Глав: 16 | Статей: 30
Оглавление
Это был стремительный и кровавый марш из юго-восточного Подмосковья через районы Тульской и Калужской областей до Смоленщины. Месяц упорных и яростных атак в ходе московского контрнаступления, а затем – почти два года позиционных боев в районе Кирова и Варшавского шоссе. И – новый рывок на северном фасе Курской дуги. Именно солдатам 10-й армии довелось брать знаменитую Безымянную высоту, ту самую, «у незнакомого поселка», о которой вскоре после войны сложат песню.

В книге известного историка и писателя, лауреата литературных премий «Сталинград» и «Прохоровское поле» Сергея Михеенкова на основе документов и свидетельств фронтовиков повествуется об этом трудном походе. Отдельной темой проходят события, связанные с секретными операциями ГРУ в так называемом «кировском коридоре», по которому наши разведывательно-диверсионные отряды и группы проникали в глубокий тыл немецких войск в районах Вязьмы, Спас-Деменска, Брянска и Рославля. Другая тема – судьба 11-го отдельного штрафного батальона в боях между Кировом и Рославлем.

Рассекреченные архивы и откровения участников тех событий легли в основу многих глав этой книги.
Сергей Михеенковi / Олег Власовi / Литагент «Центрполиграф»i

Глава 8 «Кировский коридор»

Глава 8 «Кировский коридор»

«Выходи! А то всех твоих постреляем!..»

Колхозы и «новый порядок». Клетнянский и Раменный леса. Полицейские роты. Из кого они формировались и где дислоцировались. Рославльский концлагерь. «Если бы немцы не зверствовали…» Крукот и коса. Мокровский партизанский отряд. Взятие райцентра Мокрое. Шукалет из Голодаевки

Я родился и вырос в этих местах. Моя родная деревня Воронцово, которую летом 1943-го нанесут на полевые карты офицеры 10-й армии как пункт направления основного удара, лежит в сорока километрах от Кирова. Если идти по прямой, лесными непроезжими дорогами, то совсем недалеко. Впрочем, раньше дороги были проезжими. Из Воронцова и окрестных Полянки, Трусоки, Серговки, Мужикова, Липовки и других деревень ездили в Киров на базар. Через лес. Сейчас те дороги заросли.

По рассказам стариков знаю, какой для жителей деревень нашей местности была немецкая оккупация.

Народ не пылал особой любовью к колхозам. Хотя некоторые колхозы до войны были крепкими и людям в них жилось и работалось хорошо. Ели досыта, работали много, отдыхать тоже умели. Когда пришли немцы, радости не было, но все же мысль была и такая: ну, мол, теперь конец колхозам, заживем свободно.

Зажили…

Киров, районные городки вроде Мосальска, Мещовска и Сухиничей, а также окрестные деревни были освобождены, и весну 1942-го встретили уже в колхозной борозде. Эта борозда хоть и была общественной, общегосударственной, но и семьи худо-бедно кормила, детей поднимала.

Хуже было тем, кто пока еще оставался по ту сторону фронта. А фронт здесь, на рубежах, достигнутых к концу января, остановился надолго. До лета – осени 1943 года, когда южнее вспыхнет и прогнется вначале в одну сторону, потом в другую Орловско-Курская дуга, придет все в движение и здесь, на северном ее фасе.

Зимой – весной 1942-го, когда группа армий «Центр» лихорадочно латала дыры в своем фронте после отхода от Москвы, когда немцам пришлось напрягать огромные усилия и тратить последние ресурсы на ликвидацию прорыва в районе Вязьмы, им было не до Кирова. Немцы прекрасно понимали, что 10-я армия дальше не пойдет. Иначе будет отсечена, как были отсечены 33-я армия Западного фронта и 39-я Калининского. Возможно, по этой причине крупных войсковых подразделений немцы на этом участке не держали. Горячо было правее, в районе Брянска, и левее, в районе Юхнова. Противник не оставлял намерений ударить из этих двух выступов, с юга и с севера, по сходящимся направлениям и отсечь, окружить в районе Варшавского шоссе, Мосальска и Мещовска нашу группировку – 10-ю, 50-ю и части 49-й армии. Тогда Ржевский выступ еще опаснее вытянулся бы на юг, навис над Калугой и Тулой. Немцы, оглядываясь в сторону Москвы, не оставляли надежду все начать сначала.

