Глав: 14 | Статей: 35
Оглавление
В книге доктора исторических наук Н. А. Троицкого «1812. Великий год России» впервые предпринят критический пересмотр официозно-советской историографии «Двенадцатого года» с ее псевдопатриотическими штампами, конъюнктурными домыслами, предвзятым истолкованием причин, событий и даже цифири «в нашу пользу».

Тщательно воспроизведенная хроника событий, поверенная множественными авторитетными источниками, делает эту книгу особенно ценным пособием по истории Отечественной войны 1812 года.

Параллельный марш

Параллельный марш

Отечественная историография еще не имеет общепринятой периодизации русского контрнаступления 1812 г. Из двух основных вариантов такой периодизации один принадлежит Л.Г. Бескровному, другой — П.А. Жилину. Л.Г. Бескровный различал четыре этапа контрнаступления: 1) от Тарутина до Малоярославца, 2) от Малоярославца до Березины, 3) «разгром французской армии на Березине», 4) «истребление и изгнание из страны остатков французских войск» (34. С. 91–94). Здесь очевидны и чрезмерная дробность периодизации в целом, и неосновательность выделения почти каждого (особенно третьего) звена в отдельный этап. Вариант П.А. Жилина проще и убедительнее: 1) «контрнаступление» — от Малоярославца до Березины и 2) «общее наступление» — с «переходом в наступление войск, ранее находившихся на второстепенных участках», — от Березины до конца войны (16. С. 312–313). Однако этот вариант тоже нельзя принять без оговорок.

Дело в том, что русские войска, находившиеся «на второстепенных участках» (т. е. 3-я объединенная армия П.В. Чичагова, корпуса П.Х. Витгенштейна, Ф.Ф. Штейнгейля, Ф.Ф. Эртеля), перешли в наступление задолго до Березины, даже раньше армии Кутузова. Кстати, именно их действия склонны признать контрнаступлением те историки (В.М. Безотосный, А.М. Вялькович), которые отрицают самый термин «контрнаступление» применительно к «параллельному маршу Главной армии[1077].

На юге отдельный (2-й резервный) корпус Эртеля уже 15 и 16 сентября успешно провел наступательные операции при Глуске и Горбачеве (30. Т. 10. С. 286–289), за что 16 октября Эртель был награжден орденом св. Георгия 3-й степени[1078]. Чичагов же в сентябре оттеснил войска К.Ф. Шварценберга и Ж.-Л. Ренье за Буг, а в первой половине октября не только сам продолжал наступление в Белоруссии, заняв Каменец и Высоко-Литовск, но и посылал отряды генерал-майора Н.И. Лидерса и полковника А.И. Чернышева «для поиску над неприятелем» в пределы Великого герцогства Варшавского (П.В. Чичагов — М.И. Кутузову 15 октября 1812 г.: 20. 4.2. С. 141–143)[1079].

На севере 1-й корпус Витгенштейна 18 октября (в день боя под Тарутином) атаковал объединенные 2-й и 6-й корпуса французов под командованием Л.-Г. Сен-Сира и после двухдневного сражения 19 октября штурмом взял Полоцк.

Витгенштейн имел здесь 40 тыс. человек против 27 тыс. у Сен-Сира (3. Т. 3. С. 161; 39. Т. 2. С. 173). Правда, значительную часть русского корпуса составляли еще не обстрелянные ополченцы, но они с лихвой восполнили недостаток боевого опыта буквально потрясшим врага героизмом[1080]. Так Витгенштейн взял реванш у Сен-Сира за поражение от него под тем же Полоцком, тоже в двухдневном бою — 17–18 августа.

Октябрьский штурм Полоцка встал в ряд самых кровопролитных битв 1812 г. Русские потеряли здесь 8 тыс. человек[1081]. Потери французов Ж. Шамбре определял в 6 тыс. (39. Т. 2. С. 180), М.И. Богданович — в 6–7 тыс. (3. Т. 3. С. 177), Л.Г. Бескровный — в 7 тыс. человек (2. С. 520).

