Главная / Библиотека / 1812. Великий год России [Новый взгляд на Отечественную войну 1812 года] /
/ «Н.А. Троицкий: „Я ни разу не пожалел о сделанном выборе…“» (К выходу нового издания книги Н.А. Троицкого «1812. Великий год России»)

Глав: 14 | Статей: 35
Оглавление
В книге доктора исторических наук Н. А. Троицкого «1812. Великий год России» впервые предпринят критический пересмотр официозно-советской историографии «Двенадцатого года» с ее псевдопатриотическими штампами, конъюнктурными домыслами, предвзятым истолкованием причин, событий и даже цифири «в нашу пользу».

Тщательно воспроизведенная хроника событий, поверенная множественными авторитетными источниками, делает эту книгу особенно ценным пособием по истории Отечественной войны 1812 года.

«Н.А. Троицкий: „Я ни разу не пожалел о сделанном выборе…“» (К выходу нового издания книги Н.А. Троицкого «1812. Великий год России»)




«Н.А. Троицкий: „Я ни разу не пожалел о сделанном выборе…“»

(К выходу нового издания книги Н.А. Троицкого «1812. Великий год России»)

Уважаемый читатель!

Перед тобой 2-е, исправленное и дополненное с учетом новых фактов, взглядов и суждений издание книги, вышедшей в свет во времена горбачевской «перестройки» под названием «1812. Великий год России» (М.: Мысль, 1988). Монография подготовлена замечательным российским историком Николаем Алексеевичем Троицким и в свое время имела этапное значение для развития отечественной историографии Отечественной войны 1812 г.

Следует заметить, что история изучения данной темы также масштабна и зачастую наполнялась драматизмом, как и само нашествие Наполеона на Россию. Трудно отыскать историческое событие, которое исследовалось бы больше, чем Отечественная война 1812 г. Количество посвященных ей специальных работ превысило более 10 тыс. наименований. В течение 195 лет со времени окончания войны ученые по-разному пытались воспроизвести и объяснить события тех далеких лет. В итоге формировались различные, порой диаметрально противоположные взгляды и суждения. Совокупными усилиями историков каждое из новых поколений россиян получало свою историю борьбы с наполеоновской агрессией. В силу различных условий и обстоятельств в историографии темы утверждались многочисленные мифы и предрассудки даже в отношении хорошо известных событий. Парадоксально, но, несмотря на огромное количество литературы о войне 1812 года, мы еще не имеем её полной и объективно-научной истории. Ключевые аспекты темы до сих пор остаются предметом научных дискуссий. «Гроза двенадцатого года…» превратилась в неисчерпаемую исследовательскую проблему, положение которой в отечественной историографии определяется, в первую очередь, значимостью исторических событий, обусловивших пути дальнейшего развития русского общества и сыгравших судьбоносную роль в послевоенном устройстве Европы.

Книга «1812. Великий год России» появилась не вдруг, а явилась результатом длительной борьбы ее автора за утверждение в исторической науке новых научных идей. Она ознаменовала собой определенный рубеж, положивший начало кардинальному пересмотру официальной концепции этой войны в сторону её критического осмысления и более объективного изучения.

Мы еще более подробно охарактеризуем первое издание и проследим динамику развития авторских суждений, сравнив его с новой работой. Но по-настоящему оценить значимость данного труда невозможно без хотя бы краткого ретроспективного взгляда на научное творчество Н.А. Троицкого, на его непростой путь в истории «Двенадцатого года» и на его научные достижения в этой области.

За время своей творческой деятельности он подготовил более 400 научных и методических трудов, включая 28 книг, которые развивают несколько научных направлений.

Участие России в коалиционных войнах против Наполеона и в первую очередь Отечественная война 1812 г. — лишь одно из этих направлений, которое отражено более чем в 50 статьях и в трех монографиях.

Первая проба пера и первые испытания историей «Двенадцатого года» для Н.А. Троицкого пришлись на период хрущевской «оттепели». К этому времени в историографии темы прочно утвердилась и получила статус официальной концепция, основные положения которой нашли развитие после победы советского народа над нацистской Германией в конце 40-х — 50-х гг. прошедшего столетия. Большое влияние на ученых того времени оказали замечания, высказанные И.В. Сталиным в его ответе на письмо полковника Е.А. Разина[1]. В литературе постепенно наметилась и упрочилась линия на проведение исторических аналогий между Отечественной войной 1812 г. и Великой Отечественной войной 1941–1945 гг. Такой сравнительный анализ актуализировался сложной международной обстановкой и вытекающими отсюда пропагандистскими задачами, предполагающими демонстрацию в историческом аспекте бесперспективности любой широкомасштабной агрессии против СССР.

Под влиянием этих причин ведущее положение в официальных воззрениях занимал тезис о стремлении Наполеона к мировому господству, захвату новых территорий, угнетению европейских народов. Не менее важное место в официальной концепции войны отводилось утверждению идеи о миролюбивом характере внешней политики царской России в начале XIX в., которая представлялась защитницей западноевропейских государств от посягательств агрессора на их суверенитет. При такой характеристике международной обстановки, сложившейся накануне войны 1812 г., французский Император однозначно оценивался как захватчик, вынашивавший цели порабощения народов России и превращения её в колонию Франции. В официальной советской историографии на него возлагалась вся ответственность за вооруженный конфликт между двумя державами.

В соответствии со сталинскими замечаниями М.И. Кутузов сыграл главную роль в разгроме Наполеона, «загубив» его хорошо подготовленным контрнаступлением. Поэтому главной темой большинства исследований стало контрнаступление русской армии в 1812 г. Вступление Кутузова в должность главнокомандующего русскими армиями по этой концепции знаменовало смену стратегии: стратегическая линия Кутузова — активные наступательные действия, направленные на разгром и уничтожение врага, чему якобы препятствовало вмешательство Императора Александра I. Начальный период войны, действия на флангах, некоторые вопросы внешней и внутренней политики оставались вне поля зрения историков. Тенденциозно оценивалась и роль М.Б. Барклая де Толли.

Перспектива научных исследований, заданная И.В. Сталиным, нашла отражение в работах П.А. Жилина[2], Л.Г. Бескровного и особенно Н.Ф. Гарнича. Пересмотру подверглись соответствующие разделы в школьных и вузовских учебниках. Именно в это время сложились многочисленные стереотипы и домыслы, которые на протяжении последующих десятилетий, вплоть до конца 80-х гг., определяли лицо советской историографии «Двенадцатого года».

Несмотря на общую тенденцию к сохранению основных концептуальных положений, разработанных в послевоенное время, борьба с преодолением последствий культа личности И.В. Сталина в исторической науке вызвала к жизни стремление отдельных историков к более объективным и взвешенным оценкам Отечественной войны 1812 года.

Это новое явление в историографии темы появилось в конце 50-х гг. Например, А.В. Фадеев указал на наличие односторонних оценок и субъективистских взглядов при изучении внешней политики царизма в начале XIX в. В понимании А.В. Фадеева война со стороны России носила не только прогрессивный, но и реакционный характер, направленный на реставрацию монархий, низвергнутых Наполеоном. «Царизм преследовал в этой войне свои собственные и отнюдь не только оборонительные цели», — замечал по этому поводу ученый[3].

К 150-летию Бородинского сражения в литературе отмечались попытки осуществить критический подход к изучению этого центрального события Отечественной войны 1812 г. Например, А.Н. Кочетков в статье «О некоторых ошибках в освещении Бородинского сражения» отметил беспринципность тех историков, которые выдавали просчеты русского командования за проявление полководческого мастерства[4].

Под таким углом зрения А.Н. Кочетков критически проанализировал замысел М.И. Кутузова на сражение. В публикации справедливо отмечалось трудное положение русской армии, в котором она оказалась из-за ошибок в её боевом построении. А.Н. Кочетков выступил против очевидных нелепостей, распространяемых в советской литературе об итогах Бородинской битвы. Он подверг критике точку зрения Н.Ф. Гарнича, согласно которой русская армия на последнем этапе сражения перешла в общее контрнаступление, вынудив французов к обороне, а затем и к отступлению. Правда, в своем аналитическом разборе историк не сделал вывода о победителе в сражении, сославшись на необходимость дальнейшего изучения этого вопроса.

Свои сомнения в правильности распространенной версии о полной победе русских войск в Бородинском сражении, независимо от А.Н. Кочеткова, высказал Н.И. Казаков. На юбилейном заседании ученого совета Института истории АН СССР 13 сентября 1962 г. он вступил в полемику с Л.Г. Бескровным по данному вопросу, высказав мысль, что у Бородино ни одна из сторон не сумела решить поставленных перед ними стратегических задач. Отсюда делался вывод, что «можно говорить о влиянии Бородинского сражения на весь ход войны, а вот говорить о победе — очень сомнительно»[5]. Подобные принципиальные оценки Бородинского сражения указывали на понимание среди части историков несостоятельности господствовавших в изучаемый исторический период научных взглядов.

Однако обмен мнениями в открытой печати допускался лишь по вопросам, не затрагивавшим утвердившихся в исторической науке социально-политических характеристик Отечественной войны 1812 г. Отдельные попытки кардинальным образом изменить сложившиеся в годы правления И.В. Сталина методологические подходы к освещению темы тогда оказывались безуспешными.

По свидетельству Н.А. Троицкого, «интересы науки приносились в жертву политической конъюнктуре или даже личным амбициям ученых сановников»[6]. Этот вывод опирался на собственный жизненный опыт историка. В 1963 г. он подготовил для журнала «Вопросы истории» большую статью под названием «Не отступать от классовых позиций! (Против лакировки так называемой Отечественной войны 1812 года)»[7], в которой с учетом положений марксистско-ленинской теории поднял вопрос о возможности существования отечественных войн в дооктябрьский период истории России. Автор статьи пришел к выводу о том, что «понятие "Отечественная война" к войне 1812 г. неприложимо». Одновременно он настаивал на пересмотре распространенной схемы причин вооруженного столкновения России и Франции, выставлявшей Наполеона агрессором и единственным виновником конфликта. Здесь же молодой ученый выступил против вульгарной идеализации М.И. Кутузова, тезиса о «полной победе» русских при Бородине, подтасовке «в нашу пользу» соотношения сил и потерь противоборствующих сторон и по некоторым другим важнейшим аспектам исследуемой проблемы.

По образному выражению самого автора указанной статьи, редакция журнала «отшатнулась» от его критических выводов. Тогда Н.А. Троицкий переслал свое сочинение в отделение истории АН СССР и в Идеологическую комиссию при ЦК КПСС. В комиссии заинтересовались (или сделали вид, что заинтересовались) статьей и предложили историкам обсудить ее. Несмотря на неоднократные заверения со стороны руководства Отделения истории АН СССР, «ввиду крайней занятости», проблему не вынесли на широкое обсуждение. Вместо научной дискуссии автору статьи отослали «развернутый отзыв», подписанный И.В. Бестужевым и Л.В. Черепниным.