В этих непростых для обеих сторон обстоятельствах в районе Кирова образовался своего рода коридор – пространство в несколько десятков километров шириной, занятое редкими и немногочисленными немецкими гарнизонами, частями полиции. В местной историографии оно получило более определенное название – «кировский коридор». По «кировскому коридору» можно было свободно пройти в сторону Рославля, железнодорожной станции Бетлица, райцентра Мокрое, Ельни и Вязьмы, а также на Бытошь, Жуковку, Клетню и Рогнедино. Лесной массив, начинавшийся сразу к западу от Кирова, постепенно переходил в брянские леса.

Брянский лес – название собирательное. Густые дебри, пущи и боры, болотистые займища, заросшие густым ольховником и осинником, посадки ели и сосны на десятки и сотни гектаров. У каждого леса свое название – Феликсовское лесничество, Раменный лес, Клетнянские леса, Потоловский лес, Мухинские леса, Добужский лес, Годылёвское болото, Бездонь, Шиловский лес, Хачинский лес, Бурсова гора и дальше к Екимовичам – Присмарский лес, Тризновский, Кохановский.

И среди этих лесов и урочищ – деревни, деревни, деревни… Сотни, тысячи деревень, в которых жили трудолюбивые и покорные любой власти люди.

Местность в треугольнике Брянск – Рославль – Юхнов была занята войсками группы армий «Центр» в первых числах октября 1941 года сразу после начала операции «Тайфун» – «решающего похода» немцев на Москву. Что такое «новый порядок», люди уже поняли. Успели почувствовать и тяжесть немецкого сапога и сапога своего соотечественника, холуя-полицая, соблазнившегося возможностью получить частичку власти, как тогда говорили, под немцем.

Известно, что полицейские формирования числом до роты квартировали и несли службу в каждом районном центре. В «кировском коридоре» и его окрестностях – в Спас-Деменске, Рогнедине, Жуковке, Бытоши, Екимовичах, Сеще. В таких городах, как Вязьма, Рославль, Ельня, полицейских частей было значительно больше. Полиция поддерживала общественный порядок, охраняла важные гражданские и военные объекты, мосты, железную дорогу, железнодорожные стрелки, склады, выполняли функции карательных отрядов, участвовали в антипартизанских акциях, облавах, оцеплениях с целью насильной отправки молодежи на принудительные работы в Германию.

Доподлинно известно, что полицейские роты стояли на хуторе Новосельском, в деревне Шиловке, в Белокопытовском монастыре близ села Жерелёва. Все эти населенные пункты находились приблизительно в 40–60 километрах западнее Кирова.

Вот какой документ удалось обнаружить в подольском архиве Министерства обороны РФ:

«1 января 1942 г.

Совершенно секретно.

Начальнику штаба 10 армии.

Начальнику разведки 10 армии.

В районе деревень Мокрая, Шиловка, Хумы[28], Высокая располагается немецкий полк (пехотный), состав которого на 75 % украинцы, прошедшие подготовку и принявшие присягу врага.

Полк одет в обмундирование Красной армии, за исключением шинелей и винтовок»[29].

В деревне Шилово за Варшавским шоссе близ Вязьмы была расквартирована «казачья сотня» под командованием некоего Щербакова.

В Волконщине близ Рославля стоял крупный полицейский гарнизон числом до роты. Нес охрану железной дороги и выполнял антипартизанские функции.

В селе Великополье действовал «иностранный легион». Численность – 172 человека. Командовал «легионом» некий Черняй. Там же в Великополье действовала школа полиции. Почему «легион» назывался «иностранным», выяснить не удалось. Видимо, название ему дали немцы, для которых местные полицаи были конечно же иностранцами.