Взяв Полоцк, Витгенштейн заставил Сен-Сира уйти за Двину. Эта победа необычайно возвысила его репутацию, г. Р. Державин и В.А. Жуковский прославляли его в стихах, а солдаты 1-го корпуса сложили удалую «Песню о Витгенштейне» с такими строками:

Мы ж воскликнем все: герой,Ты Суворов наш второй![1082]

Наполеон о полоцкой неудаче Сен-Сира узнал в Вязьме, незадолго до того, как армия Кутузова настигла арьергард «Великой армии». Император был крайне обеспокоен этой неудачей, немедленно послал маршалу К. Виктору «приказ вновь захватить Полоцк» (13. С. 220) и ускорил марш своих войск к Смоленску, чтобы успеть туда раньше Витгенштейна. Опередить Наполеона в Смоленске Витгенштейн не сумел, но и Полоцка не уступил, а главное, уже не выпустил из рук инициативы, тесня и преследуя французов в течение октября до Чашников (20. Ч. 2. С. 283).

Итак, периодизация русского контрнаступления у П.А. Жилина имеет одну слабость — в ней недооцениваются наступательные операции фланговых армий до Березины. Думается, более точным был бы такой вариант периодизации: 1) борьба за стратегическую инициативу — от Тарутина до Малоярославца, 2) контрнаступление русских армий — от Малоярославца до Смоленска, 3) изгнание Наполеона — от Смоленска до Немана. Здесь учитывается прежде всего крах надежд Наполеона остановить русских и зазимовать в районе Смоленска, а также следующее наблюдение Е.В. Тарле: если до Смоленска можно было говорить об отступлении французов, то после Смоленска их отступление превратилось в бегство (32. Т. 7. С. 681, 694–695). Что касается Березины, то она в предлагаемом варианте периодизации — кульминационный момент третьего этапа, но отнюдь не целый этап.

Вернемся теперь к тому, как развивались события после 30 октября 1812 г., когда М.И. Кутузов из Полотняного Завода повел свою армию вслед за отступавшим Наполеоном. Именно с того дня фельдмаршал приступил к осуществлению своей идеи параллельного преследования неприятеля. Эту идею впервые он изложил еще 4 октября в рапорте Царю из Тарутина (20. Ч. 1. С. 352), а более обстоятельно разъяснил в письме к П.В. Чичагову от 15 ноября: «Направление Главной армии большими силами было и будет с левой стороны неприятелю. Сим я сохраняю: первое, сообщение с нашими хлебородными провинциями; второе, коммуникацию, верную с вами, и, наконец, то, что неприятель, видя меня, рядом с собою идущего, не посмеет останавливаться, опасаясь, чтобы я его не обошел» (20. Ч. 2. С. 283). В то время как Наполеон отступал по разоренной Смоленской дороге, Кутузов преследовал его параллельным маршем по Калужской дороге, на которой русские войска всегда находили продовольствие, фураж, места для отдыха и поддержку населения. «Этот маневр был им замечательно правильно рассчитан, — писал о Кутузове А. Жомини. — С одной стороны, его армия, проходя по менее опустошенной местности, терпела меньше убыли; с другой — он держал французскую армию под постоянной угрозой обогнать ее и отрезать путь отступления. Вследствие последнего обстоятельства французская армия была вынуждена форсировать марш и двигаться без малейшего отдыха» (35. Т. 2. С. 179). При этом авангардные части русских (главным образом казаки) то и дело нападали на арьергарды противника. «Ничего более от вас не требую, — писал Кутузов М.И. Платову 16 ноября, — как только, что всеми вашими силами преследовать его хвост и вредить сколько можно сим способом» (20. Ч. 2. С. 299). Правда, путь от Малоярославца до Вязьмы, с 26 октября до 2 ноября, «Великая армия» прошла сравнительно спокойно. Кроме того что Наполеон сразу выиграл три перехода из-за маневров Кутузова 26–28 октября к Детчину и Полотняному Заводу, Кутузов 30 октября сделал еще один лишний переход. «Не имея скорых и верных известий» о противнике, читаем в его предписании Платову от 31 октября, «армия сделала один марш совсем не в том направлении, как бы ей надлежало», а именно к с. Кременскому, на Гжатск, из-за предположения (оказавшегося ошибочным), что Наполеон пойдет через Белый и Велиж к Витебску (Там же. С. 162). Только 31 октября, когда не осталось никаких сомнений в том, что «Великая армия» идет от Можайска на Смоленск, Кутузов начал свой параллельный марш по Калужской дороге к Вязьме.

