Глав: 16 | Статей: 30
Оглавление
Это был стремительный и кровавый марш из юго-восточного Подмосковья через районы Тульской и Калужской областей до Смоленщины. Месяц упорных и яростных атак в ходе московского контрнаступления, а затем – почти два года позиционных боев в районе Кирова и Варшавского шоссе. И – новый рывок на северном фасе Курской дуги. Именно солдатам 10-й армии довелось брать знаменитую Безымянную высоту, ту самую, «у незнакомого поселка», о которой вскоре после войны сложат песню.

В книге известного историка и писателя, лауреата литературных премий «Сталинград» и «Прохоровское поле» Сергея Михеенкова на основе документов и свидетельств фронтовиков повествуется об этом трудном походе. Отдельной темой проходят события, связанные с секретными операциями ГРУ в так называемом «кировском коридоре», по которому наши разведывательно-диверсионные отряды и группы проникали в глубокий тыл немецких войск в районах Вязьмы, Спас-Деменска, Брянска и Рославля. Другая тема – судьба 11-го отдельного штрафного батальона в боях между Кировом и Рославлем.

Рассекреченные архивы и откровения участников тех событий легли в основу многих глав этой книги.
Сергей Михеенковi / Олег Власовi / Литагент «Центрполиграф»i

Глава 2 Освобождение Сталиногорска

Глава 2

Освобождение Сталиногорска

«При этих обстоятельствах 2-я танковая армия не была в состоянии удержаться на рубеже Сталиногорск, р. Шат, р. Упа…»

Русский штык под ребро Гудериана. 2-я танковая армия растянула фронт и коммуникации. Попытка окружения противника в районе Венёва. Жуков торопит Голикова. Судьба генерала Голикова, ставшего после войны маршалом. Гудериан: «2-я танковая армия не была в состоянии удержаться на рубеже…» Конная группа генерала Мишулина. Стрелковые корпуса: ликвидация и восстановление. Кавалерийские дивизии 10-й армии переданы генералу Белову. Кто противостоял 10-й армии. Состав немецких корпусов и дивизий. Прав ли был Жуков? Размышления и выводы немецкого историка. Пока Гудериан ездил к Гитлеру, Голиков подступил к Белёву

Гудериан лихорадочно искал в обороне на стыке наших фронтов слабое место, чтобы обойти Тулу, охватить ее и ликвидировать этот непокорный плацдарм, сломать русский штык, который неприятно подпирал его в левый бок. Иногда казалось, что брешь пробита, прорыв начался. Но Ставка перебрасывала сюда новые части и снова закрывала фронт. 50-я армия генерала Болдина удерживала свои позиции, хотя порой это упорное стояние на своих рубежах ей обходилось очень дорого.

На московском фронте наступил такой период, когда и та и другая стороны дрались из последних сил. Но вот наступил переломный момент. Ставка накопила силы и начала теснить группу армий «Центр».

2-я танковая армия Гудериана растянула свой фронт восточнее Тулы и постепенно оказалась в своеобразном мешке. Глядя на этот мешок, где были сосредоточены основные части 24-го моторизованного и часть сил 57-го моторизованного корпусов, генерал Жуков конечно же вынашивал замысел отсечь эти дивизии противника здесь, в районе Венёва. И эту задачу должны были решить 10-я армия и кавкорпус генерала Белова.

Жуков жестко определил маршрут наступления армии: Михайлов – Сталиногорск. На основных направлениях дивизии получили полосу наступления до девяти километров, боевые порядки при этом были уплотнены максимально.

Правее 50-я армия повела наступление в юго-восточном направлении, чтобы придавить левый фланг венёвско-сталиногорской группировки противника. Дальше, к Алексину и Тарусе, атаковала 49-я армия генерала Захаркина в направлении Недельного и Калуги.

И все-таки в штабе Западного фронта просчитались: ни 50-я армия, ни конники 1-го гвардейского кавалерийского корпуса не смогли перехватить коммуникации противника и захлестнуть часть сил 2-й танковой армии в Венёвском мешке. Темпы их движения были достаточно высокими – до 12 километров в сутки. Но нужен был бросок, стремительный удар вперед с последующим охватом. Броска не получилось. Гудериан двигался быстрее. Он энергично выводил свои части, покидая мешок, и, ведя упорные арьергардные бои на ключевых позициях, вскоре выбрался из кризисной ситуации.

