500 человек, 70 процентов своей дивизии, и не собирался терять их теперь. Генерал приказал загнать в реку последний трактор, надеясь использовать его в качестве опоры для пешеходного моста, однако мощное течение снесло его, как и все остальное.

Гилле тогда отделил тех, кто не умеет плавать, и построил цепочки, в которых между ними поставил тех, кто хорошо держится на воде. Генерал первым вошел в воду во главе первой цепочки. Но на середине реки третий в цепи вдруг отпустил руки, человеческий мост сломался. Помогите! Крики и проклятия. Беспомощных людей унесло потоком. Подполковник Шонфельдер, начальник оперативного отдела Гилле, собирал оставшихся на берегу. Еще одна попытка. И снова многие утонули.

Капитан Дорр из полка СС «Германия» подошел к реке с арьергардом. На санках и досках они тащили по снегу последних выживших раненых. Гренадеры Дорра вместе с оказавшейся в мешке группой 14-й танковой дивизии прикрывали колонну раненых. Отражая смертоносные танковые атаки, «Викинг» понес самые тяжелые потери из всех прорывавшихся соединений.

А эта группа там у реки? Что они делают? Это бельгийцы из бригады «Валлония». На крестьянских санях вместе с другими ранеными они привезли тело своего командира, подполковника Люсьена Липперта, погибшего в бою 13 февраля. Они не оставят его русским. Завернутое в палаточный брезент тело доставили на другой берег четыре человека. Там они снова тащили его по снегу и ледяным скатам, пока не вышли к дозорам 3-го танкового корпуса.

Капитан Вестфаль, старший офицер в штабе Гилле, пытался переправить через реку последний Т-III, но это оказалось невозможно. Самому Вестфалю пришлось переправляться вплавь. Его благополучная переправа означала спасение не только еще одного доблестного офицера, но и важного свидетеля судьбы генерала Штеммермана.

Снова и снова повторяется легенда, что Штеммерман был застрелен СС. Однако это не так. Штеммерман погиб от выстрела русского противотанкового орудия. Обстоятельства его гибели следующие. В ложбине около Почапинцы генерал, уже потеряв свою машину из-за поломки двигателя, наткнулся на вездеход начальника оперативного отдела дивизии «Викинг». Поскольку у машины спустило шину, Шонфельдер и Вестфаль, чтобы осмотреться, пешком поднялись по ледяному склону, край которого постоянно обстреливали. Именно в этот момент прибыл Штеммерман со своим адъютантом: он очень устал, увидев машину, захотел подняться наверх, не меняя шины, однако водитель не смог этого сделать и застрял. В этот момент в машину попал снаряд противотанкового орудия, оторвало всю заднюю часть. Штеммерман и его адъютант были убиты осколками.

Русский рабочий и водитель вытащили их из машины, потом побежали наверх и доложили Шонфельдеру и Вестфалю:

— Генерал и его адъютант мертвы.

— Действительно мертвы, может быть, серьезно ранены?

— Нет, господин подполковник,—прямо в спину попало. Убиты наповал.

Капитан Шонфельдер на этом основании отдал приказ, чтобы никакие машины больше не поднимались по этому проклятому склону.

Это достоверный рассказ об обстоятельствах гибели генерала Штеммермана.

Гнилой Тикич, этот яростный поток, выявил не только всю подноготную человеческой души — трусость, малодушие, но и сияющие вершины героизма, товарищества и самопожертвования.

Унтер-офицер Вёлер, например, три раза переплывал реку. С помощью своеобразной водной упряжи, которую он наскоро соорудил из ремней и подтяжек, он в целости доставил на другой берег троих солдат, которые не умели плавать. Два унтер-офицера 389-й пехотной дивизии протащили через реку привязанных к доскам раненых. К реке вышли и пять отставших от 3-й роты 389-го истребительно-противотанкового дивизиона, среди них был унтер-офицер Краузе. Они привели с собой полдесятка русских, которых они взяли в плен, когда подавили позиции их противотанкового орудия. Когда немцы сняли свои шинели, чтобы идти в воду, русские отчаянно затрясли головами. Эти простые мальчики поступили по-другому: они расстегнули шинели, соскользнули с берега в реку, дав полам раскрыться на воде, как крылья. И поплыли.

Обер-ефрейтор Фриц Хаманн не поверил русскому методу. В излучине, где река замерзла почти до половины, он заметил, как очень молодые мальчики ползли по льду на животах, и попытался сделать то же самое. Однако под ним лед начал трескаться, и он провалился. Вылез, упираясь локтями, и снова провалился. Так, метр за метром, он продирался по трескавшемуся льду, цеплялся за плывущие льдины. Это продолжалось полчаса. Абсолютно обессилевший, он ухватился за приклад карабина, который протянул ему товарищ, чтобы вытащить на берег. Спасен!

Но где же другие? Никого не видно. Даже Краузе. Он, шатаясь, побрел вперед. Не оглядываться. Эта река текла через преисподнюю войны.