Тем временем Наполеон форсированными маршами уходил к Вязьме по Смоленской дороге. Он торопился миновать пересечение дорог у Вязьмы и прорваться к Смоленску раньше, чем настигнут его и преградят ему путь русские войска — Кутузова ли, Чичагова или Витгенштейна. Кроме того, марш по разоренной дороге с первых же дней ввергнул его полчище в полуголодное состояние. Запас продовольствия, взятый из Москвы, частью был быстро съеден, а большей частью потерян или отбит партизанами и казаками. Поживиться где-нибудь и хоть чем-нибудь на самой дороге и даже на 15–20 км окрест французы не могли. Здесь «все было сожжено, и, что называется, кошки нельзя было сыскать», — свидетельствовал генерал Д.П. Неверовский[1083]. «Нам приходилось идти по настоящей пустыне, так как направо и налево от дороги вся местность была вытоптана, обглодана и опустошена», — вспоминали сами французы (19. С. 215; см. также: 35. Т. 2. С. 173)[1084]. После Малоярославца они, по собственному их признанию, «питались лишь кониной» (19. С. 217; 35. Т. 2. С. 157, 166, 173–174). Поэтому так спешили они к Смоленску, где ожидали найти чуть ли не изобилие провианта, возможность отдыха, а также подкрепления. «На этот город были с надеждой устремлены глаза всех, — вспоминали ветераны «Великой армии». — Все горели желанием поскорее добраться до него, в полной уверенности, что за его стенами прекратятся все наши бедствия. Слово «Смоленск» переходило из уст в уста» (35. Т. 2. С. 209)[1085].

Разделив армию на четыре колонны, которые шли в полудневном переходе друг от друга (впереди гвардия, далее корпуса Жюно и Понятовского, Нея и Богарне, а в арьергарде корпус Даву), Наполеон продвигался к Смоленску быстро. 27 октября он был уже в Верее, 28-го — в Можайске, 29-го — в Гжатске, 31-го — в Вязьме (19. С. 208, 220; 35. Т. 2. С. 158). Пока, кроме голода, беспокоили французов только партизаны и казаки. «Сзади на нас нападают тучи казаков, — читаем в записках капитана Франсуа о последних днях октября. — Мы не можем сделать и тысячи шагов без того, чтобы не обернуться лицом к неприятелю» (35. Т. 2. С. 169)[1086]. Беспрестанные набеги казаков на «Великую армию» замедляли ее продвижение и в конечном счете помогли авангарду Кутузова настигнуть арьергард Наполеона у Вязьмы.