В отзыве признавалось, что «в советской исторической науке имело место известное упрощение в освещении характера внешней политики царизма и допускалась идеализация роли отдельных государственных деятелей и полководцев царской России». Вместе с тем Н.А. Троицкому указывалось на «известную односторонность и упрощение» в трактовке поставленных им проблем. Далее с опорой на положения классиков марксизма-ленинизма все авторские суждения были признаны «противоречивыми» и «бездоказательными».

Сравнительный анализ публикации А.Н. Кочеткова и официального отзыва на статью Н.А. Троицкого указывает на совпадение точек зрения указанных ученых по ряду вопросов истории Отечественной войны 1812 г. В отличие от Н.А. Троицкого А.Н. Кочетков критически оценивал только военное искусство. Он не касался социально-политической стороны проблемы и поэтому получил возможность излагать свои взгляды в научной печати.

В свою очередь, Н.А. Троицкий высказал сомнения в объективности наиболее важных, системообразующих положений официально-патриотической концепции войны. По данной причине в официальных научных кругах они были признаны несостоятельными. Н.А. Троицкий, несмотря на сделанное ему приглашение «присоединить свои усилия… для разработки проблем Отечественной войны 1812 года», хорошо прочувствовал негативное отношение к своей позиции. «Я понял тогда, — отмечал он в своих воспоминаниях, — что тема «Двенадцатого года» для меня закрыта и на два десятилетия, до перестроечных времен, отошел от работы над ней»[8].

В приведенном примере обращает на себя внимание новое отношение партийного и научного руководства к альтернативным к официальной точке зрения убеждениям. По сравнению с предыдущим этапом развития историографии оно отличалась гораздо большей терпимостью. В историографии темы, например, известны кризисные ситуации, которые создавались вокруг академика Е.В. Тарле по поводу его работ, связанных с наполеоновской эпохой. После разгромных статей в центральной партийной печати от полной научной дискредитации его спасало только личное знакомство и заступничество И.В. Сталина. Многие другие даровитые ученые, не имевшие такой мощной поддержки, зачастую оказывались причисленными к категории «врагов народа», «космополитов», «антиленинцев» и т. п. со всеми вытекающими отсюда последствиями[9]. В начале 60-х гг. демократизация общественной жизни в стране стала приносить свои плоды. В исторических исследованиях допускалась дискуссия, что сделало возможным в известных пределах выражать собственное критическое отношение к уже устоявшимся взглядам.

К открытому обсуждению темы «Двенадцатого года» в периодической печати Н.А. Троицкий вернулся во второй половине 80-х гг. под влиянием тех изменений в общественной жизни, которые происходили в нашей стране. Используя представившуюся возможность высказывать свое мнение в печати, он начал борьбу против официальной историографии. По сути дела, трудами Н.А. Троицкого в исторической науке стала утверждаться новая концепция Отечественной войны 1812 г. Принимая во внимание сложность и многофакторность исторических событий и явлений, ученый призывал к отказу от их однозначных оценок. В своих публикациях историк подверг жесткой критике господствовавшие в исторической науке взгляды. Чтобы не быть голословным, свою точку зрения Николай Алексеевич аргументировал введением в научный оборот новых первоисточников. Наконец, целостное представление об авторской концепции войны формировалось путем подготовки и публикации обобщающей монографии «1812. Великий год России».

Критику традиционных подходов к освещению темы Н.А. Троицкий осуществлял через публикацию острых, полемических отзывов на новые официозные научные труды.

В конце 80-х гг. Н.А. Троицкий выступил в периодической печати с резкими рецензиями по поводу выхода в свет иллюстрированного издания «Бородино, 1812», книги О.В. Орлик «Гроза двенадцатого года…» и монографии П.А. Жилина «Отечественная война 1812 года»[10]. Ученый не отрицал положительных моментов в ряде авторских суждений, композиции или художественном оформлении указанных сочинений. Главное внимание он обращал на характерные недостатки методологического и содержательного плана. Критик указывал на наличие в перечисленных работах положений, сформулированных в годы культа личности И.В. Сталина и в период жесткого администрирования исторической науки. Отсюда своей главной задачей он считал критику негативных историографических традиций, прочно утвердившихся в советской исторической науке.

Историк решительно выступил против односторонних подходов к объяснению причин военного конфликта между Россией и Францией. На основе архивных документов он критиковал распространенные в литературе субъективистские суждения о силах и средствах, потерях противоборствующих сторон, итогах сражений и по другим вопросам.

Н.А. Троицкий считал тенденциозной подборку фактов и документов, используемых при подготовке официозных научных трудов. Оппонент оспаривал выводы, вызванные стремлением приукрасить все русское, «наше», хотя бы и феодальное. В качестве основного предмета критического разбора выделялись многочисленные стереотипные суждения, искажавшие подлинную картину событий. В результате в рецензиях Н.А. Троицкого «список оплошностей», допущенных авторами, оказывался гораздо длиннее перечня имевшихся достоинств. Так, например, единственной заслугой труда О.В. Орлик критик считал «лишь компилятивное изложение общеизвестных фактов о героизме народа и воинства российского в 1812 году…». В этой же монографии он нашел «кладезь ошибок» методологического, историографического и конкретно-исторического характера. Наиболее слабые места рецензент видел в узкой источниковой базе исследований, в предвзятых характеристиках отечественной и зарубежной литературы. В рецензиях критиковались лакировка внешней политики царизма, упрощенчество в трактовке причин войны и московского пожара, субъективизм в оценках политических и военных деятелей 1812 года. Н.А. Троицкий выявил изобилие «фактических ляпсусов» в описании хода военных событий. Высказывались им и другие замечания по поводу официально-патриотического мышления авторов рецензируемых работ. В конечном итоге ученый пришел к выводу, что новые книги представляли очередное «переложение взглядов на 1812 год, которые сложились в советской историографии за последние десятилетия», являлись «памятником уже пройденного этапа».

Свои замечания Н.А. Троицкий тщательно аргументировал, поэтому его нелицеприятные для авторов перечисленных книг выводы были в достаточной мере обоснованными.

В свою очередь, критический отзыв Н.А. Троицкого на книгу О.В. Орлик «Гроза двенадцатого года…» вызвал громкий резонанс в научных кругах. Выражая принципиальное несогласие с оценками рецензента, О.В. Орлик совместно с академиком И.Д. Ковальченко и профессором А.А. Преображенским направила в редакцию журнала «В мире книг» соответствующее письмо В послании указывалось на «недобросовестность «реплики» Н.А. Троицкого, «с точки зрения его «работы» над текстом книги», подчеркивались «бестактность и разнузданность» её тона. Основные возражения, высказанные в письме, сводились к попыткам доказать порочность взглядов научного оппонента по вопросам внешней политики российского правительства накануне 1812 г. и целей похода Наполеона в Россию. Авторам письма представлялось бездоказательным мнение об итогах Малоярославецкого сражения, характере боев под Красным в ноябре 1812 г. и по некоторым другим вопросам.

В итоге О.В. Орлик и поддержавшие ее ученые обвинили Н.А. Троицкого в необоснованных придирках, фальсификации приведенных в книге положений. Более того, полагая, что поднятый вопрос выходит за рамки только оценки конкретной научно-популярной работы, авторы письма попытались перевести проблему из научной плоскости в идеологическую. По их мнению, «реплика Троицкого» отражала более глубокую тенденцию опубликования критических материалов «без тщательного отбора и проверки фактов». В этом отношении редакции журнала ставилось в вину уклонение от партийной линии, осудившей подобную практику научных публикаций. Свою позицию О.В. Орлик, И.Д. Ковальченко и А.А. Преображенский посчитали необходимым довести до сведения ЦК КПСС и руководства Госкомиздата.

Редакция ознакомила Н.А. Троицкого с письмом и обратилась с просьбой к А.Г. Тартаковскому выступить в качестве независимого арбитра в споре ученых. Н.А. Троицкий продолжил дискуссию, написав ответное послание своим оппонентам. Вся переписка вместе с «Взглядом со стороны» А.Г. Тартаковского была опубликована в очередном номере журнала[11].

В своей новой публикации Н.А. Троицкий начисто отмел все выдвинутые против него обвинения в необъективности и предвзятости. Подтверждая свое категоричное мнение о низком научном уровне монографии О.В. Орлик, он назвал её редким «с точки зрения современных требований примером дилетантизма». Не спасовав перед запугиванием партийными санкциями, ученый напомнил своим оппонентам, что «сейчас не то время, когда удавались амбициозные попытки высокопоставленных лиц из научного мира оградить от критики себя и свои опусы».

С позицией Н.А. Троицкого солидаризировался А.Г. Тартаковский. В упомянутом «Взгляде со стороны» он признавал, что оценки рецензента в отношении монографии О.В. Орлик действительно «суровы и резки». Но «ничего «бестактного» и «разнузданного» и вообще задевающего личность автора» А.Г. Тартаковский в них не обнаружил. В содержании своей небольшой статьи он отверг «раздраженные инвективы» авторов письма в защиту книги, «изобилующей ошибками, само количество которых превышает всякую меру». Вслед за Н.А. Троицким А.Г. Тартаковский подчеркнул, что «Гроза двенадцатого года…» О.В. Орлик выполнена в «устаревших традициях». Именно поэтому он считал опубликованную Н.А. Троицким рецензию «принципиально важной и своевременной», поскольку «настала пора называть вещи своими именами».

Вступая в полемику со своими научными противниками, Н.А. Троицкий с целью большей доказательности собственных положений проводил серьезную источниковедческую работу. Например, дополнительный анализ архивных материалов позволил историку уточнить численность группировки русских войск, сосредоточенных вдоль западной границы империи. Полученные показатели дали основание Н.А. Троицкому опровергнуть утверждение П.А. Жилина о трехкратном превосходстве противника в полосе вторжения[12].

Соответствующим образом изучив происхождение главного русского первоисточника о потерях французов в Бородинской битве, исследователь высказал сомнение в достоверности указанных в нем данных — 52 482 человека. На этом основании он считал, что «вопрос о подлинных размерах этих потерь остается открытым». Всесторонне изучив архивную штабную документацию, Н.А. Троицкий упрекнул некоторых советских историков в занижении общих потерь русских войск в генеральном сражении[13].