Большой отряд в Старой Александровке под Рославлем.

Весной немцы начали создавать карательные отряды. Личный состав, в том числе и командиров, набирали из числа перебежчиков, пленных красноармейцев и местных жителей.

В Рославле в августе 1941 года немцы устроили концентрационный лагерь для советских военнопленных. Лагерь значительно пополнился после осенней катастрофы наших фронтов. Количество военнопленных в нем доходило до 100 тысяч человек. Условия содержания – чудовищные. Голод, холод, болезни, бесчеловечное обращение лагерной охраны. Все это делало рославльский пересыльный дулаг № 130 бездонным источником для вербовки нужных людей и в полицию, и в самоохрану, и в карательные отряды.

Один из узников дулага № 130 вспоминал: «По мере нашего отступления на восток, как правило, пропадали бесследно солдаты из тех областей, через которые мы отступали. Сначала ими оказались могилевцы, за ними последовали смоленцы, потом очередь дошла и до калужцев. Никакого патриотического подъема не было и в помине. Этот подъем был только на страницах советских газет, на полковых и ротных митингах.

Недалеко от Луги[30] мы с трудом выменяли у крестьянина на мой плащ немного перловой крупы, и, когда мы ее с жадностью уплетали, он, посмотрев на мое офицерское обмундирование, заметил: «Вы бы лучше сбросили с себя эту сбрую, сдались в плен и кончили эту канитель». Это было сказано проще, и крепкие непечатные слова очень метко подходили к месту. Ни нотки сожаления, ни тревоги, что немцы подходят к Москве, в его словах не было».

Автор этих воспоминаний вышел из дулага № 130 – в ряды РОА. У него, разумеется, особая позиция, и его мемуары написаны в оправдание той жизни, которую прожил он. Но мы постараемся, избавившись от чувства брезгливости, осмотреть, выслушать и понять всех и всё, что сможем.

Как рассказывали местные жители, немцев в действительности встретили со страхом и любопытством. Страх вскоре прошел. Потому что по дорогам шли войска воюющие, фронтовики. Их неплохо снабжали. Советская власть ушла. И у людей, помнивших единоличную жизнь, появилась какая-то надежда на то, что теперь-то никто их труд не будет присваивать задешево и подчистую ссыпать «в закрома родины». Но надежды вскоре погасли.

Проехали танки и артиллерийские обозы, прошла пехота. А за ними пришла совсем другая пехота – тыловая. А также жандармерия, полицейские части, гестапо.

Полицейские части – это подразделения охраны тыла. Подчинялись непосредственно управлению СС и лично рейхсфюреру СС и шефу германской полиции. В германской армии было 17 охранных дивизий. В основном они воевали на Восточном фронте. До 1943 года ненемцев в эти дивизии на службу не принимали.

Вспомогательная полиция («шу?ма») создавалась уже из местных кадров. И функции у нее были несколько другие.

И вот тут началось. Грабежи. Издевательства. Насилие. Вдобавок ко всему начали входить во власть новые местные руководители – бургомистры и их чиновники, полицейские начальники. И каждому надо было на обед курочку, гуся, а к Покрову и поросеночка зарезать…

Полицаи входили во власть по-разному. Некоторые рассчитывали: ну и взял винтовку, повязку нацепил, и буду этот мост охранять, как сторож, зато паек дают, дети не голодные… Кому-то из них и впрямь повезло: отдежурили у моста, пришла Красная армия, призвали через полевой военкомат и, как человека, запятнавшего себя службой на германскую армию, зачислили в штрафную роту и послали в бой; в бою «кровью смыл позор», дальше воевал в обычной части, получил медаль, а то и орден, и героем вернулся с Победой к своей семье.