Сам Наполеон с гвардией вышел из Вязьмы 1 ноября вслед за корпусом Жюно и перед корпусом Нея. Он еще удивлялся в разговоре с А. Коленкуром: «…никак не мог понять тактики Кутузова, оставлявшего нас в полном спокойствии» (19. С. 220). Но уже 2 ноября сводный отряд генерала от инфантерии М.А. Милорадовича вышел на Смоленскую дорогу раньше, чем прошли по ней к Вязьме корпуса Богарне, Понятовского и Даву. Накануне Кутузов сообщил Царю: «Отряд генерала Милорадовича усилен так, что почти составляет половину армии» (20. Ч. 2. С. 176). Действительно, Милорадович имел 3 пехотных (без одной дивизии) и 3 кавалерийских корпуса, 5 казачьих полков и 9 конных рот артиллерии (Там же. С. 223). Тем не менее он предпочел не вступать в бой с тремя неприятельскими корпусами, а первые два из них пропустить к Вязьме, чтобы затем отрезать и уничтожить корпус маршала Даву, который замыкал отступление «Великой армии». На рассвете 3 ноября Милорадович атаковал Даву в лоб, между тем как Платов с казаками и 26-й дивизией генерал-майора И.Ф. Паскевича, преследовавший «железного маршала» от Царева-Займища, ударил на него сзади. Гибель корпуса Даву казалась неминуемой.

В этот момент Богарне и Понятовский, получившие донесения о том, что Даву отрезан, повернули свои корпуса назад и пришли к нему на выручку. Милорадовичу пришлось выпустить Даву из русских клещей, но и после того, как все три французских корпуса начали с боем отходить к Вязьме, он продолжал атаковать их всеми силами с тыла и с флангов (2. С. 533; 3. Т. 3. С. 74–75).

Тем временем Кутузов с большей частью Главной армии достиг с. Быкова примерно в 6,5 км юго-западнее Вязьмы и оставался там до утра 5 ноября (20. Ч. 2. С. 185, 190). «Он слышал канонаду так ясно, как будто она происходила у него в передней, — свидетельствовал его адъютант В.И. Левенштерн, — но, несмотря на настояния всех значительных лиц Главной квартиры, он остался безучастным зрителем этого боя»[1087]. Такие же свидетельства оставили А.П. Ермолов и Н.Н. Раевский, А.Н. Сеславин и М.А. Фонвизин, А.А. Щербинин и принц Е. Вюртембергский. Все они упрекали Кутузова в том, что он не помог Милорадовичу отрезать под Вязьмой как минимум один, а то и два-три корпуса французов (15. С. 231, 232; 26. Т. 21. С. 228)[1088].

Такие упреки в принципе справедливы. Россияне тогда действительно «пропустили случай отрезать всей армией задний корпус» противника[1089]. «Значительные лица Главной квартиры», несомненно, припомнили здесь Кутузову его затянувшийся «растах» в Полотняном Заводе, когда, по воспоминаниям А.А. Щербинина, «Толь вбежал в комнату Коновницына <…> и вскричал: "Петр Петрович, если мы фельдмаршала не подвинем, то мы здесь зазимуем!"»[1090]. Более того, еще раньше такое «значительное лицо» (с правом лично информировать о ходе военных действий самого Александра I), как английский комиссар при штабе Кутузова сэр Роберт Вильсон ставил в упрек Кутузову его отступление от Малоярославца, о чем прямо и объявил фельдмаршалу на совете в его Главной квартире 25 октября. Кутузов в ответ сделал тогда историческое (зафиксированное в дневнике Вильсона) заявление не только военно-тактического, но и политического, даже международного плана: «Меня не интересуют ваши возражения. Лучше построить неприятелю «pont d'or»[1091], как вы изволите выражаться, нежели дать ему «coup de collier»[1092]. Кроме того, повторю еще раз: я не уверен, что полное изничтожение императора Наполеона и его армии будет таким уж благодеянием для всего света. Его место займет не Россия и не какая-нибудь другая континентальная держава, но та, которая уже господствует на морях, и в таковом случае владычество ее будет нетерпимо» (8. С. 273–274).