Ученый провел сопоставительный анализ зарубежных исследований с отечественными документами, опубликованными в дореволюционной и советской историографии, по вопросу о внезапности нападения Наполеона на Россию. В итоге был документально подтвержден факт объявления Францией войны России в 1812 г.[14] Историком уточнились и некоторые другие аспекты проблемы, перечень которых можно было бы продолжить.

Итогом многолетней кропотливой научной работы Н.А. Троицкого, начатой еще в начале 60-х гг. XX в., стала обобщающая монография «1812. Великий год России»[15]. По признанию самого автора, ее выход в свет оказался возможен только в условиях перестройки советского общества.

Необходимость данного труда Н.А. Троицкий обусловливал традиционной задачей — «обобщить данные источников и результаты исследования всех сторон эпопеи 1812 года на современном уровне исторической науки». Не претендуя на последнее слово по каждому из вопросов темы, ученый поставил себе целью обновление «Грозы двенадцатого года» как исследовательской проблемы. По его мнению, накопившиеся в литературе концептуальные несообразности, оценочные заблуждения и фактические ошибки делали такую работу актуальной. Автор считал важным провести системный анализ изучаемой проблемы, «самостоятельно решить еще не решенные или спорные вопросы».

Из массы книг второй половины 80-х гг., посвященных наполеоновскому нашествию в Россию, монография Н.А. Троицкого выделялась рядом особенностей в содержании материала. Они указывали на новый подход автора к решению поставленных перед ним задач. Книга «1812. Великий год России», как и предшествующие ей научные труды советских исследователей, методологически ориентировалось на марксистско-ленинское наследие о войнах наполеоновской эпохи. Автор монографии отметил, что высказывания К. Маркса, Ф. Энгельса, В.И. Ленина оставались для него «основополагающими» при обосновании выдвигаемых им новых концептуальных положений.

Такое авторское заявление нельзя считать случайным, поскольку среди советских историков 1812 г. взгляды К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина по истории наполеоновских войн имели значение важнейших методологических ориентиров, которые определяли основные направления научного поиска.

Вследствие данного обстоятельства работы классиков марксизма-ленинизма тщательно изучались и анализировались. Вместе с тем важно отметить, что взгляды основоположников диалектического материализма на изучаемую проблему советские историки оценивали субъективно, в контексте заданных идеологических установок.

В частности, Л.Г. Бескровный одним из первых наиболее полно и последовательно рассмотрел суждения классиков марксизма-ленинизма на историю нашествия Наполеона в Россию[16]. Он считал, что в трудах К. Маркса и Ф. Энгельса имеется ряд «ценнейших для нас указаний относительно характера войны 1812 года». В его интерпретации теоретики марксизма не считали Наполеона прогрессивным деятелем, войну 1812 года охарактеризовали как национальную, в причинах войны главенствующим видели экономический фактор. По мнению историка, классики одобряли оборонительный образ действий русских, высоко оценивали полководческие способности М.Б. Барклая де Толли. Вместе с тем Л.Г. Бескровный высказал несогласие с критическими взглядами Ф. Энгельса на полководческие способности М.И. Кутузова в Бородинском сражении. Он полагал, что такие оценки стали результатом использования в качестве основного источника фальсифицированных «Мемуаров генерала Толя», изданных Т. Бернгарди.

Можно предположить, что критический подход к суждениям наиболее авторитетного в вопросах военной истории основоположника марксизма, вообще не свойственный советским историкам, отвечал официальной линии на утверждение в историографии темы выдающихся заслуг М.И. Кутузова в спасении Отечества от иноземных захватчиков.

В более поздний период Б.С. Абалихин и В.А. Дунаевский считали, что предшествующие им исследования советских историков не давали «четкого и суммарного представления» о взглядах К. Маркса и Ф. Энгельса на 1812 г. Они провели свое более основательное изучение сочинений основоположников марксизма. При этом была выявлена вся совокупность работ, содержащих оценки наполеоновской эпохи, и те источники, которые использовались для написания этих трудов. Историографы обстоятельно изложили взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса на характер российско- французских отношений в первом десятилетии XIX в., на войну 1812 года. Вместе с тем общие выводы Б.С. Абалихина и В.А. Дунаевского фактически дублировали точку зрения Л.Г. Бескровного[17].

Н.А. Троицкий проявил новое отношение к научной позиции К. Маркса и Ф. Энгельса. Он обратил внимание на то, что Б.С. Абалихин и В.А. Дунаевский лишь уточнили «бытующие у нас представления о К. Марксе и Ф. Энгельсе как историках 1812 года»[18]. По его мнению, «наши историки не только перетолковывают это ценнейшее наследие, но и плохо знают его».

Принципиальное несогласие у Н.А. Троицкого вызвал общепринятый в советской литературе тезис, согласно которому «К. Маркс и Ф. Энгельс не считали Наполеона прогрессивным деятелем». Исследователь на конкретных примерах показал, что основоположники марксизма рассматривали Наполеона не только как «завоевателя по отношению к соседним народам», но и как политика, который «разрушал феодальные устои Европы…». При этом, как подчеркивал ученый, К. Маркс и Ф. Энгельс особо выделили царскую Россию в качестве станового хребта «объединенного европейского деспотизма» и проводника агрессивной внешней политики.

Соответствующим образом в работах В.И. Ленина советскими исследователями Отечественной войны 1812 г. наибольшее значение придавалось характеристике наполеоновских войн как империалистических, захватнических, породивших, «в свою очередь, национально-освободительные войны против империализма Наполеона»[19]. На базе этого тезиса с середины 30-х гг. строилась общая концепция советской историографии, односторонне представлявшая Наполеона агрессором, а Россию — защитницей европейских народов, страдавших от ига наполеоновского деспотизма.

Н.А. Троицкий также считал подобное толкование ленинских воззрений упрощенным. Историк не отрицал ленинских оценок национально-освободительного характера войны 1812 г. с российской стороны. Вместе с тем ученый полагал, что суждения вождя пролетарской революции по этому вопросу были более многогранны. Проанализировав ленинские труды, он убедительно доказал, что «внешнюю политику царизма в эпоху наполеоновских войн Ленин, вслед за Марксом и Энгельсом, разоблачал», а царскую Россию конца XVIII–XIX вв. считал оплотом всей европейской реакции, одной из «самых варварских в Европе деспотий». Н.А. Троицкий справедливо указывал на те замечания В.И. Ленина, в которых «грабитель Наполеон» ставился в один ряд с «грабителем Александром и грабителями английской монархии».

Проиллюстрировав опору на марксистско-ленинскую методологию, Н.А. Троицкий тем самым обеспечил себе свободу выражения собственных оригинальных суждений. Например, с учетом мнения классиков он сформулировал главный системообразующий тезис своей концепции, объяснявший генезис русско-французского конфликта. По его мнению, «столкновение глобальных претензий Наполеона с агрессивными расчетами царизма и конфликт между Россией и Францией из-за континентальной блокады породили войну 1812 года. Ускорили же развязывание войны русско-французские противоречия в конкретных политических вопросах».

Экспансионизм внешнеполитического курса российского самодержавия в отечественной литературе признавался и ранее в 20-х — начале 30-х гг. После критики взглядов М.Н. Покровского об этом говорилось в самых общих чертах, полунамеками, без должной аргументации. Н.А. Троицкий, перестав изображать Россию в качестве невинной жертвы наполеоновской агрессии, первым из советских историков убедительно доказал, что такая трактовка не противоречит положениям марксизма-ленинизма. Реально ученый сделал решительный поворот к возрождению идей, получивших широкое распространение в дореволюционной историографии накануне столетнего юбилея Отечественной войны.

Анализ работы Н.А. Троицкого позволяет судить еще об одной особенности в его методологии, которая состояла в критических подходах к утвердившимся в советской историографии стереотипным суждениям. Эта характерная черта, отчетливо проявившаяся в рецензионной практике ученого, получила широкое распространение при написании им обобщающей монографии. Полемичный характер изложения материала, смелое развитие дискуссии, развенчание ложных авторитетов прослеживаются на протяжении всего авторского повествования.

Н.А. Троицкий подверг критическому анализу все концептуальные вопросы 1812 года. Собственное отношение к большинству из них историк уже высказывал в своих рецензиях и журнальных статьях. Как указывалось, по-новому оценивались причины, цели и социально-политический характер войны. С учетом накопленных дореволюционными и советскими историками фактов он заново проанализировал ход военных действий, исправив ряд неточностей и неверных суждений при их описании. Это касалось не только Бородинской битвы, но и сражений под Смоленском, Малоярославцем, Вязьмой, Красным, Березиной и других.

Большое значение Н.А. Троицкий придавал объективной оценке роли полководцев и политических деятелей, принявших участие в войне. Например, историк высказал глубокое убеждение в ущербности одностороннего рассмотрения такого исторического феномена, как Наполеон. Свою точку зрения о личности французского Императора Н.А. Троицкий основывал на марксистских оценках и других определениях, изложенных в трудах отечественных и зарубежных мыслителей. В такой интерпретации автор монографии считал Наполеона «гигантом», великим государственным деятелем, «который чрезвычайно расширил обычные представления о человеческих возможностях». Историк признавал в этом гении деспота и тирана, героя и грабителя: «Такое сочетание придавало ему (Наполеону. — И. Ш.) многоликость, не умаляя его масштабности».

В подобном ключе в книге проводилась линия на объективный подход к оценкам места и роли отечественных полководцев и политических деятелей в войне. Автор монографии продолжил переоценку полководческого мастерства М.Б. Барклая де Толли. Вопреки расхожему мнению о том, что полководцу «стратегическое руководство войной было не под силу», Н.А. Троицкий отстаивал противоположную точку зрения. В свою очередь, отмечались ошибки М.И. Кутузова при планировании генерального сражения под Малоярославцем, при преследовании французов, в ходе Березинской операции. В отличие от большинства советских историков Н.А. Троицкий не отрицал положительного влияния Александра I на исход войны. Решимость Императора вести борьбу с Наполеоном при любых условиях обстановки историк расценивал как важный фактор победы России.

Необходимая мера объективности соблюдена в монографии при объяснении причин московского пожара. В книге была предпринята попытка подвести итог многолетней дискуссии по данному вопросу. На конкретных первоисточниках автор показал, что спланированные Ф.В. Ростопчиным и М.И. Кутузовым поджоги избранных объектов, «при вывозе всего "огнегасительного снаряда"» означали обречение деревянной Москвы на грандиозный пожар. Принимая во внимание многочисленные французские свидетельства, историк считал, что Москву жгли из патриотических побуждений и сами жители столицы. Н.А. Троицкий отмечал, что «пожар Москвы с политической и военной точки зрения поставил Наполеона прямо- таки в безвыходное положение».