Вторым не повезло. Поставили в расстрельную команду, расстреливать партизан или своих же односельчан. Не нажмешь на спуск – самого к березке поставят. Нажал – и началась для тебя другая жизнь…

Третьи были совсем иной породы. Они шли в полицию сознательно, с желанием. Служили с рвением. Это и была новая власть. В некоторых районах и волостях она состоялась. Укрепилась. Действовала. В других только-только устраивалась.

И новая власть, которую осуществляли и немцы, и (с трудом пишу это словосочетание) наши соотечественники, почувствовав волю, не удержались от многих соблазнов, которые, надо заметить, всегда ходят рядом с властью.

Почти везде местные жители, пережившие оккупацию, в один голос свидетельствовали о грабежах или поборах (как разновидности грабежа). О насилиях над местными жителями. Казнях без суда и следствия. Спонтанных убийствах людей, заподозренных в связях с партизанами или в воровстве имущества, принадлежащего германской армии.

Особая каста людей, выдвинувшихся в этот период, так скажем, из народной массы, – это те, кого мы причислили к третьим.

Об одном из них, дорогой читатель, смотрите в Приложениях – рассказ бывшей жительницы поселка Луначарский Кировского района Н.В. Фроловой.

О другом мне рассказали в Рославле.

В деревне Афанасовке под Рославлем жил некий Куркот. Полное и настоящее имя этого человека никто уже и не помнит. Осталось прозвище. А возможно, это и есть фамилия. Кстати, весьма распространенная в Польше и Западной Белоруссии.

Так вот, этот Куркот в первые же дни оккупации явился к немцам и предложил свои услуги.

В Тризновском лесу близ Афанасовки вскоре появился партизанский отряд. Основу его составили бойцы-окруженцы, студенты Белорусской сельскохозяйственной академии во главе со своим преподавателем Н.В. Барановским и местные активисты. Комиссаром отряда партизаны избрали директора Дурмановской средней школы А.Е. Захарова.

Отряд начал боевые действия. На Варшавском шоссе у деревни Надворной взорвали мост, устроили несколько удачных засад на дорогах. Уничтожали оккупантов и боевую технику врага.

Весть об отряде, появившемся в здешних лесах, о его внезапных набегах на немецкие гарнизоны мигом облетела округу. В лес потянулись «зятьки», железнодорожники из Рославля, местные жители.

Отряд рос. География его действий расширялась.

Особенно сокрушительным для оккупантов был бой, который в местные хроники вошел как бой у «Бочкарки».

Между деревней Волковкой и железнодорожной станцией Аселье партизаны заминировали участок дороги. Устроили засаду. Изготовились. На проселке появилась немецкая колонна. Подрывники привели в действие заряд. Передний грузовик разнесло на куски вместе с солдатами, сидевшими под брезентом. Партизаны открыли огонь. Немцы, ошеломленные внезапным нападением неизвестного врага, бежали. Убежать удалось немногим. В колонне двигались к фронту несколько штабных фургонов. Офицеры были перебиты. Документы захвачены и затем переправлены через линию фронта в штаб 43-й армии. 43-я в августе – октябре 1941 года держала оборону на линии реки Десны, прикрывая московское направление. Документы оказались весьма ценными.

Бой у лесопильного завода «Бочкарка» стал пиком успехов партизанского отряда Барановского. Многие партизаны были награждены орденами и медалями. Сам командир – орденом Красного Знамени.

В сентябре Тризновский лес начал заполняться войсками 4-й полевой армии группы армий «Центр». Немцы готовились к операции «Тайфун» и подтягивали свежие дивизии. Чтобы обезопасить свои тылы, приступили к очистке лесов от партизан.

Вот тут и понадобился им проводник и наводчик, хорошо знающий местность и здешних людей. Крукот оказался именно тем человеком, который требовался. Он составил списки жителей деревень и Рославля, имевших связи с лесом. Всех их тут же взяли. Многих казнили. Казни проводились публично, в деревнях.

Крукот выследил место расположения партизанской базы и привел туда немцев. Отряд был истреблен. Многие попали в плен.