Слушать все это Вильсону было тем досаднее, что он уже знал (от Л.Л. Беннигсена, с которым был в добрых отношениях) сказанное Кутузовым Беннигсену еще до Малоярославца: «Мы никогда, голубчик мой, с тобою не согласимся; ты думаешь только о пользе Англии, а по мне, если этот остров сегодня пойдет на дно моря, я не охну»[1093]. Такая англофобская откровенность фельдмаршала шокировала сэра Роберта и, разумеется, лишь усугубляла его и без того острую неприязнь к Кутузову. Поэтому суждения Вильсона о том, что «Кутузов являл собой поучительный образец неспособности командующего и отсутствия всех (! — H.T.) тех качеств, кои должны отличать сего последнего» (8. С. 79), нельзя принимать всерьез.

Еще менее серьезной надо признать версию историков масонства о том, что Кутузов как масон просто «оказывал братскую помощь» масону Наполеону, намеренно опаздывая всегда и везде причинить ему слишком большой урон[1094].

Но как же объяснить явные (иной раз даже демонстративные) промедления и опоздания Кутузова в решающих моментах операций под Вязьмой и особенно далее — под Красным и на Березине? О Красном и Березине речь пойдет особо. Что же касается Вязьмы, то здесь осторожность (всегда отличавшую Михаила Илларионовича), хотя она и казалась излишней, можно понять. Даже А.В. Суворов держался правила: «Скорость нужна, а поспешность вредна»[1095]. Для Кутузова это правило еще более характерно. В случае под Вязьмой он видел, как быстро пришли на помощь Даву сразу два корпуса — Богарне и Понятовского. Поэтому он не мог исключить столь же быстрого возвращения самого Наполеона со всеми его силами, если бы вся русская армия ввязалась в бой с Даву, Богарне и Понятовским. Между тем Кутузов понимал, что отступление французов по Старой Смоленской дороге сулит им неисчислимые бедствия и, должно быть, надеялся, что русской армии еще не один раз представится возможность окружить и уничтожить любой неприятельский корпус при более выгодном, чем под Вязьмой, соотношении сил и без напрасного риска.

Бой за Вязьму был недолгим. К вечеру 3 ноября, когда основные силы французов ушли из города, но их части прикрытия еще пытались задержать русских, Милорадович начал штурм Вязьмы. Регулярные полки, казаки, ополченцы и партизаны Сеславина и Фигнера ворвались в город, выбили из него оставшихся французов и преследовали их до наступления темноты за р. Вязьму (2. С. 533–534; 3. Т. 3. С. 78).

Под Вязьмой впервые за всю войну французы потеряли на поле боя людей в несколько раз больше, чем русские: по данным М.И. Богдановича и Ж. Шамбре, 7 тыс. человек, включая 3 тыс. пленными, против 1800 убитых и раненых с русской стороны (3. Т. 3. С. 79; 39. Т. 2. С. 372). «Но главное было даже не в численных потерях, — справедливо заключает Л.Г. Бескровный, — а в том моральном воздействии, которое произвели на французов решительные и успешные действия русских» (2. С. 534). Бой под Вязьмой показал, что процесс разложения французской армии, начавшийся еще в Москве, растет и пагубно отражается на боеспособности всех ее соединений (кроме гвардии), включая даже корпус Даву. Отныне стало очевидным для обеих сторон, что русские войска по своей боеспособности превосходят французов.

Начиная с Вязьмы Кутузов почти до Березины уже не позволял Наполеону далеко оторваться от преследования. Буквально «облепленная», по выражению Дениса Давыдова, партизанскими и казачьими отрядами, французская армия «не могла сделать шагу потаенно» (13. С. 347). «Как слепни липнут к измученному животному» (25. Т. 4. С. 224), так партизаны и казаки вились вокруг отступавших колонн французов и беспрестанно жалили их стремительными набегами. Французы вынуждены были обратиться к своему египетскому опыту защиты от таких набегов. 2 ноября Л.-А. Бертье от имени Наполеона предписал начальникам корпусов: «Надо делать переходы так, как мы делали их в Египте: обозы в середине и в столько рядов, сколько позволит дорога, полубатальон в замке и несколько батальонов в одну шеренгу по бокам обоза, так, чтобы при повороте во фронт огонь был отовсюду» (13. С. 302)[1096]. Такой способ движения помогал французам отбиваться от партизан и казаков, но зато сбивал их с темпа и ставил под удар главных сил русской армии, которые часто настигали противника.