В противовес бытовавшему в советской историографии мнению в монографии Н.А. Троицкого не отрицалось влияния пространственно-климатических условий на разгром наполеоновских войск. Историк не возводил этот фактор в абсолют, считая главной причиной победы России в войне общенациональный подъем народных масс. Он отмечал сильное, хотя и неоднозначное, влияние поражения Наполеона в России на судьбы всей Европы. Развивая мысль с таких позиций, историк, с одной стороны, подчеркивал ослабление гегемонии Наполеона. С другой стороны, им признавались контрреволюционные цели 6-й антинаполеоновской коалиции, направленной на возрождение «рабства собственных феодалов».

При всей убедительности и доказательности выдвигаемых положений автор все же допустил определенные противоречия при освещении частных вопросов. Например, страдают неопределенностью его выводы о том, кто владел стратегической инициативой в Бородинском сражении. Согласно авторским суждениям, «Наполеон диктовал ход сражения» и в то же время Кутузов являлся «хозяином битвы».

Историк явно недооценил итоги рейда русской кавалерии в сражении при Бородине. По его мнению, «восторги историков по поводу рейда Уварова и Платова лишены оснований». Нужно признать, что этот рейд оказался не просто, как полагал Н.А. Троицкий, полезным для русской армии, а фактически спас русскую армию от полного разгрома. Ведь следствием этого манёвра послужил отказ Наполеона от введения в сражение своего гвардейского резерва. Такое решение, как указал сам автор, являлось серьезной ошибкой французского полководца. Впоследствии в связи с этим эпизодом Н.А. Троицкий сделал еще более категоричное заявление: «Русских под Бородином сражалось больше, чем французов, ибо гвардия Наполеона (19 тыс. лучших бойцов) простояла весь день в резерве…»[20]. Следовательно, рейд Ф.П. Уварова и М.И. Платова не допустил в критическую минуту сражения резкого изменения соотношения сил в пользу французов.

Вместе с тем подобные недостатки, неизбежные при освещении такой сложной темы, не могли умалить общего значения этой работы. «1812. Великий год России», несомненно, знаменовал собой новый шаг в сторону возрождения прогрессивной традиции взвешенного и объективного отношения к этой исследовательской проблеме.

Новый взгляд на историю Отечественной войны 1812 г. в сочинении Н.А. Троицкого привлек внимание общественности. 50-тысячный тираж книги был реализован в короткий срок. В научной среде монография получила противоречивые оценки. Часть рецензентов приветствовала нетрадиционные для советской историографии авторские выводы. При этом подчеркивалось умение ученого безошибочно направлять курс своих рассуждений к наиболее обоснованным и корректным оценкам 1812 г., выраженным в исследованиях отечественных и зарубежных историков. Кроме того, достоинства книги виделись в широком охвате материала, всестороннем освещении войны и в научной добросовестности автора работы. Некоторые из современных исследователей темы считали этот «парадоксальный и полемичный» научный труд «вехой в нашей историографии». Такой серьезный аналитик, как А.Г. Тартаковский, назвал монографию «лучшей из работ этого жанра, появившихся в нашей литературе после замечательных книг Е.В. Тарле»[21].

Высказывались и альтернативные точки зрения, согласно которым в книге Н.А. Троицкого преобладали «эмоциональные оценки, противоречащие логике изложения событий той героической эпопеи». На этом основании делался явно предвзятый вывод о том, что «Н.А. Троицкому, увлекшемуся "обновлением" выводов и оценок событий войны 1812 года, не удалось пересмотреть традиционные представления о ней»[22].

Противоречивые суждения об обобщающей монографии Н.А. Троицкого, как и жесткая полемика, развернувшаяся на страницах журнала «В мире книг», свидетельствовали о складывании в конце 80-х гг. XX столетия нового этапа в советской историографии Отечественной войны 1812 г. Его наиболее отличительной чертой стало начало открытого пересмотра официально-патриотических положений, доминировавших в исторической науке. Как уже отмечалось, этот процесс инициировал Н.А. Троицкий, взгляды которого поддерживались и некоторыми другими исследователями темы. В целом в «перестроечные» годы в изучении Отечественной войны 1812 г. наметились кризисные явления, которые стали прогрессивно развиваться в 90-е гг. XX в., после смены политического режима в нашей стране.

На рубеже тысячелетий Н.А. Троицкий активно продолжал свою научную деятельность, связанную с пересмотром советской официально-патриотической историографии нашествия Наполеона на Россию. Наиболее ярко она проявилась в монографии «Отечественная война 1812 года: История темы»[23]. В данном труде историк не ограничился одним только выявлением важнейших направлений в развитии темы, характеристикой различных концептуальных положений и содержания наиболее значимых работ. Популярный историк считал более важным продолжить начатую им во второй половине 80-х гг. борьбу за преодоление субъективистских взглядов, «которые… от многократного повторения приобретали силу научной традиции».

Такие целевые установки предопределили отличительные черты работы Н.А. Троицкого от схожей по тематике монографии Б.С. Абалихина и В. А. Дунаевского «1812 год на перекрестках мнений советских историков. 1917–1987 гг.», посвященной развитию советской историографии войны 1812 г. Ученый принципиальней и непримиримей, чем его коллеги, отнесся к тем исследованиям, в которых отражалось «квазипатриотическое стремление большинства отечественных историков непременно приукрасить боевую славу русского оружия…». В этой связи острой критике были подвергнуты официальные труды дореволюционной и советской историографии, в особенности популярные в 60 — 80-е гг. сочинения Л.Г. Бескровного и П.А. Жилина. В монографии высказывалась мысль об их субъективизме и прямой зависимости от постулатов, сформированных в период культа личности И.В. Сталина.

Критический анализ господствовавшей концепции сопровождался утверждением альтернативной точки зрения, отражавшей общую тенденцию к пересмотру основных положений войны 1812 г.

Отметим, что при всей оригинальности авторских суждений новая работа осталась сориентированной на марксистско-ленинские подходы к освещению темы, которые, по мнению историка, составляли «надежную методологическую опору для изучения наполеоновских войн вообще и Отечественной войны 1812 года в частности». Отсюда, как и в обобщающей монографии «1812. Великий год России», ученый в качестве отправных точек своих рассуждений считал замечания К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина.

Критическая позиция Н.А. Троицкого к советской официальной историографии определила его отношение к упомянутому историографическому исследованию Б.С. Абалихина и В.А. Дунаевского. В журнале «Отечественная история» Н.А. Троицкий поместил свой отзыв об этой монографии, в котором в целом положительно оценил работу[24]. Вместе с тем рецензия содержала обширную критику по уже обозначенным в его предшествующих сочинениях дискуссионным аспектам проблемы. Проанализировав содержание научного труда, рецензент пришел к выводу, что «Б.С. Абалихин и В.А. Дунаевский вслед за своими предшественниками обходят самые острые вопросы истории 1812 года… не смогли в полной мере преодолеть инерцию квазипатриотического мышления».

Подобные критические оценки Н.А. Троицкого оказались неприемлемыми для авторов книги. «Обруганные», по их собственному выражению, ученые не пожелали «терпеливо сносить хулу» и подготовили ответ своему оппоненту. Их возражения привели к очередной острой полемике в периодической печати. Через директора Музея-панорамы «Бородинская битва» вместе с сопроводительным письмом ответ был передан в отделение истории РАН. Как и в случае с монографией О.В. Орлик, в письме обращалось внимание на «неоднократные оскорбления авторов рецензируемого труда… развязанный тон» рецензента. Также ставился вопрос «о недостаточном профессионализме саратовского профессора». Соответствующим образом члены редколлегии журнала обвинялись в предвзятом отношении к монографии и даже нежелании ознакомиться с её содержанием. Поэтому в письме высказывалось сомнение в том, что журнал «Отечественная история» «… поместил бы на своих страницах развернутый ответ авторов книги…»[25].

Обращение Б.С. Абалихина и В.А. Дунаевского с апелляцией в Академию наук, скорее всего, объясняется желанием авторов рецензируемого научного труда привлечь внимание научного руководства к положению дел в историографии Отечественной войны и позиции Н.А. Троицкого в частности. Высказанные при этом опасения, что ответ авторов письма будет проигнорирован редколлегией периодического издания, возможно, служили формальным предлогом для такого обращения в руководящую инстанцию.

Кружным путем, через Российскую Академию наук, ответ Н.А. Троицкому поступил в редакцию журнала «Отечественная история» и был опубликован в одном из ближайших номеров[26]. В публичном обращении к читателям Б.С. Абалихин и В.А. Дунаевский признавали, что рецензент дал немало поводов для того, чтобы считать их работу далекой от совершенства. Резкую критику в свой адрес со стороны Н.А. Троицкого они объясняли не столько его стремлением к установлению истины, сколько желанием представить себя в качестве «истины в последней инстанции».

Большинство замечаний рецензента историки считали несостоятельными и выдвинули против них свои контраргументы. При этом они обвинили его в «фальсификации не только истории Отечественной войны 1812 года, но и других событий не столь отдаленного прошлого…», использовании «приемов недостойных ученого». Более того, Н.А. Троицкому инкриминировалась попытка «скомпрометировать авторов монографии в глазах научной общественности» приемами «из печально памятных годов» сталинского правления.

Ознакомившись с ответом на свою рецензию, Н.А. Троицкий посчитал для себя «неприличным полемизировать с такими оппонентами и по тону, который они задали, и по существу…». Поэтому он отказался от дальнейшей дискуссии, ограничившись коротким письмом в редакцию, в котором выразил свое негативное отношение к характеру публикации Б.С. Абалихина и В.А. Дунаевского.

Желая разобраться в создавшейся конфликтной ситуации, редакция журнала «Отечественная история» предложила известному исследователю Отечественной войны 1812 г., московскому историку В.М. Безотосному выступить в качестве независимого арбитра в разгоревшейся полемике, который согласился принять участие в научной дискуссии. Свое отношение к творчеству и исторической концепции Н.А. Троицкого он выразил в развернутой рецензии на его историографическую работу «Отечественная война 1812 года: История темы»[27].

Рецензент не отрицал наличия прогрессивных подходов исследователя к освещению темы 1812 г., высоко оценив научную значимость и литературные достоинства трудов Николая Алексеевича. По определению В.М. Безотосного, без этих работ сегодня «уже не обойдется ни один исследователь 12-го года, так как они стали своеобразной вехой в нашей науке».

Подобным образом отмечались необходимость и важность анализируемого сочинения, которое выгодно отличалось от традиционных, скучных и описательных историографических обзоров и представляло собой определенный итог научного творчества ученого по истории похода Наполеона в Россию. В этом отношении критик ставил книгу «Отечественная война 1812 года: История темы» выше подобной монографии Б.С. Абалихина и В.А. Дунаевского.