Казнили партизан в деревне Старый Пустосел. Перекладина виселицы была длинной, в несколько веревок. Согнали народ. Женщины рыдали. А мужчины каменели от злобы. Вешали их детей и младших братьев.

В наших краях можно услышать такую фразу: «Если бы немцы не зверствовали, если бы с самого начала, когда пришли, по-человечески относились к гражданскому населению, не трогали «зятьков», коммунистов и семьи офицеров, то неизвестно еще, как бы закончилась война…»

Над этими словами стоит задуматься.

Но немцы, по точному замечанию одного бывшего белогвардейца, который пришел в те дни с германской армией на родину, никогда не умели обращаться с покоренными ими народами. И произошло то, что произошло. От народа, по их прогнозам, ненавидевшего большевизм, колхозы и советскую власть, а также Сталина, германская армия получила такую войну, такую лютую ненависть, преодолеть которую они уже так и не смогли. Ни ответной жестокостью. Ни попыткой сохранить колхозы и подобие самоуправления. Ни введением института полицейских сил из числа местного населения.

Отцов и братьев, потерявших своих родных на виселицах, остановить было уже нельзя. Руководство партизанскими отрядами, а впоследствии и соединениями, всячески разжигало эту народную ненависть к врагу. Немцы, как правило, не брали партизан в плен. А если захватывали, то в живых оставляли недолго. И партизаны пленных не брали. А полицаев, которые отличались особо рьяным служением «новому порядку», растягивали на березах.

Была такая партизанская казнь. Заводили к земле верхушки двух берез, стоящих одна от другой на расстоянии десятка метров, привязывали к ним короткие веревки, концы – к ногам приговоренного, и одновременно отпускали…

Но с Крукотом посчитались по-другому. Зимой Крукот исчез. Ездил, ездил на своей лошадке, подаренной ему благодарными господами немцами за заслуги перед германской армией, собирал по деревням дань. У кого гуся, у кого овцу со двора, у кого бочонок меда. Присматривал за своим народом, видимо уже всерьез глядя на жителей деревень околотка как на своих данников, высматривал, вынюхивал. А тут вдруг пропал.

Нашли весной в овраге возле деревни Буда. Тело Крукота было объедено мышами, истлело. Но хорошо было видно, как он умер. Горло перерезано до позвонков. Неподалеку валялась коса, на пятке обмотанная тряпками. Бельгийскую винтовку, которую своему верному псу вручили немцы, косинеры забирать не стали, она лежала рядом. Не спасла его заграничная винтовочка от руки земляков.

А вот еще одна история. Произошла она в те дни, когда Киров был захвачен авангардом 10-й армии. Но надо рассказать и о предыстории, чтобы сама история была полной.

Летом 1941-го из деревни Новая Куйбышевского района двадцать пять мужиков ушли на фронт. Призвали их одновременно. Попали все в одну роту. Под Вязьму. В октябре немцы начали наступление. Из двадцати пяти девять в конце октября пришли домой. Остальные – кто погиб, кто попал в плен, кто ушел с командирами к Можайску и Малоярославцу. А эти поплутали по лесам, поголодали, побегали от немецких патрулей и, наконец, пришли домой.

В январе 1942-го один из них, Тимошенков, ушел к Кирову.

Двое – в лес, к партизанам.

Трое остались на печке.

Остальные подались в полицию. Один стал помощником старосты деревни.

Как только 10-я армия взяла Киров, слух о том, что Красная армия разбила немцев под Москвой, захватила Киров и уже подошла к границам Куйбышевского района, разлетелся по всем деревням. Сразу начали создаваться партизанские отряды. Активизировались те, которые появились раньше, осенью – зимой 1941-го.

В лесах в окрестностях райцентра Мокрое и железнодорожной станции Бетлица действовали два отряда – Хатожский и Ветмицкий. Вскоре после того, как разнеслась весть о взятии Кирова, образовался Мокровский.