13 декабря Военный совет Западного фронта в очередной раз напомнил командарму-10: «10-я армия своей пассивностью и систематическим невыполнением приказов о занятии впереди лежащих рубежей и объектов срывает план операции фронта и дает возможность врагу отводить свои части и технику…»

Итак, Жуков торопил Голикова. Голиков торопил своих командиров дивизий. Но темпы движения вперед оставались по-прежнему недостаточными для маневра, который задумывал Жуков. Противник уходил из-под удара и на северном фланге Западного фронта, в районе Клина и Солнечногорска, и здесь, на юге.

Некоторые исследователи склонны винить в этом генерала Голикова. Дескать, он был больше штабным, а не полевым командиром, и это обстоятельство помешало ему более энергично наступать в декабре 1941-го.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

ГОЛИКОВ Филипп Иванович (1900–1980) – Маршал Советского Союза (1961). Родился в крестьянской семье в д. Борисово, ныне Курганской области. В Красной армии с 1918 г. В 1919 г. окончил военно-агитаторские курсы в Петрограде. В 1929 г. – Курсы усовершенствования высшего начсостава. В 1931 г. – Военную школу. В 1933 г. заочно Военную академию им. М.В. Фрунзе. Участвовал в Гражданской войне. Воевал в составе 1-го Крестьянского коммунистического стрелкового полка «Красные орлы». Инструктор политотдела 51-й стрелковой дивизии. Командир стрелкового полка, стрелковой дивизии. В 1937 г. командир 45-го механизированного корпуса Киевского военного округа. Командовал группой войск этого же округа. В походе 1939 г. в Западную Украину командовал 6-й армией. С июля 1940 г. заместитель начальника Генерального штаба – начальник Главного разведуправления. В начале войны возглавлял советскую военную миссию в Англии и США, вел переговоры о военных поставках для Красной армии и военной промышленности. В октябре 1941 г. вступил в командование 10-й армией. В ходе контрнаступления под Москвой армия прошла с боями около 400 км, освободила огромную территорию, сотни населенных пунктов и городов, нанесла противнику большой урон, захватила богатые трофеи. С февраля 1942 г. командовал 4-й ударной армией. С апреля 1942 г. – войсками Брянского, а с июня 1942 г. – Воронежского фронтов. В августе – октябре того же 1942 г. командовал 1-й гвардейской армией. Затем – заместитель командующего войсками Воронежского фронта. С апреля 1943 г. – заместитель наркома обороны СССР по кадрам, с мая того же года – начальник Главного управления кадров. С октября 1944 г. одновременно – уполномоченный СНК СССР по делам репатриации граждан СССР. В 1950–1956 гг. командовал отдельной механизированной армией. В 1956–1958 гг. – начальник Военной академии бронетанковых войск. В 1958–1962 гг. – начальник Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота. С мая 1962 г. – генеральный инспектор Группы генеральных инспекторов МО СССР. Награжден четырьмя орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, четырьмя орденами Красного Знамени, орденом Суворова 1-й степени, орденом Кутузова 1-й степени, двумя орденами Красной Звезды.

Некоторые военные историки возлагают вину на Голикова за то, что, будучи начальником Главного разведывательного управления, в угоду Сталину, не желавшему верить в нападение Германии на СССР, он скрывал тревожную информацию. Говорят, на доклад к Сталину Голиков ходил с двумя папками. Если настроение у вождя было не очень пасмурное, в дело шли документы из папки, где лежала более или менее правдивая информация. Если же секретари предупреждали о мрачном настроении Хозяина, выкладывал документы из «благополучной» папки. По свидетельствам сотрудников ГРУ – «крайний дилетант в разведке».

Когда Сталин расправлялся с виновниками катастрофы 1941 года, под стебло попал и Голиков, как начальник армейской разведки, которая проморгала начало войны. Голиков был отправлен на фронт. Но и на фронте себя ничем особенным не проявил. К разведке его больше не подпускали. Однако в тайнах партийных отношений был искушен, владел секретами движения вверх по партийной линии. В конце концов дослужился до маршала.