Рецензент констатировал способность автора монографии успешно решать поставленные перед ним научные задачи, приветствовал стремление Н.А. Троицкого развеять сложившиеся в отечественной историографии субъективистские суждения и утверждать собственную точку зрения на спорные вопросы.

Но узкие рамки используемой Н.А. Троицким методологии, как это отмечалось в статье, все же ограничили новаторское рассмотрение поднятых аспектов. Подчеркивалось, что автор рецензируемого труда сам до конца не освободился от стереотипного мышления. Под таким углом зрения оппонент подверг сомнению правомерность выводов, представляющих классиков марксизма-ленинизма как крупных специалистов в военно-исторической науке. Определенные нарекания были высказаны по поводу приверженности Н.А. Троицкого к общепринятой классификации отечественной историографии по социально-классовому признаку господствовавших концепций.

В рецензии критиковались и некоторые другие положения книги. Например, высказывались сомнения в правильности применения понятия «контрнаступление» к боевым действиям русской армии на заключительном этапе войны. Подчеркивалось, что, как и в предшествующих трудах, Н.А. Троицкий предвзято оценил роль классов и сословий в достижении победы над Наполеоном.

Указав на ряд спорных моментов фактического порядка, в завершение своего разбора В.М. Безотосный отметил, что в сочинении имеется база для кардинального пересмотра общих представлений об эпохе 1812 г., скрепленных мощными авторитетами и долголетней традицией. Главная же заслуга Н.А. Троицкого представлялась критику в его попытках «очистить» марксистское направление в историографии 1812 г. от накопившихся пороков. Вместе с тем оппонент склонялся к бесперспективности дальнейшего развития указанной научной школы в историографии 1812 г. «Приведенные в книге факты, — подчеркивал В.М. Безотосный, — помимо авторской воли, зачастую выносят приговор марксистскому объяснению истории».

В общем ряду полемичных статей, появлявшихся в печати в тот период, рецензия В.М. Безотосного выгодно отличалась корректностью, обстоятельностью, взвешенностью и продуманностью сделанных в ней суждений и выводов. В личном послании к автору настоящей статьи Н.А. Троицкий особо выделил эту статью среди ряда других критических отзывов о его научном творчестве, на которые он не отвечал, полагая недостойным для себя «опуститься до уровня своих оппонентов». Как и в случае с рецензией В.М. Безотосного, маститый историк посчитал, что «отвечать на неё не было смысла», ибо «настолько разные методологические позиции… в самом подходе к нашей теме», делали такую полемику принципиально невозможной. «Если я (как мне думается) отчасти понимаю его (В.М. Безотосного. — И.Ш.), то он меня понять не сможет», — отмечал Н.А. Троицкий[28].

Анализ содержания очередной монографии Н.А. Троицкого «Фельдмаршал Кутузов: Мифы и факты», вышедшей в свет в 2002 г., указывает на то, что историк корректировал или отстаивал свои взгляды под влиянием рецензии В.М. Безотосного[29]. Например, он отошел от категоричных оценок историографии по социально-классовому типу, стидиетически подчеркивая условность принятого деления литературы на дворянскую и либерально-буржуазную. Прямым следствием публикации упомянутой рецензии является полемика с В.М. Безотосным, которую исследователь развил в своей работе по вопросу о применении термина «контрнаступление». В данном случае историк отметил, что «…здесь нет проблемы, а спор о терминологии схоластичен».

Обилие противоречивых суждений в советской беллетристике о войне 1812 г. подтолкнуло Н.А. Троицкого к критическому обзору литературных сочинений В.С. Пикуля, О.Н. Михайлова, Н.А. Задонского, С.П. Алексеева. В новой статье, исправляя фактические ошибки литераторов, историк в очередной раз разоблачал субъективизм исторического мышления, сформированного на базе научных догм[30].

Критика Н.А. Троицкого вызвала очередные резкие возражения со стороны «обруганных», на этот раз, писателей. Редакция журнала здесь же поместила ответ О.Н. Михайлова, возмущенного требованием соблюдения исторической достоверности в художественных произведениях[31]. Основной контраргумент литератора свелся к традиционному для дискуссий романистов и ученых суждению о свободе литературного творчества, допускающего отход от изображения реальных событий.

Полемика литератора с историком обозначила серьезную проблему, связанную с идейно-нравственной направленностью концепции 1812 г. Как следует из анализа дискуссии, попытки Н.А. Троицкого пересмотреть основные концептуальные положения темы воспринимались в ортодоксально настроенных общественных кругах чем-то вроде идеологической диверсии. В контексте критической публикации литератора отчетливо прослеживается идея о необходимости политизации истории 1812 года в интересах патриотического воспитания народа. Поэтому «гротескно-патриотические» тезисы, трактующие войну с Наполеоном исключительно «в нашу пользу», им не только не отрицались, а, наоборот, воспринимались как важные идеологические ориентиры, указывающие путь к решению конкретных воспитательных задач. В рамках такого мировоззрения О.Н. Михайлов обвинил Н.А. Троицкого в попытках «с помощью либерального террора отвергнуть все и вся, отбросить все прежние ценности, не давая, по сути, взамен ничего, кроме отрицания». При этом ученый в очередной раз уличался в космополитизме и безыдейности, которые, по мнению писателя, выразились в «крайне удивительном раздражении» и «ловле блох по мелочам».

Высказанное О.Н. Михайловым отношение к отечественной истории вряд ли можно признать оправданным. Позиция литератора рассчитана на успех в исторически неподготовленной читательской аудитории. У образованного, вдумчивого читателя далекое от исторической правды литературное произведение в лучшем случае вызовет чувство снисхождения к научной эрудиции ее сочинителя. Скорее всего, подобными книжками можно добиться лишь отрицательных эмоций, основанных на убеждении преднамеренного подлога. Напомним, что даже «смелые парадоксы» IV тома «Войны и мира» заставляли специалистов неоднократно браться за перо, чтобы развенчать созданные Л.Н. Толстым «самые превратные понятия, как о военном деле, так и об исторических событиях 1812 года».

Свои взгляды на историю войны 1812 г. Н.А. Троицкий утверждал в исторической науке еще двумя монографиями. Одна из них «Александр I и Наполеон» представляла опыт сравнительного жизнеописания двух Императоров[32]. Свое обращение к «вечной» наполеоновской проблематике, насчитывающей к моменту написания книги около 400 тыс. научных трудов, автор объяснял в большей мере изменением «нашего видения мировой истории». Под таким углом зрения исследователю представлялось важным на уровне современных знаний «оценить… смысл, возможные альтернативы и, главное, уроки противоборства тех сил… которые сделали революционного генерала Бонапарта поработителем Европы, а крепостника-самодержца Александра ее "освободителем"».

В соответствии с авторским замыслом главная сюжетная линия книги направлялась на преодоление субъективистских оценок об основных действующих лицах произведения. Например, историк считал, что к личности Александра I большинство биографов и исследователей его социально-политической деятельности подходили с заниженными мерками. «Судить об Александре I надо целой октавой выше, как это сделал А.З. Манфред в книге о Наполеоне…», — такая мысль заключала работу.

Общность своих героев историк выводил из их деспотической сущности. Ученый подчеркивал наличие в военно-политической деятельности Наполеона деструктивных элементов деспотизма и агрессивности, дискредитирующих его прогрессивные начинания внутри Франции и в ее внешней политике.

Но при всех недостатках французского Императора историк видел в Наполеоне прогрессивного буржуазного политика. Поэтому в своем сравнительном анализе автор книги все же более благосклонно относился к Наполеону чем к Александру I. Историк всячески подчеркивал гениальность Бонапарта, раздвинувшую до бесконечности то, «что до него считалось крайними пределами человеческого ума и человеческой энергии».

Касаясь причин и хода войны 1812 г., Н.А. Троицкий кратко повторил основные положения своей обобщающей монографии, не добавив по существу этой работы ничего нового.

Критика в целом приветствовала выход в свет новой книги популярного историка. В печати отмечалась оригинальность, без подражательности, авторского замысла, изобилие малоизвестных российскому читателю фактов, живость и увлекательность изложения. Вместе с тем указывалось на некоторые фактические неточности и чрезмерную доверчивость автора новой книги к тем легендам, которые подвергались критике даже во французской историографии[33].

В центре исследовательской деятельности Н.А. Троицкого в 90-х гг. прошедшего столетия оказалась личность и полководческая деятельность М.И. Кутузова. В упомянутой монографии «Фельдмаршал Кутузов: Мифы и факты», изданной в 1996 г., историк выступил против «вульгарной идеализации» известного полководца.

Проанализировав сочинения известных дореволюционных и советских историков и писателей, Н.А. Троицкий пришел к заключению, что «польза наша» долгое время довлела над истиной в изображении образа М.И. Кутузова, особенно в советской литературе конца 40-х — 80-х гг., придавая его личности «мифические размеры непогрешимого, полубожественного Спасителя…». По мнению Н.А. Троицкого, это достигалось выпячиванием и приукрашиванием фактов, выгодно характеризовавших знаменитого военачальника. Одновременно замалчивались отрицательные стороны его биографии, измышлялись версии и даже мифы с заведомой целью поднять образ М.И. Кутузова «выше… его истинного и без того высокого уровня».

Рассуждая подобным образом, исследователь считал важным отказаться от традиционного славословия в адрес известного полководца. Н.А. Троицкий подчеркивал, что он не ставил своей задачей развенчать М.И. Кутузова как национального героя. Но, как полагал историк, истинный масштаб его заслуг в борьбе с Наполеоном требовал уточнений. Поэтому в своих работах исследователь попытался скорректировать господствующие в литературе суждения, высвободить их из-под «камуфляжа умолчания, преувеличений и домыслов». Он проинтерпретировал уже известные факты своими собственными выводами. В конечном итоге Н.А. Троицкий высказал мнение о том, что «истинный масштаб личности М.И. Кутузова меньше той видимости, которую он обретает (благодаря совокупным усилиям наших историков и писателей) как главнокомандующий над всеми русскими армиями на завершающем триумфальном победоносном этапе Отечественной войны 1812 года».

Критическая публикация Н.А. Троицкого о М.И. Кутузове сразу же вызвала очередной резонанс в ученом мире. Принципиальное несогласие по основным положениям, изложенным в статье, высказал научный сотрудник Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (ВИМАИВ и ВС) Ю.Н. Гуляев, которого «обескуражили своей необъективностью» оценки личностных качеств и полководческих способностей Кутузова[34].