В Мокровском отряде было много молодежи. Это сказалось на характере первых операций. Партизаны думали, что после взятия Кирова наши войска начнут наступление дальше на запад. Западнее лежали райцентры Спас-Деменск, Мокрое и Бытошь. Первые два ныне относятся к Калужской области. Третий – к Брянской. Но, как мы уже знаем, 330-я стрелковая дивизия свою задачу выполнила и укрепляла оборону Кирова, чтобы не повторить «славу» гарнизона города Людинова и не оказаться выбитой со своих позиций первой же контратакой противника. Мокровский отряд ничего этого не знал, Красную армию ждали со дня на день. За лесом в стороне Кирова гремело. Казалось, что канонада приближается, что наши войска вот-вот освободят и эту местность. Решили помочь своим, ударив по немцам с тыла.

И вот в один из дней Мокровский отряд выбил из райцентра полицейский гарнизон, захватил ключевые позиции, закрепился у дорог. Партизаны овладели райцентром и начали ждать прихода наших войск.

Но шли дни, а войска не появлялись. Канонада все так же гремела вдалеке на востоке – за долами, за лесами…

Отряд был небольшой, около двадцати человек. Продержались партизаны около десяти дней. И из райцентра их выбили.

На церковной колокольне партизаны установили пулемет. Он и прикрывал уход отряда из Мокрого.

Отряд распался. Часть людей ушла к Кирову. Другая, во главе с комиссаром Волковым, – в Раменный лес. Третья группа разошлась по домам.

Но вскоре и они ушли в лес. Терпеть «новый порядок» оказалось невыносимо.

Бургомистром в Мокром немцы назначили Юрия Кружаленкова. Житель села Милеева Куйбышевского района, перед войной в Смоленске окончил педагогический техникум. Служить немцам пошел, как говорят, «за идею». И служил хорошо. Помощником начальника районной полиции был школьник Мокровской средней школы, десятиклассник Иван Дятлов.

Зимой 1942-го партизаны начали за Кружаленковым охоту. Однако бургомистр обладал звериным чутьем и все ловушки и засады партизан обходил. То менял маршрут своей поездки, то время.

Местному партизанскому связному Николаю Иванову в Рогнединском партизанском отряде дали поручение: выследить, где, по каким дорогам ездит Кружаленков, какие маршруты у него основные, а какие запасные.

Николаю Иванову было шестнадцать лет. Жил он с родителями в деревне Грибовке, что рядом с райцентром. И вот однажды в окно он увидел, что к деревне приближается одинокая повозка. Конь – кружаленковский. Парень метнулся на чердак. Там у него был спрятан пистолет. У юного партизана появилась возможность расправиться с предателем самому. В тот момент он забыл о приказе командира отряда: ни в коем случае не предпринимать никаких действий, кроме наблюдения. Когда Кружаленков подъехал совсем близко, Иванов выстрелил. И промахнулся. Кружаленков резко повернул коня и погнал его назад, в Мокрое.

А теперь давайте вернемся назад, в предысторию этого выстрела. Почему у юного партизана не выдержали нервы, когда он увидел Кружаленкова совсем близко, на расстоянии надежного выстрела, и откуда у парня была такая ненависть к бывшему учителю.

Кто-то перерубил в нескольких местах кабель связи, который шел вдоль железной дороги от станции Бетлица в сторону Рославля – на запад, и в сторону полустанка Феликсово – на восток. Начали искать виновных. Партизан, которые крепко сидели в Раменном лесу, немцы несколько раз пытались взять. Но те давали отпор, и, не имея достаточных сил и средств, немцы в Раменное больше не совались. Кабель рубили, по всей вероятности, партизаны. Но отомстить немцы решили местным жителям, видимо подозревая, что связь у них с лесом есть.

Пришли в деревню Грибовку. Отряд возглавлял офицер. С ним – переводчик. У местного старосты спросили: «Кто из ваших мог порубить кабель?» Тот пожал плечами. Тогда спросили так: «Кто из ваших может сочувствовать партизанам?» И староста, не вдаваясь в тонкости возможного перевода с русского на немецкий, ответил: «А все». Эта фраза решила судьбу мужского населения деревни Грибовки.