В 60-х годах прошлого века всплыла на поверхность папка с рассекреченными сенсационными документами: донесениями разведчика Рихарда Зорге, на которых стояли пометки тогдашнего начальника ГРУ. Говорят, Голиков и на сей раз не растерялся: когда ему предъявили эту папку, он, будучи Маршалом Советского Союза и заместителем министра обороны СССР, принялся инсценировать умственное расстройство…

Впрочем, есть и другие исследования, которые свидетельствуют в пользу Голикова. Понимая, что Сталин не терпит суровой правды о том, что Германия готовит нападение на СССР, начальник ГРУ все же под разными предлогами подсовывал ему сведения о передислокации дивизий вермахта к границам СССР.

Взаимоотношения с Г.К. Жуковым у Голикова были традиционно плохими. Еще в 30-х годах из Белорусского военного округа Голиков писал на Жукова доносы, намекая на его политическую неблагонадежность. Жуков презирал Голикова как бездарного генерала. Голиков впоследствии отомстит ему на заседании Высшего Военного совета в 1946 году, когда Сталин начнет череду расправ над Маршалом Победы, испугавшись его власти в войсках и популярности в народе. Голиков снова выступит с обвинениями в неблагонадежности Г.К. Жукова.

Гудериан: «13 декабря 2-я армия продолжала отход. При этих обстоятельствах 2-я танковая армия не была в состоянии удержаться на рубеже Сталиногорск, р. Шат, р. Упа, тем более что 112-я пехотная дивизия не имела достаточно сил для того, чтобы оказать дальнейшее сопротивление и задержать наступление свежих сил противника. Войска вынуждены были отходить за линию р. Плава. Действовавшие левее нас 4-я армия и, прежде всего, 4-я и 3-я танковые группы также не смогли удержать свои позиции.

14 декабря я прибыл в Рославль, где встретился с главнокомандующим Сухопутными войсками фельдмаршалом фон Браучем».

На совещании в Рославле командующие армиями пришли к выводу: «Постепенный отвод войск группы армий к заранее очерченным на карте тыловым позициям неизбежен» (фельдмаршал фон Бок).

А через два дня фон Бок записал в своем дневнике: «Состоялся трудный разговор с Гудерианом о разрыве в линии фронта на западе от Тулы. Он отказывается обсуждать какую-либо возможность закрытия этого разрыва с юга. При всем том я передал в его распоряжение остатки 137-й дивизии из 4-й армии и еще раз подчеркнул необходимость посылки каких-либо подразделений, пусть даже слабых, на санях или еще каким-либо способом в направлении Одоева. Последний батальон дивизии сил безопасности, которая была передана 2-й армии, был возвращен с полпути и переподчинен танковой армии с условием задействовать его для блокирования переправ через Оку в районе Лихвина».

В образовавшуюся брешь Жуков тем временем нацеливал подвижную группу 50-й армии. Группа должна была совершить девяностокилометровый марш и захватить город Калугу.

10-я между тем развивала удар в своем направлении, тесня правый фланг и центр 2-й танковой армии.

Постепенно дивизии рассредоточились на восьмидесятикилометровом фронте и фактически выполняли каждая свою задачу. Штурмовали опорные пункты, значительно удаленные друг от друга. Порой штаб армии не имел связи с этими дивизиями, а следовательно, не знал положение дел и не влиял на ход событий. При этом некоторые дивизии, к примеру 330-я, имели довольно энергичное продвижение вперед – до девяти километров в сутки. А дивизии левого крыла топтались перед арьергардами противника, замедляли общее наступление. Противник, пользуясь этим, выскальзывал буквально из-под носа у Голикова и Болдина.

Жуков нервничал.

17 декабря Голиков, чтобы ускорить удар и выполнить директиву штаба фронта, объединил три кавалерийские дивизии, которые до этого действовали разрозненно, каждая на своем направлении, в одну группу. Группа начала действовать на левом крыле армии, на стыке с 61-й армией. Возглавил ее генерал Мишулин[13]. Голиков приказал Мишулину наступать на Плавск. Но и это наступление шло медленно. Кавгруппа в качестве мобильного соединения надежд не оправдала. Она продвигалась медленнее стрелковых частей.