В ответной статье Ю.Н. Гуляеву Н.А. Троицкий привел свои контраргументы, отстаивающие ранее высказанную им точку зрения[35]. Он обвинил своего оппонента в дилетантстве, слабом знании основополагающих источников и неумении владеть методикой исторического исследования. По его мнению, труды, подобные статье Ю.Н. Гуляева, нельзя оставлять без ответа, поскольку они «хороши лишь в качестве примеров того, как не надо писать историю».

Применительно к этой острой дискуссии можно отметить более убедительную аргументацию Троицкого, что делает его позицию гораздо обоснованней, чем у Ю.Н. Гуляева. Как представляется, конечный вывод о полководческой роли М.И. Кутузова в войне с Наполеоном следует делать с уточнениями и оговорками, не допускающими его противопоставления М.Б. Барклаю де Толли в решении их общей задачи.

В начале XXI столетия в условиях динамичного и противоречивого развития российской исторической науки творческая деятельность Н.А. Троицкого продолжала оставаться активной. Его острые, полемичные работы и выступления (и не только по проблеме Отечественной войны 1812 г.) привлекали внимание научной общественности к дискуссионным аспектам нашей истории. Иногда позиция ученого вызывала неудовольствие не только среди научных оппонентов, но и в кругах власть предержащих, и тогда события приобретали неожиданный оборот, выходя за область научных споров.

Так, например, в духе самых худших традиций сталинских времен нешуточные страсти разыгрались по поводу критической статьи Н.А. Троицкого «"Обер-вешатель" на пьедестале почета», в которой он решительно выступил против установления в центре г. Саратова памятника П.А. Столыпину и разоблачал отлаженный в области механизм получения ученых степеней и званий высокими должностными лицами. Статья «задела за живое» не только историков, но и местных саратовских политиков — почитателей известного русского реформатора начала XX в. В результате, как это следует из публикаций местной печати[36], вице-губернатор Саратовской области В. Марон предъявил ректору СГУ Л. Трубецкому требование «уволить Троицкого в три дня», «расформировать кафедру» и даже разогнать исторический факультет, соединив его с… филологическим. В своей переписке с автором настоящей статьи Н.А. Троицкий высказывал, и не без основания, серьезные опасения за свою безопасность в связи со сложившейся вокруг его имени ситуацией[37]. Конфликт был разрешен без серьезных последствий для ученого лишь благодаря кампании протеста, которую развернула саратовская общественность в его защиту от произвола высших чиновников правительства области, устроивших травлю известного историка.

Приняв на себя неблагодарную и необходимую роль «дезинфицирующего начала» в современной историографии, Н.А. Троицкий, как он сам это отмечал в одном из своих выступлений[38], рисковал увеличивать количество своих недругов не только со стороны, но и обзаводиться ими из числа бывших друзей. Он сознательно шел на это не ради удовлетворения собственных амбиций, а ради чистоты нашей исторической науки. И хотя это сулило многие неудобства и даже потери, жизнь и научное творчество Н.А. Троицкого не дают повода усомниться в его самооценке, согласно которой «…выбрав однажды, в самом начале жизни, и навсегда путь историка, я ни разу не пожалел о сделанном выборе, хотя на этом пути терниев оказалось больше, чем лавров»[39].

В контексте подобных жизненных установок, с учетом новых особенностей в изучении темы Отечественной войны 1812 г., четко обозначившихся в историографии последнего десятилетия, Н.А. Троицкий стал готовить к повторному изданию свой главный труд о борьбе русского народа с наполеоновской агрессией — «1812. Великий год России».

По замыслу ученого, новая книга не должна была быть простым переложением уже известного широкому читателю материала, а органически впитать в себя те идеи, которые он высказывал в своих научных трудах и публикациях, изданных после 1988 г. В процессе работы историк исправлял те суждения и факты, которые не выдержали проверку временем. Некоторые положения авторской концепции подвергались уточнению. Но, главным образом, «1812 год» был существенным образом дополнен и расширен преимущественно за счет критического анализа современных дискуссионных аспектов темы с привлечением нового фактического материала.

Двадцать лет спустя после первого издания монографии Н.А. Троицкий основную цель второго издания видел в необходимости «обобщить данные источников и результаты исследований всех сторон эпопеи 1812 г. на современном уровне исторической науки» (с. 92). При этом автор книги, вновь не претендуя на последнее слово по каждому из вопросов темы, поставил перед собой главную задачу: «не только обобщить на уровне современных требований достигнутые к началу XXI в. результаты изучения наполеоновского нашествия на Россию, но и попытаться самостоятельно решить еще не решенные или спорные ее вопросы» (с. 93).

Такие целевые установки, фактически дословно взятые из первого издания книги, актуализировались результатом авторского анализа современной отечественной и зарубежной историографии проблемы, а также характеристикой ее источниковой базы.

Н.А. Троицкий признал определенные научные достижения в изучении наполеоновской эпохи, которые нашли отражение в трудах нового поколения российских исследователей (В.Н. Земцова, А.А. Васильева, В.П. Тотфалушина, В.М. Безотосного, А.И. Сапожникова, А.А. Смирнова, А.И. Ульянова и некоторых других). По мнению ученого, событием в историографии темы стали подготовка совместными усилиями историков из разных регионов России под руководством В.М. Безотосного и А.А. Смирнова и издание в 2004 г. первой отечественной энциклопедии, посвященной истории «Двенадцатого года».

Вместе с тем, как это подчеркивалось в историографическом введении, в постсоветской России до 2005 г. г. не было подготовлено обобщающей монографии об Отечественной войне 1812 г. Историки сосредоточивались преимущественно на частных аспектах проблемы. Основные направления исследований определялись изучением биографий и полководческого искусства М.И. Кутузова и М.Б. Барклая де Толли, хронологии и военного искусства противоборствующих сторон в Бородинском и Малоярославецком сражениях, наполеоновской тематики, состояния разведки России и Франции в 1812 г., комплектования и численного состава русских войск и другой научной проблематикой.

Проведенный Н.А. Троицким историографический анализ современной литературы подводит читателя к выводу о том, что значительная часть авторов новейших работ не вышла «из плена старых, царско-советских, апологетических… мифологем» (с. 81). Как это следует из содержания раздела, наиболее ярко приверженность старым взглядам и традициям проявлялась в сочинениях, посвященных М.И. Кутузову.

Оставляющими «убогое впечатление» определил Н.А. Троицкий появившиеся в 2005 г. две обобщающие книги по теме «Двенадцатого года»: «Битвы великих империй. Слава и горечь 1812 года» А.В. Шишова, вышедшей под рубрикой «Военные тайны России», и «Да, были люди в наше время…» Б.П. Фролова. Такая нелицеприятная оценка обосновывалась аналитическим разбором данных научно-популярных трудов, указывающим на недостаточную научную компетенцию и определенную исследовательскую недобросовестность их авторов.

Н.А. Троицкий принципиально не изменил своего отношения к зарубежной историографии, подчеркивая наличие в ней субъективистских подходов при объяснении освободительного характера войны, значимости русской победы и анализе причин поражения Великой армии. Как и в первом издании, ученый выделил наиболее объективные труды широко известных зарубежных историков — А. Жомини, Ж. Шамбре, Ж. Тири, Д. Чандлера и Р. Делдерфилда, К. Клаузевица, а также указал на обстоятельность, хотя и не бесспорность, новых исследований, подготовленных Р. Рьеном (США) и П. Остиным (Англия).

Практически не изменилась источниковая база работы. Как и в прежнем издании, её основу составили опубликованные официальные документы русских государственных, военных, дипломатических, карательных, финансовых учреждений и должностных лиц. С точки зрения историка, за двадцатилетний период, прошедший со времени первого издания книги, некоторые из перечисленных документов так и не нашли должного использования в научных трудах. При этом особо подчеркивалось, что значительная часть документальных источников, хранящихся в фондах пяти ведущих архивохранилищ Москвы и Санкт-Петербурга, ранее неизвестных исследователям, была впервые введена в научный оборот.

Самостоятельную группу составили источники личного происхождения: эпистолярное наследие, дневники, воспоминания и мемуары участников войны, которые позволили автору «1812 года» анализировать события, используя впечатления непосредственных свидетелей происходившего.

Н.А. Троицкий для достижения большей объективности своих суждений также широко использовал русские публикации и зарубежные издания иностранных документов и мемуаров. Вместе с тем следует признать потерявшим на сегодняшний день актуальность авторское утверждение (со ссылкой на Б.С. Абалихина и В.А. Дунаевского) о том, что «в нашей литературе по истории 1812 г. «весьма редко привлекаются» (за небольшими исключениями) иностранные источники» (с. 92).

На слабое привлечение в советских исследованиях документов французского происхождения указывали не только Б.С. Абалихин, В.А. Дунаевский и Н.А. Троицкий, но В.М. Безотосный, который связывал такой недостаток с трудностями в преодолении языкового барьера[40]. Поэтому он признал в качестве первоочередной задачи необходимость активного выявления и вовлечения в научный оборот многочисленной трофейной документации, сосредоточенной в отечественных архивах, а также документального массива, опубликованного во Франции.

На тот период такие выводы были своевременны и актуальны. Ситуация принципиально стала меняться в конце 90-х гг. прошедшего столетия. Сегодня иностранная проблематика является предметом особого внимания со стороны современных российских ученых. Она четко определилась в самостоятельное, наиболее перспективное и активно развивающееся направление историографии «Двенадцатого года». С одной стороны, были предприняты собственные попытки всестороннего анализа зарубежной историографии и источниковой базы[41]. С другой стороны, с учетом иностранных источников и исследований стала восстанавливаться объективная картина войны. Сфера приложения научных интересов историков, касающаяся участия Франции и ее союзников в войне 1812 г., сегодня значительно расширена. Она захватывает наиболее общие вопросы военного строительства[42], реконструкцию по иностранным источникам хода Бородинского сражения[43]. На иностранной и на новой отечественной источниковой базе уточняются детали пребывания наполеоновских войск в Москве[44], эпизоды отступления французов из России[45], участь французских военнопленных[46] и другие вопросы. Общественный интерес к зарубежной историографии отразился в выпуске переводных изданий[47]. Для специалистов, освещающих действия неприятеля и русских войск, характерен вдумчивый, конструктивный, беспристрастный анализ первоисточников. Написанные преимущественно на зарубежных документальных материалах аналитические статьи, монографии и диссертационные исследования А.А. Васильева, В.Н. Земцова А.И. Попова, В. А. Бессонова и других историков выгодно отличают убедительность и аргументированность авторских суждений. Содержание этих работ позволяет констатировать возрождение в отечественной историографии провозглашенного еще в начале XX столетия основополагающего принципа изучения истории наполеоновского нашествия на Россию без «квазипатриотического… издевательства» и «шовинистических излияний» над французами[48].