Генерал Либ попробовал переправиться на своей лошади. Но мерин не выдержал. Утонул. А генерал выбрался на другой берег.

Полковник доктор Хон, опытный командир 72-й пехотной дивизии, тоже переплыл Гнилой Тикич с большинством своих людей из Мозеля. Мокрый, он стоял на западном берегу, пока благополучно не выбралась последняя группа.

Полковник Фуке, командир группы «Б», до реки не дошел. В бою на русской противотанковой огневой точке его серьезно ранили. Позже он умер в советском плену.

Когда первые спасшиеся, больше мертвые, чем живые в своей смерзшейся до каменного состояния одежде, доползли до аванпостов и пикетов «Лейбштандарта» и 1-й танковой дивизии в Лысянке, находящиеся там части представили себе отчаянность положения в двух с половиной километрах южнее плацдарма. Штурмовые отряды 37-го танкового инженерно-саперного батальона выступили вниз по реке под прикрытием гранатометчиков и роты танков. Отряды пытались криками привлечь внимание прибывающих на восточный берег прорывающихся частей и направить их к северу, к переправе 1-й танковой дивизии в Лысянке.

Некоторые группы понимали крики и сигналы с западного берега, но быстро распространяющаяся паника мешала организованно продвинуться к мосту. Советские танки у реки усугубляли хаос. В конце концов, тюрингские инженеры майора Брауна под прикрытием «Пантер» эрфуртского 1-го танкового полка навели в нескольких точках аварийные пешеходные мосты, люди начали переправляться по этим мостам. Таким образом, по крайней мере, тыловое прикрытие, тоже отклонившееся к югу, теперь имело возможность не прыгать в ледяную воду.

Генерал Тровитц вывел свою баварскую 57-ю пехотную дивизию и остатки 389-й дивизии целиком, несмотря на ожесточенные арьергардные бои. Он переправил через реку более 3000 человек, а также всех раненых, которых он взял с собой, всего 250 человек. С 3500 бойцами он прикрыл тылы группы Штеммермана. Сам Тровитц одним из последних вышел из Корсуньского ада, получив серьезное ранение.

Генерал граф Риттберг, командир 88-й пехотной дивизии, тоже подошел к переправам на реке Гнилой Тикич с большей частью своих людей. Баварцы, уроженцы земли Саар и швабы 246-го гренадерского полка держали северный фронт мешка вдоль высоты 192 еще в ночь с 16 на 17 февраля и отступали лишь постепенно. Ограниченный только собственными ресурсами, полк пробился к реке. С основной частью дивизии двигалась также необычная колонна — русские женщины, которые боялись преследований Советов за работу на немцев.

Когда граф Риттберг, артиллерист из Вердена и известный акробат, увидел, что даже опытные офицеры теряют на переправах присутствие духа, становятся грубыми и расталкивают всех локтями, чтобы быстрее попасть на мост, он спросил с присущим ему сарказмом: «С каких это пор офицеры получили право отступать первыми?» После этого все пошло спокойнее.

Последние части добровольческой штурмовой бригады СС «Валлония» достигли плацдарма 1-й танковой дивизии в Лысянке несколькими путями. До утра 17 февраля арьергард валлонов оборонял деревню Новая Буда. Затем, в соответствии с приказом, он последовал за своей первой волной, обошел колонны прорыва и оказался в танковой ловушке севернее Почапинцы вместе с бойцами дивизии «Викинг». Валлонам удалось достичь оврага и, подбив два Т-34, укрыться в лесу южнее высоты 239. Там Леон Дегрель собрал всех своих отставших. Он оборонялся в лесу в нескольких километрах восточнее Лысянки до сумерек. Тихо, без единого выстрела, Дегрель вышел к передовым дозорам 1-й танковой дивизии 18 февраля. С ним было 3000 человек, включая многочисленных гражданских и последних 632 валлонов его бригады.

А майор Ганшов? Начальник снабжения 42-го корпуса, который отправился к реке Гнилой Тикич на сером, с предчувствием смерти? Он не вышел из окружения. Его мастифф переплыл реку с ординарцем хозяина. Незадолго до этого майор пытался разведать для группы безопасный путь, но потом у реки видели лишь одного коня, без всадника.

3-й танковый корпус, и в частности 1-ю танковую дивизию, обвиняют в том, что, когда для корсуньских дивизий наступил час «Ч», их части не смогли совершить последнего усилия и избавить прорывающиеся силы от голгофы высоты 239. Это обвинение полностью беспочвенно. 1 -я танковая дивизия удерживала плацдарм у Лысянки девять дней абсолютно недостаточными силами. Когда генералы Либ и Гилле 17 февраля достигли Лысянки, дорогу через Гнилой Тикич обеспечивали всего двенадцать боеспособных T-IV и T-V, несколько поврежденных танков, использовавшихся стационарно, восемьдесят гренадеров и три группы танковых инженеров. Люди под командованием генерал-майора Колля, полковника Зота и подполковника доктора Бёка изо всех сил противостояли яростным советским контратакам. Благодаря их доблести выходящие части получили возможность отступить через Бужанку. Капитан, доктор Конингсхаузен, добился, чтобы серьезно раненных по воздуху вывезли в Умань из Лысянки и Бужанки.