Видимо, в эти подмосковные дни Жуков окончательно убедится в неспособности генерала Голикова командовать войсками.

19 декабря 323-я стрелковая дивизия полковника И.А. Гарцева[14] с боем овладела Плавском и продолжила марш в северо-западном направлении. Одновременно кавалерийская группа генерала Мишулина пыталась окружить противника в районе Теплое (юго-восточнее Плавска 10 км), но была отбита, понесла потери, темп движения и инициативу упустила. Вскоре ее расформировали, а 75-ю и 57-ю кавдивизии передали 1-му гвардейскому кавалерийскому корпусу.

В ходе контрнаступления под Москвой, когда в дело вводились крупные соединения для действия в составе армий и фронтов, стало очевидным, что ликвидация корпусов была ошибкой. Самые дальновидные и смелые из командиров первого эшелона начали писать в вышестоящие штабы о необходимости возвращения в войска корпусного звена. Его явно не хватало, цепь управления войсками рвалась в звене между штабом армии и дивизией. Спонтанно, по необходимости, создавались подвижные армейские группы, группы генерала Попова, генерала Мишулина, генерала Терешкова… Суть их сводилась к одному – штабу армии нужна боевая тактическая единица, маневренная и подвижная, мощная, с артиллерийским и танковым усилением, которая на том или ином участке фронта могла бы решать самостоятельные задачи, непосильные для обычной стрелковой дивизии.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Корпуса входили в состав общевойсковых армий. Иногда имели непосредственно фронтовое подчинение. В начале войны стрелковый корпус состоял из двух-трех стрелковых дивизий, одного корпусного артполка, отдельного зенитного артдивизиона, отдельного батальона связи, других частей и подразделений. По штату в корпусе насчитывалось около 50 тысяч человек, 516 орудий различных калибров, в том числе 162 противотанковых. Минометные подразделения имели 450 минометов. К концу 1941 г. в войсках из 62 корпусов осталось только шесть. В 1942 г. корпусные управления начали восстанавливаться вновь. К концу 1943 г. в Красной армии насчитывалось более 160 корпусов. Стрелковый корпус нового, восстановленного образца имел следующий состав: три стрелковые дивизии, в каждой из которых – артполк, батальоны связи и инженерных войск и другие части. Гвардейские корпуса формировались по усиленному штату и вместо артполков могли иметь артбригаду. Корпус насчитывал 27 стрелковых батальонов, 300–400 станковых пулеметов, 300–400 орудий, 450–500 минометов. Во время наступления в операциях 1944–1945 гг. корпус обычно усиливался танковыми частями и артиллерией. Получал полосу действий шириной до 25 км, прорвал ее на всю тактическую глубину. 40 корпусов за годы войны были пре образованы в гвардейские – за умелые действия и боевые заслуги личного состава и их штабов и управлений. После войны в 1950-х гг. корпуса расформированы.

В немецкой армии формирования подобного типа назывались армейскими корпусами. Они были более многочисленны, имели гораздо больше вооружения и техники, примерно равнялись нашим общевойсковым армиям.

Моторизованные корпуса оснащались еще мощнее.

К примеру, 24-й моторизованный корпус генерала танковых войск фон Швеппенбурга, действовавший в районе Венёвского мешка, имел в своем составе три дивизии: 3-ю танковую, 4-ю танковую и 10-ю моторизованную. В корпус также входила 1-я кавалерийская дивизия. 47-й моторизованный корпус, которых находился там же, имел тоже три дивизии: 17-ю и 18-ю танковые и 29-ю моторизованную. Командовал корпусом генерал танковых войск Иоахим Лемельзен. О действиях его дивизий рассказано в моей предыдущей книге серии «Забытые армии. Забытые командармы»

«Остановить Гудериана» (М.: Центрполиграф, 2013).

Что такое немецкая моторизованная дивизия?