Завершая анализ источниковой базы второго издания монографии Н.А. Троицкого, отметим, что использование разнообразных и разнохарактерных по своему содержанию источников, в том числе и иностранного происхождения, обеспечило её автору высокую степень доказательности и, как следствие, основательность и убедительность его во многом оригинальных мнений, идей и утверждений.

Н.А. Троицкий остался верен выбранному ранее методологическому подходу ориентированному на оценочные суждения классиков марксизма-ленинизма. Здесь в духе времени вносились необходимые коррективы. Так, если в первом издании его автор считал, что К. Маркс, Ф. Энгельс и В. Ленин «оставили нам ряд …основополагающих высказываний о войне 1812 г. (курсив мой. — И.Ш.)» (с. 5), то во втором издании, по существу не отказываясь отданного утверждения, Н.А. Троицкий, опустив слово «нам» и изменив «основополагающих» на «оценочных», тем самым снизил степень значимости идей классиков марксизма-ленинизма для изучения темы (с. 74). Об этом же свидетельствует купюра текста, связанная с разъяснением марксистско-ленинских положений о взаимосвязи внутренней и внешней политики государства, а также о связи целей войны с тем политическим строем, из которого война вытекает (ср. первое издание, с. 17; второе издание, с. 101).

Вместе с тем историк продолжал считаться с научным авторитетом основоположников, либо непосредственно ссылаясь на их суждения, либо давая их идеи в собственной интерпретации (ср.: первое издание, с. 20, 21, 27 и др.; второе издание, с. 103, 105, 112 и др.).

Соглашаясь с утверждениями о несостоятельности марксизма как универсальной теории исторического познания, все же нельзя отрицать в нем и рациональное начало, во многом также применимое к рассматриваемой теме. В этом отношении методологический подход Н.А. Троицкого вполне приемлем и правомерен, поскольку позволяет давать объективные оценки исторической реальности, и аргументирован всесторонним анализом самых разнообразных источников.

Даже самое беглое знакомство с новым трудом позволяет сделать вывод о том, что общий замысел работы не претерпел значительных трансформаций. Об этом свидетельствует сравнительный анализ оглавления первого и второго издания книг. Названия глав и параграфов остались в прежней редакции, тем не менее в структуру второго издания были внесены правки. Так, в первоначальном варианте книги Бородинское сражение рассматривалось в отдельной (четвертой) главе. Теперь это центральное событие Отечественной войны 1812 г. включено в главу «Отступление». При кажущейся незначительности авторского исправления оно все же имеет существенное значение. Данной перекомпоновкой структурных элементов монографии ее автор продемонстрировал новый подход к периодизации войны, подчеркнув, что Бородинское сражение не стало, как это утверждали некоторые советские историки, переломным в ходе военных действий и русская армия продолжила стратегическое отступление в глубь страны. Эта идея высказывалась автором и в содержании книги.

Практически без изменений остались основные концептуальные положения Н.А. Троицкого, объяснявшие генезис войны России и Франции. Он вполне аргументированно доказал, что «столкновение гегемонистских стремлений наполеоновской Франции и царской России вело к тому, что война между ними становилась вероятной. Сделал же эту войну неизбежной, породил ее, стал главной ее причиной конфликт между Францией и Россией из-за континентальной блокады» (с. 114).

Вместе с тем в содержании соответствующей главы второго издания («Пролог») было усилено критическое отношение к советской историографии. С этой целью, например, высказывается мысль о том, что советские историки в своем однобоком стремлении доказать реакционный характер политики Наполеона «помалкивали об ужасах крепостного режима тогдашней России, которые не стеснялась обличать даже царская пресса» (с. 98).

Соответствующим образом подвергся критике широко распространенный в советской историографии (а также поддержанный значительной частью современных историков) тезис о стремлении Наполеона к мировому господству В подтверждение этой точки зрения автор книги справедливо заметил: «О господстве над Соединенными Штатами Америки или над Японией и Китаем Наполеон не помышлял — речь могла идти в 1805–1807 гг. о господстве именно в Европе» (с. 101). Сообразуясь с данной точкой зрения, Н.А. Троицкий в другом сюжете отказался от своего прежнего утверждения, согласно которому «в 1812 г. путь к мировому господству преграждали Наполеону Англия и Россия» (первое издание, с. 28). В новом издании утверждалось, что к 1812 г. «…Наполеон посчитал возможным обеспечить для Франции… господство в Европе» (второе издание с. 51). В новое издание не вошло «ставшее лишним» и, как надо полагать, не вписавшееся в общую авторскую схему высказывание Наполеона, в котором он заявлял о своей готовности «обеспечить за Францией господство над всем светом» (первое издание, с. 28). В данном случае уместно также напомнить об используемом в литературе (со ссылкой на французские источники) свидетельстве французского посланника в Варшаве аббата Д. Прадта, согласно которому перед вторжением в Россию Наполеон заявил: «Через пять лет я буду господином мира: остается одна Россия, но я раздавлю ее»[49]. По всей видимости, Н.А. Троицкому все же следовало бы пояснить данные изречения французского Императора, которые закладывались в основу доказательства наполеоновских планов мирового господства.

Без каких-либо принципиальных правок и дополнений остались параграфы книги, связанные с началом вторжения Наполеона в Россию, подготовкой вооруженных сил к войне, планами сторон и ходом военных действий до Бородинского сражения. Лишь в отдельных случаях усилены авторские точки зрения. В частности, автор развил критику советских и современных историков, объяснявших спасительный марш 2-й армии только «большим воинским мастерством», «искусным маневрированием» Багратиона. Ссылаясь на собственные высказывания главнокомандующего 2-й армии: «Дураки (французы. — И.Ш.) меня выпустили», Н.А. Троицкий полагал, что от верной гибели армию Багратиона спасло лишь безответственное отношение к организации боевых действий Жерома Бонапарта, на которого возлагалась задача замкнуть кольцо окружения русских войск у г. Несвижа (с. 203).

Вместе с тем в общей оценке действий Багратиона в ходе его самостоятельного отступления от границы следует признать правильность принимаемых им в критических ситуациях решений (отказ вопреки приказу царя от прорыва на Минск, действия под Салтановкой), которые обеспечили выполнение общей стратегической задачи соединения русских армий в Смоленске.

Более подробно, чем в первом издании, Н.А. Троицкий остановился на назначении М.И. Кутузова главнокомандующим действующей армии, уточнив список возможных претендентов на эту должность и обстоятельнее проанализировав причины такого решения (с. 240–243). В этой связи автор книги счел необходимым усилить негативные характеристики личных качеств русского полководца (с. 244), а также акцентировать внимание на критике тех историков, которые «вновь и вновь повторяют верноподданнический домысел А.И. Михайловского-Данилевского о том, что Кутузов был назначен главнокомандующим в «кризисный момент войны» в период наибольшей, смертельной опасности» для России» (с. 249).

Наиболее существенные дополнения и изменения Н.А. Троицкий внес в содержание глав, относящихся к рассмотрению Бородинского сражения, пребывания русской армии в Тарутинском лагере и отступлению французской армии из России.

Оценивая соотношение сил и средств противоборствующих сторон накануне генерального сражения, замыслы полководцев, ход сражения, руководство действиями войск, потери русской и французской армий, а также итоги сражения, ученый учитывал новые факты и суждения, получившие распространение в современной историографии.

Н.А. Троицкий не внес изменений в описание боя за Шевардинский редут, правильно указывая, что данный редут «вначале служил частью позиции русского левого фланга, а после того как левый фланг был отодвинут назад, стал отдельной передовой позицией» (с. 253). Вместе с тем, как представляется, было бы правильно более подробно остановиться на обстоятельствах, приведших к бою за Шевардинский редут и на оценках историков, расходящихся в своих мнениях о месте и роли этого инженерного сооружения в общем замысле русского командования. В частности, можно было упомянуть о проводимой 23 августа (4 сентября) М.И. Кутузовым рекогносцировке в районе дислокации 2-й Западной армии. Именно в ходе ее проведения выяснилось, что русские войска, первоначально занимавшие позиции вдоль реки Колоча, оказались расположены своим левым флангом к фронту наступления противника и, кроме того, могут быть легко обойдены по Старой Смоленской дороге. Поэтому и было решено отвести левый фланг к д. Семеновской.

В отечественной историографии по-разному оцениваются место и роль редута в общем замысле русского командования на Бородинское сражение. Очень часто он представляется заранее подготовленной (но недостроенной) передовой позицией русских войск, что не совсем соответствует действительному положению дел. Более того, как показывает сравнительный анализ боевых донесений и мемуаров участников событий, место и роль Шевардинского редута в общем замысле сражения стали изначально фальсифицироваться непосредственно в штабе Кутузова.

Анализируя с учетом последних подсчетов историков общую численность русской и французской армий перед Бородинским сражением, Н.А. Троицкий сделал обобщающий вывод: «В любом случае оказывается, что численный перевес под Бородином был на стороне россиян» (с. 258). Следовательно, как справедливо подчеркнуто в новом издании, русское командование уже к Бородинской битве сумело изменить соотношение сил в свою пользу. В свою очередь, к этому можно добавить, что разработанная перед войной М.И. Барклаем де Толли стратегия отступления русской армии в глубь страны полностью себя оправдала.

Н.А. Троицкий попытался ответить на закономерно возникающий из такого вывода вопрос: «Почему при численном превосходстве М.И. Кутузов вел оборонительное сражение?». В данном случае характер военных действий определялся, по мнению историка, исходя из тех сведений, которыми располагали штабы противоборствующих сторон. Как отмечается в книге: «Если Кутузов несколько преувеличивал силы своего противника, то Наполеон примерно в той же пропорции их преуменьшал… Поэтому вполне оправдан наступательный характер сражения со стороны Наполеона и оборонительный — со стороны Кутузова (с. 251).

В соответствии с первым изданием в новой книге дается анализ замыслов полководцев на сражение. Как и раньше, Н.А. Троицкий с пониманием отнесся к той особой заботе, которую М.И. Кутузов проявлял к своему правому флангу Теперь историк отказался от дискуссионности вопроса о том, чей вариант боевого порядка (Кутузова или Барклая) был рациональнее и прямо указал на просчет в действиях русского полководца, не принявшего предложение о перегруппировке части сил с правого на левый фланг, (ср. первое издание, с. 143–144, второе издание, с. 260).