Люди и лошади захватчиков все больше страдали от голода и бескормицы. «Ежедневно гибнут тысячи лошадей», — отметил в начале ноября капитан Франсуа (35. Т. 2. С. 173). В первую же морозную ночь под Вязьмой их пало до 3 тыс. (25. Т. 4. С. 185). Массовый падеж лошадей, из которых «ни одна не была подкована так, как этого требовали условия русского климата» (19. С. 228), стал бичом армии. Кавалерия превращалась в пехоту. Из-за недостатка лошадей приходилось бросать пушки. Таким образом, артиллерия тоже превращалась в пехоту. И все терзались муками голода. Сами французы вспоминали о своих товарищах: «Они накидывались на павшую лошадь и, как голодные псы, вырывали друг у друга куски» (35. Т. 2. С. 210, 212). Генерал Н.Н. Раевский 9 ноября писал жене о французах: «Они едят собак»[1097]. Впрочем, собаки попадались им редко. Зато русские очевидцы засвидетельствовали еще до Смоленска, что французы даже «трупы своих товарищей жарили и ели»[1098]. «Вчерась, — не без удовольствия написал Кутузов жене 9 ноября, — нашли в лесу двух (французов. — H. T.), которые жарят и едят третьего своего товарища» (20. Ч. 2. С. 237). Француз А.-Ж. Бургонь сам не видел, но допускал в то время среди солдат «Великой армии» такое каннибальство: «Не нашлось бы человека, мы готовы были съесть хоть самого черта, будь он зажарен»[1099].

После Вязьмы к ужасам голода прибавились для французов ужасы морозов, правда, еще не таких, какие ждали их за Смоленском. В ночь после боя под Вязьмой ударил первый по-настоящему зимний мороз — сразу 18°. Он, по свидетельству очевидца кн. Н.Б. Голицына, «неожиданно установил жестокую зиму, которая после того не прекращалась»[1100]. По записям французов, 6 ноября на их пути было 22°, 9-го -12°, 13-го -23° мороза (39. Т. 2. С. 426)[1101]. Вообще зима 1812 г., как доказал академик М.А. Рыкачев, выдалась необычайно холодной, со средней температурой на 5–8° ниже нормы впервые за много десятилетий метеорологических наблюдений[1102]. Не зря Н.А. Некрасов полвека спустя писало России:

В 12-м году такие там морозыСтояли, что француз досель их не забыл[1103].

Мороз, северный ветер, снегопад, засыпавший дороги, с одной стороны, подгоняли голодных французов, но с другой — и обессиливали их, губили. «Великая армия» теряла от голода и холода не только боеспособность, она теряла дисциплину, порядок, армейский вид. Солдаты и офицеры, даже генералы «утеплялись» кто как мог: «зачастую генерал был покрыт плохим одеялом, а солдат — дорогими мехами»[1104]. «Они шли по дороге мрачные, и вид у них был дикий. Всадники, лишенные лошадей, закутались в свои лошадиные попоны, сделав в середине отверстие для головы, а на голову надевали каску или кивер или закрывали ее окровавленными лохмотьями» (35. Т. 3. С. 130)[1105].

Морозы, конечно, усугубили бедствия «Великой армии». С.Н. Глинка назвал их «вспомогательным войском» Кутузова[1106]. Но не в морозах и вообще не в стихийных факторах коренился главный источник постигшей Наполеона катастрофы. От Москвы до Вязьмы было еще тепло и не столь голодно для французов, как у Смоленска, но именно тогда исход войны фактически был уже предрешен, и прежде всего совокупным и потому гибельным для врага напряжением сил русских армий и народных масс всей России.