Штат обычной моторизованной дивизии вермахта таков: 16 445 человек личного состава, 54 танка, 14 самоходных штурмовых орудий, 30 бронеавтомобилей или бронетранспортеров, 12 пушек 150-мм, 36 гаубиц 105-мм, 24 пушки 75-мм, 42 противотанковые пушки 50-мм (37-мм), 42 зенитных орудия, 140 минометов различного калибра, 375 ручных и 130 тяжелых пулеметов, 3052 автомобиля и 1323 мотоцикла.

А теперь представьте себе, мой дорогой читатель, 10-ю моторизованную дивизию генерал-лейтенанта фон Лепера, которая сдерживала атаки дивизий советской 10-й армии. Она действовала энергично и концентрированно, нанося контрудары там, где Голиков начинал прорыв. Кстати, потом, зимой 1942-го, она будет обороняться на линии Варшавского шоссе на стыке 10-й и 50-й армий. Именно 1-я дивизия на долгие месяцы станет основным соперником 10-й армии Западного фронта.

И тем не менее напор наших войск оказался настолько мощным, что Гудериан не смог сдерживать его и допустил на некоторых участках беспорядочный отход. Между Калугой и Белёвом образовалась брешь. В нее Жуков тут же начал заталкивать войска, которые были у него под рукой.

В этот поток сил, которые должны были форсированным маршем двигаться в Калуге и Сухиничам, а затем к Вязьме, были втянуты 1-й гвардейский кавкорпус генерала Белова и 10-я армия генерала Голикова.

Историк Пауль Карель: «В процессе отхода 2-я танковая армия и 4-я армия утратили связь между собой, так что на линии фронта между Калугой и Белёвом образовалась брешь шириной от 30 до 40 километров. Советское Верховное Главнокомандование воспользовалось представившейся возможностью и бросило в образовавшуюся широченную дыру 1-й гвардейский кавалерийский корпус. Кавалерийские полки генерала Белова при поддержке боевых частей на лыжах и мотосанях устремились в западном направлении к Сухиничам и в северо-западном к Юхнову. Ситуация грозила обернуться трагедией.

Брешь во фронте стала ночным кошмаром, круглосуточно терзавшим германское Верховное командование. С того момента возникла опасность охвата и окружения южного фланга 4-й армии. Если бы русским удалось прорваться через Калугу к Вязьме на Московское шоссе, они получили бы возможность ударить в тыл 4-й армии и отрезать ее. Один удар с севера – и крышка огромного котла была бы захлопнута.

Становилось очевидным, что к этому советское командование и стремилось. Сама обстановка диктовала проведение этой смелой стратегической операции. Предчувствие катастрофы, пока еще отдаленной, повисло над изрядно потрепанными частями группы армий «Центр»[15].

А сколько напрасных упреков сейчас слышится в адрес Сталина и Жукова по поводу вяземской авантюры 1942 года. Мол, погнал армии левого крыла и Западную группировку 33-й на верную гибель. И так умно и убедительно рассуждают. Признаться, и я тоже когда-то, когда еще не были опубликованы многие ныне известные документы, размышлял примерно так же.

Если бы операция закончилась захватом Вязьмы и окружением 4-й полевой и частей 9-й армии с последующим их удушением в котле, то теперь бы пришлось против Жукова и Сталина искать другие поводы для обвинения в бездарности и жестокости. А тогда, зимой 1941/42 года, операция по охвату крупных сил противника под Вязьмой казалось отчетливой реальностью.

Пауль Карель: «Советское Верховное Главнокомандование приступило к реализации своего плана. 4-я армия Клюге, действовавшая в центре группы армий «Центр», изначально подвергалась только отдельным атакам, с помощью которых русские связывали немецкие части боями. Так Советы пытались помешать Клюге перебрасывать войска на фланги группы армий или отвести эту армию, высвободив и задействовав столь крупное объединение против советских войск, наступавших на севере и юге. Клюге должен был оставаться скованным на центральном участке до тех пор, пока два охватных клина, сформированные северными и южными армиями русских, не разгромили бы фланги немецкого фронта.

Точно таким же образом генерал-фельдмаршал фон Бок поступал с советскими войсками под Белостоком и Минском, Гот – под Смоленском, Рунштедт – под Киевом, Гудериан – под Брянском, а сам Клюге – под Вязьмой, где немцы блестящим образом провели окружение сил противника. Так что же, теперь настал черед Жукова побеждать под Вязьмой?»