1-я танковая дивизия обороняла свой плацдарм, пока утром 19 февраля туда не вышли последние части. Сделать больше было не в ее силах. К середине 1944 года ослабленные немецкие части никакой доблестью или самопожертвованием не могли загладить серьезные, даже фатальные ошибки, допущенные за последние несколько месяцев высшим командованием на полях сражений между Киевом и Кировоградом.

Вечером 16февраля, когда полк тяжелых танков Бёка и танковая ударная группа 1-й танковой дивизии истекали кровью у дороги Журжинцы — Почапинцы, генерал Брайт наступал на советские порядки двумя батальонами «Лейбштандарта». Целая дивизия, возможно, и смогла бы прорвать советскую оборону — если бы она была. А два батальона? Это невыполнимая задача, даже для первоклассных батальонов.

Понеся тяжелейшие потери, батальоны застряли на ледяных склонах высот 239 и 222. И это не удивительно. Конев сконцентрировал в районе прорыва две танковые армии. Кроме них, он располагал дюжиной дивизий двух стрелковых армий, а также отдельными кавалерийскими соединениями.

Два батальона противостояли двум армиям.

Разумеется, русские тоже были измотаны и давно утеряли свою прежнюю энергию. Это, возможно, объясняет, почему немцы прорвались через внутреннее кольцо окружения так быстро и почти без потерь. Однако советские рубежи на гряде холмов между Журжинцы и Почапинцы, господствовавших над обледенелыми склонами, представляли собой идеальную оборонительную позицию.

Если прорыв группы Штеммермана тем не менее обеспечил спасение 60 процентов сил, то это потрясающее достижение. Из окружения вышло примерно 35 000 человек. Их доставили в район сосредоточения восточнее Умани. Это не умаляет победы русских. Ее значение заключается в уничтожении боевой мощи шести с половиной немецких дивизий. Шесть с половиной дивизий потеряли все свое вооружение. Правда, брешь во фронте между немецкими 8-й армией и 1-й танковой армией была временно перекрыта контратакой двух танковых дивизий. Но как долго можно удерживать этот слабый фронт?

Командирский поезд Манштейна пыхтел из Умани в Проскуров, по магистрали Днепропетровск — Львов, через заснеженные просторы Западной Украины.

Генерал-фельдмаршал навещал спасшихся из "Корсуньского мешка" в госпиталях и сборных пунктах в Умани, говорил с офицерами и солдатами. В истории Черкасс была поставлена точка, однако имелись новые проблемы. Будут ли русские ждать, пока брешь во фронте кое-как снова перекроют? Это один вопрос. А другой — чем перекрывать эту брешь? За исключением добровольческой штурмовой бригады «Валлония», соединения, вышедшие из "Корсуньского мешка", были больше не способны к боевым действиям. Да и 632 оставшихся в живых валлона отправили на Запад для отдыха. Это означает, что шесть с половиной дивизий потеряны для дальнейших операций. В центре фронта Манштейна не хватает шести с половиной дивизий. Рискованная ситуация.

И это положение подчеркивает важность советского успеха в Корсуни. Стратегические последствия этой победы были куда более важными, чем немецкие потери, хотя по сей день Советы посредством забавного жонглирования цифрами убитых и пленных превращают потери в главный результат Корсуньской битвы. Советский историк профессор Тельпуховский, например, исчисляет немецкие потери в 52 000 убитых и 11000 пленных. Советская «История Великой Отечественной войны» говорит о 55 000 убитых и 18 000 пленных.

Это абсурдные цифры. Получается, что из 56 000 окруженных примерно 73 000 были убиты или взяты в плен. Документальные свидетельства представляют другую картину. Пришло время принять факты.

Ежедневный доклад 8-й армии на вечер 11 февраля 1944 года оценивает личный состав двух окруженных корпусов, включая русских добровольцев, в 56 000 человек. Из них в целом 2188 раненых были оставлены. Около 35 000 человек, согласно сведениям начальников штабов окруженных корпусов, вышли из окружения и были зарегистрированы приемными пунктами как прибывшие. Боевые журналы дивизий и полков тоже подтверждают эти данные. Их средние потери составили 20 — 30 процентов. Таким образом, в список потерь в Черкассах входят 18 800 человек. Нечего и говорить, что ни в какой баланс нельзя свести лишения, страдания и смерть. Трагедия этого заброшенного украинского холма, высоты 239, и Богом забытой реки Гнилой Тикич ушла в историю. Как и все ее стратегические последствия.

Оглавление книги


Генерация: 0.323. Запросов К БД/Cache: 3 / 1