От Вязьмы Кутузов с главными силами «предпринял диагональный марш» кратчайшим путем через Ельню и Красный «с тем, чтобы пресечь путь если не всей неприятельской армии, то хотя бы сильному ее ариергарду» (рапорты Кутузова Александру I от 18 и 19 ноября 1812 г.: 20. Ч. 2. С. 307, 322). Тем временем партизаны и казаки, а также наиболее подвижные отряды легкой кавалерии из авангарда М.А. Милорадовича преследовали французов по Смоленской дороге, ежедневно атаковали их арьергард с тыла и с флангов, отсекали отдельные части противника, захватывали обозы, пушки, сотни и тысячи пленных. 7 ноября Милорадович атаковал «хвост» «Великой армии» у Дорогобужа, взял город, 4 орудия и 600 пленных (Там же. С. 225). На следующий день М.И. Платов отрезал часть корпуса Е. Богарне на р. Вопе между Дорогобужем и Духовщиной, захватив 62 орудия и 3500 пленных, в том числе начальника штаба корпуса генерала Н.-А. Сансона (Там же. С. 227). 9 ноября генерал-майор А.А. Юрковский у Соловьевой переправы через Днепр отбил у французов 18 пушек и взял 940 пленных (Там же. С. 248).

Русская кавалерия после Вязьмы численно уже в несколько раз превосходила французскую, и далее с каждым днем это соотношение становилось еще более выгодным для русских[1107]. Такое преимущество в коннице обеспечивало русским войскам большую подвижность по сравнению с французами. Особенно изводили противника, буквально не давая ему покоя ни днем, ни ночью, казаки, вооруженные пиками, — этим, как полагали французы, «национальным русским оружием»[1108]. Столь же вездесущими были отряды легкой регулярной кавалерии (гусары, уланы) и даже легкоконной артиллерии, которая «перевозилась на санях всюду, где с пользой могла действовать» (35. Т. 3. С. 103).

В результате Наполеон отступал как бы в повседневном сопровождении передовых русских отрядов, казаков и партизан, хотя у главных сил Кутузова он время от времени выигрывал два-три перехода. 9 ноября Наполеон с гвардией вступил в Смоленск и провел там пять дней, пока растянувшиеся колонны «Великой армии» одна за другой подтягивались к городу.

Кутузов с главными силами в те ноябрьские дни не спешил, раздражая своей «системой медления» не только враждовавших с ним генералов, но и почтительных к нему офицеров. Прапорщик Н.Д. Дурново, служивший тогда при главном штабе Кутузова, изо дня в день фиксировал в своих записях: 5 ноября — «Кутузов вынуждает нас двигаться черепашьим шагом»; 9 ноября — «Кутузов остается в Ельне»; 12 ноября — «Мне кажется, что фельдмаршал нуждается в отдыхе, и Императору следовало бы уволить его в отпуск <…> Мы одни (т. е. именно главные силы. — Н. Т.) остаемся в полном бездействии»[1109]. Что же касается генерала Р. Вильсона, то он буквально рвал и метал: «Если французы достигнут границы, не будучи вовсе уничтожены, то фельдмаршал, как ни стар и ни дряхл, заслужит быть расстрелянным» (8. С. 197).

Между тем все французы — от императора до последнего мародера в самом хвосте армии — спешили тогда в Смоленск, как на землю обетованную. Близость Смоленска придавала им силы. Но «в мертвом, полуразрушенном, полусгоревшем городе отступающую армию ждал удар, сломивший окончательно дух многих ее частей: в Смоленске почти никаких припасов не оказалось» (32. Т. 7. С. 694).