К Минскому шоссе прорвались войска генерала Конева, который в то время командовал Калининским фронтом. Но вскоре их отбили. В окружение угодили и два корпуса – кавалерийский и воздушно-десантный – и Западная группировка 33-й армии. То, что замышляла Ставка (отнюдь не Жуков, немецкий историк здесь не совсем точен), армии Западного фронта выполнить не смогли. И Жуков не смог.

Немцы тем временем сумели преодолеть один из кризисов – кризис власти. В «отпуск по болезни» был отправлен фон Бок. Его сменил фельдмаршал фон Клюге. Командующим 4-й армией стал генерал Хейнрици[16]. Перестановка в руководстве войсками, надо признать, имела самые положительные последствия для армий, которые отходили на запасные позиции и занимали оборону на новых рубежах. Они начали энергично готовить свои войска к боям, вернули им уверенность в том, с чем вермахт пришел в Россию: германский солдат – лучший солдат в мире, и этого солдата нужно просто убедить, что полоса неудач позади, что теперь нужно стоять на своих позициях.

Немецкий историк Клаус Рейнхард в книге «Поворот под Москвой» писал: «После совещания с командирами корпусов Гудериан 17 декабря доложил, что, поскольку в дивизиях насчитывается чуть более одной трети боевого состава, невозможно удержать рубеж перед реками Ока и Зуша. Поэтому Гудериан намеревался отвести свои соединения за эти реки и закрепиться на выгодном для обороны рубеже и там ждать подкреплений. Но этот отход противоречил приказу Гитлера держаться.

Однако Гитлеру все еще представлялся такой немецкий солдат, который, как в начале русского похода, готов был сражаться и жертвовать собой, то есть такой солдат, которого в середине декабря можно было встретить все реже и реже.

После совещания с командующими армиями и танковыми группами командование группы армий 19 декабря констатировало: «Неудачи можно объяснить следующими причинами: до предела снизившимся уровнем физического и морального состояния войск, боязнью солдат попасть к русским в плен, сильно сократившимся боевым составом соединений, недостатком горючего, напряженным положением со снабжением и плохим состоянием конского состава. Сюда же примешивается чувство беззащитности перед тяжелыми русскими танками… Благодаря этому русским удается, вводя в бой на удивление громадные массы людей и неся подчас чрезвычайно большие потери, просочиться через наши слабо прикрытые позиции. Русские прорываются в образовавшиеся вследствие растянутости фронта дивизий бреши, наносят кавалерийскими и мотосоединениями удары в тыл и во фланги наших малочисленных и потрепанных войск и сеют панику. Наступательный дух русских невысок, так что можно было бы отражать атаки противника и вести активную оборону, если бы в наших войсках был нормальный боевой дух и была бы возможность направить им небольшие подкрепления».

Выводы довольно точные. Хотя и неприятные для нас. К примеру, о невысоком наступательном духе русских… В это время армии наступали и войска были охвачены единым порывам наступления. Настроение в войсках царило такое, что завтра немцы будут изгнаны за пределы СССР, а там – дорога на Берлин, и – конец войне. Но факты свидетельствуют о том, что даже во время наступления многие красноармейцы сдавались при первой же опасности. Командиры рот и батальонов докладывали о большом количестве пропавших без вести, в то время когда эти роты и батальоны постоянно атаковали. Это – война. Таковы факты. И не следует их накрывать политикой и соображениями целесообразности: мол, эти факты могут неправильно повлиять на воспитание нынешней молодежи в духе патриотизма и проч. Молодежь в правде разберется сама. И не надо утаивать от нее эту правду.

Наступательный бой – жестокий бой, и не у каждого выдерживали нервы. Слава погибшим. Их нужно чтить как святых. Чем больше цена Победы, тем она, Победа, для народа дороже.

Заглянул недавно в социальную сеть, в молодежную тусовку. Они друг друга спрашивают, какой у них самый любимый праздник. Больше двух третей называли День Победы. Остальные – Новый год и свои дни рождения. Стоит задуматься.