Во втором издании значительные изменения внесены в описание хода Бородинского сражения. В целом Н.А. Троицкий, хотя и с оговорками, принял точку зрения Л.Л. Ивченко и А.А. Васильева, которые в начале 90-х гг. прошедшего столетия на основании скрупулезного анализа документов выявили нестыковки в общепринятой хронологии боевых действий. По этой причине историк отказался от своей прежней версии, по которой французы предпринимали восемь атак на Богратионовы флеши и смогли овладеть ими только к 12 часам дня (ср. первое издание, с. 148–152; второе издание, с. 267–270). Соответствующим образом с учетом новых взглядов им внесены необходимые коррективы и в другие сюжеты описания генерального сражения. Однако можно говорить об определенной непоследовательности историка при его ссылках на «восемь французских атак» при рассмотрении вопроса о роли пехотного корпуса Тучкова в замыслах Кутузова (с. 261).

При доработке первого издания книги Н.А. Троицкий учел ранее высказанные рецензентами замечания о неопределенности авторских выводов о том, кто же владел общей инициативой — Наполеон или Кутузов? Вновь проанализировав с привлечением новых и старых источников и литературы ход сражения, ученый категорично заявил, что Кутузов как главнокомандующий не проявлял должной оперативности (с. 300), и что «примеров мастерства как «хозяина битвы» даже самые ортодоксальные его почитатели найти до сих пор не могут, кроме одного-двух» (с. 277).

Н.А. Троицкий признал в качестве единственного, действительно серьезного примера личного вмешательства Кутузова в руководство битвой рейд русской конницы во фланг Наполеону (с. 277)[50]. Тем не менее он по-прежнему считал, что этот маневр в наполеоновский тыл не оказал решительного влияния на ход сражения. В данном случае полагаем нецелесообразным повторять уже приводимые нами соображения, которые дают основание усомниться в объективности такой точки зрения. Обратим внимание на тот факт, что в новом издании удалены, без каких-либо объяснений, все ссылки на приказ Наполеона «двинуть в огонь часть своего отборного резерва — дивизию Молодой гвардии» (первое издание, с. 166), и на отмену этого приказа после рейда русской кавалерии (ср. первое издание, с. 166, 167; второе издание, с. 278, 279). Но ведь именно эта взаимосвязь, ранее признаваемая автором, в первую очередь свидетельствует в пользу серьезного влияния рейда Уварова-Платова на последующий ход и итоги сражения.

Анализируя соотношение людских потерь, историк в очередной раз подверг критике стремление советских и современных исследователей подсчитать их «в нашу пользу» (с. 295–298). Всесторонне рассмотрев данный вопрос, Н.А. Троицкий подтвердил свою прежнюю цифру русских потерь — 45,6 тыс. человек убитыми и ранеными. В новом издании уточнен официальный минимум французских потерь — 28,1 тыс. солдат и офицеров. При этом замечено, что «обороняющаяся русская сторона понесла больший урон, чем сторона наступающая» и высказано авторское мнение по данному поводу (с. 298–299).

Н.А. Троицкий попытался объективно оценить общие итоги Бородина, усилив при этом критику архипатриотических представлений о Бородинском сражении как о «стратегической и тактической победе» Кутузова. Авторская точка зрения сводилась к тому, что формально, и стратегически и тактически, сражение выиграл Наполеон (с. 303). Но, по мнению историка, «мы вправе говорить и о русской победе при Бородине — победе нравственной» (с. 304).

В дальнейшем изложении войны 1812 г. историк сделал некоторые фактические дополнения о происходивших событиях. Так, в частности, с новыми деталями освещен ход совещания, проводимого Кутузовым по вопросу сдачи Москвы (с. 314–317). Более подробно проанализированы отношения среди русского генералитета в Тарутинском лагере (с. 329–336). Обстоятельнее, чем прежде, описано пребывание Александра I в армии в декабре 1812 — январе 1813 г. (с. 368–372).

В новом издании уточнены потери реликвий Кремля, боеприпасов, оружия и материальных средств, оставленных в Москве при отступлении русской армии (с. 324). Н.А. Троицкий привел, правда, без ссылок на источники, новые сведения о численности регулярных русских войск (130 тыс. вместо 120 тыс. человек) в Тарутинском лагере (ср. первое издание, с. 242; второе издание, с. 384). Уточнены силы и потери противоборствующих сторон в Малоярославецком сражении (с. 400), а также некоторые другие данные.

В целях реализации ранее поставленной задачи «не опровергнуть бытующее у нас представление о Кутузове как о национальном герое, а скорректировать его… уточнить истинный масштаб личности фельдмаршала»[51], Н.А. Троицкий продолжил развитие критического анализа личностных качеств и полководческого мастерства М.И. Кутузова. Собственную точку зрения автор «1812 года» высказывал в контексте критики советской и современной историографии.

В частности, в новом издании акцентируется внимание читателя на деморализованном состоянии русского полководца сразу после сдачи французам первопрестольной. Углубляя представления о Кутузове как о царедворце, Н.А. Троицкий объяснял инертность и апатию фельдмаршала не только потрясением, «которое он пережил, будучи вынужденным оставить Москву, но и тревогой перед тем, как отреагирует на это царь» (с. 318).

Критика личных качеств полководца обосновывалась анализом кутузовских донесений Александру I. Так, сообщая Императору о сдаче Москвы, Кутузов, как следует из авторского анализа документа, вводил Императора в заблуждение, докладывая, что из столицы эвакуированы все кремлевские сокровища, материальные ценности и имущество обывателей. «В действительности, — замечает Н.А. Троицкий, — почти все сокровища, арсенал и «все почти имущества» остались в зажженном городе» (с. 326). Подобным же образом, со ссылкой на донесение царю от 25 октября 1812 г. о результатах Малоярославецкого сражения, указывается, что светлейший «фальсифицировал результаты битвы, объявив, что Малоярославец 24 октября остался у русских и что Наполеон… совершил отступление к Боровску и Верее» (с. 402).

Отрицательное отношение Н.А. Троицкого к Кутузову проявляется в прямом обвинении главнокомандующего (вместе с Ростопчиным, но независимо от него) в сожжении первопрестольной и гибели в горящем городе 22,5 тыс. русских раненых солдат и офицеров. Как «более чем верх цинизма, не только воинское преступление, но и… преступление против человечности» оценил автор книги поручение обреченных на гибель раненых «человеколюбию» неприятеля (с. 325–326). Это обвинение историк подтвердил ранее замалчиваемым советскими и постсоветскими биографами Кутузова фактом, согласно которому на пути от Бородина к Москве, в Можайске, было оставлено от 10 до 17 тыс. (по разным источникам) русских раненых. Как полагал ученый, они «гибли тоже в огне, зажженном самими россиянами, т. е., должно быть, по Кутузовскому приказу» (с. 326).

Ссылаясь на свидетельства современников, находившихся в Главной квартире главнокомандующего, Н.А. Троицкий представляет Кутузова как дряхлеющего бездеятельного военачальника, окруженного «сонмищем помощников», среди которых оказывались «пролазы» и которым «светлейший чересчур доверял» (с. 340). В данном случае главнокомандующий охарактеризован как мастер интриги, который сумел последовательно выжить из армии двух своих наиболее «опасных соперников по славе…» — Л.Л. Беннигсена и М.Б. Барклая де Толли (с. 341).

Не менее категоричны авторские оценки Кутузова как полководца. «Отсутствие должной оперативности» и даже «невероятное воздержание» у светлейшего отмечались автором нового издания не только в Бородинском сражении, но и в бою на реке Чернишня 18 октября 1812 г. (с. 342), под Малоярославцем и Вязьмой (с. 423), в трехдневных боях под Красным (с. 443), на р. Березине (с. 461–462).

Вместе с тем автор с определенным одобрением отнесся к такой тактике «мудрого деятельного бездействия», при которой исключался любой риск и не форсировались боевые действия в надежде «истребить врага» посредством неустанных ударов по его «хвосту», с учетом воздействия на врага физико-географических факторов (с. 446). Давалось и новое объяснение такому характеру боевых действий, при котором успех достигался с минимальными потерями для преследующей стороны. В данном случае высказывалось предположение о том, что «к такому способу действий толкало его (М.И. Кутузова — И.Ш.) сознание своей вины за гибели раненых русских воинов, десятками тысяч брошенных в огне Можайска и Москвы» (с. 443).

Оценивая характер действий русской армии в последнем периоде войны, Н.А. Троицкий не отказался от термина «контрнаступление» и подтвердил ранее выделенные в нем этапы. При этом он в очередной раз откликнулся на получившую развитие в российской историографии дискуссию о приемлемости этого термина к действиям Главной армии[52]. В новой книге её автор повторил свои ранние суждения[53], о том, что «проблемы здесь нет, а спор о терминологии схоластичен» (с. 352).

Не повторяя пройденного по данному вопросу отметим два момента. Во-первых, замысел на проведение стратегического контрнаступления силами войск самого Кутузова, а также П.В. Чичагова и П.Х. Витгенштейна у русского командования действительно существовал и был разработан задолго до оставления Наполеоном Москвы. Об этом свидетельствует план Александра I, доставленный Кутузову в с. Красная Пахра А.И. Чернышевым (с. 353–354). Во-вторых, о «хорошо подготовленном контрнаступлении», при помощи которого Кутузов «загубил Наполеона и его армию», судя по содержанию «1812 года» Н.А. Троицкого, говорить не приходиться. Действительно, трудно связать хорошо подготовленное контрнаступление с управлением войсками без «должной оперативности» и с «мудрым деятельным бездействием».

Параллельно с уточнением личностных качеств и полководческого мастерства фельдмаршала Н. А. Троицкий выявлял истинный масштаб заслуг Барклая де Толли и Александра I, в очередной раз, высвобождая их «из-под камуфляжа» умолчания, домыслов и фальсификаций, (с. 343–345, 352–354, 356–358 и др.).

Делая заключение, историк в целом повторил свои прежние выводы. Вместе с тем он обратил внимание на цену победы, подчеркнув что «победоносная русская армия, преследуя Наполеона, понесла потери немногим меньше, чем побежденная и чуть ли не «полностью истребленная» французская армия (с. 475), и критически, чем в предыдущем издании, охарактеризовал цели и итоги заграничного похода (с. 481).

Таким образом, новый «1812 год» Николая Алексеевича Троицкого, несомненно, в очередной раз станет заметным явлением в историографии «Двенадцатого года». Проведенный нами историографический анализ книги позволяет сделать вывод о том, что общая авторская концепция истории наполеоновского нашествия на Россию, разработанная более двадцати лет назад, не потеряла своей актуальности и в настоящее время. Это дает основание выразить уверенность в том, что в год 195-летнего юбилея Отечественной войны 1812 г. новая публикация вызовет живой интерес у российского читателя и будет способствовать повышению научной активности в изучении этого героического периода нашей истории.

Игорь Шеин

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.577. Запросов К БД/Cache: 3 / 1