Собственно, для гвардии припасов хватило. «Приказывают снабдить на две недели одну гвардию, — записывал в те дни оберпровиантмейстер «Великой армии» М.-Л. Пюибюск. — В таком случае для 1-го и 4-го корпусов останется только по кусочку хлеба на человека, и то не долее, как дня на два»[1110]. Армейские части были озлоблены на гвардию за ее всегдашние привилегии, но так как вступать в борьбу с ней, по-прежнему безупречно организованной, вооруженной и спаянной, нечего было и думать, они, презрев всякую дисциплину, толпами бросились на оставшиеся склады и в голодном исступлении разбили и опустошили их (32. Т. 7. С. 696; 44. Т. 2. С. 192–195).

Не оказалось в Смоленске и подкреплений для «Великой армии» — ни людьми, ни лошадьми. Отчаяние слышится в ноябрьском письме Наполеона из Смоленска герцогу Бассано (Г.-Б. Маре): «Лошадей, лошадей и еще лошадей!»[1111]. Но хуже всего были дурные вести о положении дел, которые Наполеон получил в Смоленске отовсюду, вплоть до Парижа. Маршал К. Виктор увел свой корпус на помощь Л.-Г. Сен-Сиру, а целая бригада из этого корпуса под командованием генерала Ж.-П. Ожеро, как мы уже знаем, была пленена под Ляховом партизанами и казаками. Наполеон, узнав об этом, был вне себя от гнева. «Со времен Байлена[1112], — повторял он, — не было примера такой капитуляции в открытом поле» (19. С. 235) Тем временем ему докладывали, что П.В. Чичагов продвигается к Минску и что 7 ноября П.Х. Витгенштейн занял Витебск, а 8-го М.И. Платов разбил часть корпуса Е. Богарне на р. Вопь (19. С. 230; 20. Ч. 2. С. 376). Таким образом, выяснялось, что Чичагов — с юга, Витгенштейн — с севера, а, главное, Кутузов — с востока подступают к «Великой армии» и грозят окружить ее.

Наполеон понял, что его план «устроить в Смоленске свой главный авангардный пост» для зимовки в междуречье Днепра, Березины и Западной Двины, на рубеже Витебск — Орша — Могилев, — что этот план рушится (19. С. 230). Приходилось отступать дальше с надеждой задержаться в районе Минска и Вильно (Там же. С. 235). Впрочем, чрезвычайное событие во Франции побуждало его спешить с уходом из России вообще.

6 ноября Наполеон узнал о заговоре К.-Ф. Мале в Париже[1113]. Республиканский генерал Клод-Франсуа Мале во главе группы единомышленников в ночь с 22 на 23 октября попытался осуществить государственный переворот. Распустив слух, что Наполеон 7 октября умер в Москве, и оперируя подложными документами, Мале с полуночи до 9 часов утра успел занять почти весь Париж, арестовал министра полиции Р. Савари, провозгласил Францию республикой, а генерала Ж. Моро (находившегося тогда в Америке) — президентом и готовил ратушу для первого заседания республиканского Временного правительства. Лишь поутру военные и полицейские власти Парижа опомнились, рассудили, что «покойник не умер», и арестовали всех участников заговора — 24 человека. 14 из них вскоре казнили.

Наполеон был крайне встревожен сообщением о заговоре Мале. Он понял, что в самой Франции «вера в устойчивость его власти пошатнулась» (44. Т. 2. С. 176)[1114]. «Когда имеешь дело с французами или с женщинами, — зло шутил он в разговоре с А. Коленкуром, — нельзя отлучаться на слишком долгое время» (19. С. 226). Больше всего обеспокоило и удручило императора то, с какой легкостью парижане отреклись от его сына. «А Наполеон II! — восклицал он. — О нем и не подумали!» (42. Т. 2. С. 285).

14 ноября Наполеон оставил Смоленск и повел значительно поредевшие, не отдохнувшие, большей частью голодные и деморализованные, но еще достаточно грозные колонны «Великой армии» дальше на запад.

Оглавление книги


Генерация: 1.565. Запросов К БД/Cache: 3 / 1