Гудериан продолжал благоразумно отводить свои дивизии, так как прекрасно понимал: если он попытается остановиться где-то в тульских полях или под Калугой, просуществуют они, прославленные под Смоленском и Киевом, Брянском и Карачевом, недолго. Русские разобьют их своими бесконечными атаками, истребят на неприкрытых и неукрепленных рубежах.

20 декабря Гудериан вылетел в ставку Гитлера в Растенбург в Восточной Пруссии и имел с фюрером пятичасовую беседу. Гитлер не поверил Гудериану, который пытался убедить его в том, что положение на Восточном фронте близко к катастрофе.

– Вы видите события со слишком близких дистанций, – сказал он командующему 2-й танковой армией. – Вам бы следовало отойти немного подальше. Поверьте мне, издали можно лучше судить о вещах.

Гитлер настаивал на том, что русские бросают в бой последние резервы, что эти резервные дивизии и бригады плохо обучены и слабо вооружены и что их напор разобьется о стену немецкой обороны на рубежах, достигнутых к 19 декабря.

Через неделю Гудериан был снят с должности, отозван в Берлин, а его армия передана генерал-полковнику Рудольфу Шмидту.

Но у него была целая неделя. Вернувшись в Россию, на Оку, он, вопреки приказу Гитлера, продолжил отвод своих войск. Обстоятельства не оставляли 2-й танковой армии других вариантов: отступать или умереть. Гудериан выбрал первое.

Клаус Рейнхардт: «Группе Гудериана повезло, что русское командование осуществило прорыв в северо-западном направлении на Калугу, а не на Орел, так как этот город в это время почти не был подготовлен к обороне. Взятие Орла Красной армией означало бы безусловный разгром армий Гудериана».

Когда в тихом Растенбурге Гудериан докладывал Гитлеру о том, как тяжело его солдатам окапываться в промерзшей на метр русской земле, а Гитлер убеждал своего «быстроходного Гейнца» держаться и еще раз держаться, на верхней Оке события действительно смещались в сторону катастрофы для немцев. Подвижная группа генерала Попова (50-я армия) форсированным маршем неслась к Калуге. Кавалеристы Белова захватили Козельск и направили своих коней на Юхнов. Под Тарусой наметился глубокий прорыв на фронте 4-й полевой армии, что создало угрозу ее тылам. 10-я армия охватывает Белёв…

Зенитка вела огонь почти непрерывно. Но ее уже засекли наши артиллеристы. Несколько снарядов легли рядом с домом, откуда она непрерывно стреляла короткими очередями. «Сорокапятки» начали ее нащупывать прицельным огнем.

Загорелся дом. Стало видно, как взводы уже пешком, без лыж, перемещались от сарая к сараю, от стогов к поленницам, охватывая западную окраину деревни полукольцом.

Гарнизон, защищавший деревню, должно быть, уже прекрасно понял свое положение. Но зенитка продолжала вести огонь, серия за серией трассирующих снарядов уходили в поле, где копошился батальон, то поднимаясь в атаку, то снова растворяясь в снегу. Не умолкали и пулеметы.

Лыжники старшего лейтенанта Чернокутова продвигались к центру деревни. Иногда вспыхивали короткие схватки. В ход шли гранаты и приклады.

– Спроси его, где местные? Где народ? Куда они дели местных жителей? – Ротный кивнул на пленного, которого бойцы вели с собой.

Лейтенант Поярков спросил по-немецки:

– Почему не видно жителей деревни?

– Они эвакуированы. Туда, на запад, – пояснил пленный. – Приказано было всех отселить в соседнюю тыловую деревню.

Ротный выслушал и сказал:

– Если найдем хотя бы одного убитого жителя деревни, он и все, кто еще сопротивляется, будут повешены у дороги за ноги вниз головой. Переведи.

Поярков перевел слова старшего лейтенанта Чернокутова с трудом. Немец опустил голову и ничего не ответил.

– Спроси его, почему его товарищи продолжают бессмысленное сопротивление? Неужели они не понимают, что обречены? – Чернокутов нервничал. Рота несла потери.

– Он говорит, что сдаваться никто не намерен. И что он тоже сдаваться не хотел.

– Почему?

– Потому что им сказали, что русские не берут пленных, а сразу отрезают пленным головы и всячески глумятся.

– Глумятся… Пусть молит бога, чтобы мы не нашли здесь никого из наших.

– Он спрашивает, – сказал Поярков, – что мы намерены сделать с ним. Что ему сказать?

– Ничего. Пока ничего.

Зенитка наконец замолчала.

Один из дотов забросали гранатами. Другой подожгли огнеметом. Третий все еще продолжал вести огонь.

Дом, превращенный немцами в долговременную огневую точку, стоял на отшибе. Похоже, это была школа. Или колхозное правление. Строение большое, добротное, без палисадника и огорода. Из него стреляли сразу три пулемета. Имея круговую оборону с хорошо простреливаемыми участками по всему периметру, немцы могли в нем обороняться долго.

Когда лыжники соединились с батальоном, начали совещаться, что делать дальше. Колонна, которая и без того ночь простояла перед деревней, двигаться вперед по-прежнему не могла.

– А ну-ка, Чернокутов, давай твоего немчика, – сказал комбат. – Пусть он идет к ним и обрисует их положение.

Если сейчас же прекратят огонь и вылезут – жизнь гарантируем. В противном случае будут повешены вон на той перекладине у дороги. – И комбат кивнул на бревенчатые ворота напротив дота.

Немец ушел. Прошло пять минут, десять, пятнадцать…

– Твою-раствою! Так ее и разэтак! – бушевал комбат.

Было видно, как по полю со стороны леса, объезжая сгрудившиеся подводы, пробирался трофейный серый «опель» командира дивизии. Все сразу поняли, что сейчас будет, когда генерал появится здесь.

– Живо сюда артиллеристов! – закричал комбат.

Орудия установили за кладушками дров на дистанции не больше ста шагов. Тут же повели огонь. Снаряды рвались вразброс, как попало. Пулеметы продолжали полыхать в черных амбразурах. Они казались неуязвимыми, обладающими дьявольской, бессмертной силой.

Комбат кинулся к артиллеристам. Пренебрегая осторожностью, он выскочил в проулок и побежал к орудию, стрелявшему из сада через полуразрушенную дровяную скирду. Пули начали взбивать вокруг него снежные фонтанчики. Он вначале замедлил бег, а потом сунулся в снег головой и затих. Чуть погодя приподнял голову и пополз к орудию.

Старший лейтенант Чернокутов тем временем сидел на корточках возле второго орудия и после каждого выстрела выглядывал поверх щита.

– Ну что ты, земляк, так мажешь! – скрипел он зубами, наблюдая, как очередной снаряд раскидывает снег с недолетом или врубается в бревенчатую стену рядом с окномбойницей. – Ты ему в стену не стучись – не достучишься. Там метровый слой земли, двойной сруб.

– В окно могу только бронебойным. – И сержант-наводчик указал заряжающему на плоский зарядный ящик, лежавший в снегу у станины.

Первая же бронебойная трасса ударила в угол окна, и пулемет сразу замолчал.

– Ну вот, голуба моя. Давай теперь немного левее и пониже.

Сержант-наводчик крякнул и прилип лбом к резиновому колечку прицела. Фосфоресцирующая трасса скользнула в узкое окно бойницы. Сруб вздрогнул.

– Хорошо, земляк. А теперь затихни. Теперь наше дело.

Разведчики лейтенанта Пояркова уже ползли к доту, подтащили ящики со взрывчаткой, стали просовывать их в амбразуры.

Спустя несколько минут все было закончено. Левый угол дота разворотило двойным взрывом. Вверх торчали обрубки расщепленных бревен. В проломе дымилось какое-то тряпье, очень похожее на человеческое.

Лейтенант Поярков сидел на крыльце, смотрел, как мимо идет санный обоз, и думал о своих убитых. Иногда подкатывал приступ кашля. Теперь он не сдерживался.

Подошел ротный, посмотрел на него и ничего не сказал. Закурил. Спросил:

– Сколько ребят?

– Четверо, – ответил Поярков.

– Много, – поморщился. – Надо всех похоронить.

– Уже распорядился. Могилу копают на краю деревни, откуда входили.

– Правильно.

– Только долго тут не задерживайтесь.

– Догоним.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 0.699. Запросов К БД/Cache: 3 / 1