Всех жителей деревни мужского пола от 14 лет до стариков согнали в колонну и повели к Соловьевке. Там, в овраге, поставили к обрыву и расстреляли. Пожалели только одного – пятнадцатилетнего Нила Егоровича Рулёва. Забрали в гарнизон и держали при конюшне. Нил ухаживал за немецкими лошадьми.

Были ли в том немецком отряде, расстреливавшем грибовских мужиков, полицаи, местные хроники не сохранили. Тема эта, полицейская, долгие годы была запретной, на ней лежало негласное табу. Почему? Да потому, что повязки тогда надели многие из местных. Кто не вляпался в расстрелы и другие зверства, потом, когда пришла Красная армия, были призваны полевыми военкоматами. Их, как правило, направляли в штрафные роты. Действовала директива НКВД/НКГБ № 494/94 от 11 ноября 1943 года. Согласно директиве, шанс «искупить вину кровью» давался тем, кто в первые недели и месяцы войны дезертировал из Красной армии и «находился на оккупированной врагом территории», а также попавшим в плен власовцам, «бывшим полицейским, которые не запятнали себя серьезными преступлениями».

Вспоминаю рассказ бывшего директора совхоза им. Калинина Куйбышевского района П.Т. Бурдукова, впоследствии депутата Государственной думы трех созывов.

Центральная усадьба совхоза – село Троицкое. Находится недалеко от Безымянной высоты, о которой рассказ впереди. Красивое, старинное село с липовым парком. И вот в том парке решил директор совхоза к очередной круглой дате освобождения района поставить обелиск в память жителей Троицкого сельсовета, погибших на фронтах Великой Отечественной войны. Взяли в райвоенкомате список погибших, сверили его с тем, который был составлен путем опроса. Каменотес приступил к делу. В день открытия памятника в липовом парке собрался весь совхоз. Люди пришли и приехали из самых отдаленных деревень, с Десны. И вот одна старушка вдруг и говорит: «А этот злодей как тут оказался? – И указывает батогом на одну из фамилий. – Он же в оккупацию с винтовкой ходил, полицаем был, и нас, колхозных баб, на работы плеткой сгонял. Из чулана последнее выносил, когда дети от голода пухли…» Оказалось, и правда: в Красную армию призвали летом, попал в окружение, пришел домой, вступил в полицию, а когда пришла 10-я армия, по директиве НКВД/НКГБ попал в штрафную роту и погиб под Чаусами смертью храбрых.

Как тут рассудить?

Видимо, надо попытаться понять эту старушку. Да, этот полицай не расстреливал, не совершил он тех преступлений, которые бы закрыли ему путь в красноармейский строй. Но он преступил ту черту, определенную народным сознанием, неписаным уставом деревни, согласно которому односельчане, соседи должны помогать друг другу в любых обстоятельствах. Потому и нет тому человеку прощения. А ведь он был не один такой, из бывших полицейских.

Народное сознание, народный суд и более милосерден, чем директивы НКВД/НКГБ и трибуналы, и более жесток одновременно.

Но вернемся к Коле Иванову.

Бургомистр вернулся в деревню скоро. С тремя немцами и двумя полицаями. Они окружили дом. Начали стрелять. Иванов тоже отстреливался. Но патроны вскоре кончились. Кружаленков закричал: «Сдавайся!» Иванов: «Попробуй подойди! У меня две гранаты!» Подходить не стали. Кружаленков снова крикнул: «Выходи, а то всех твоих постреляем!» Мать заголосила: «Колюшка, слезай!» Тогда Иванов крикнул: «Сейчас выйду!» Разделся, вылез в слуховое окно и огородами, по снегу побежал в лес.

Спасла его женщина. Она ехала на лошади. В кошеве – ворох шуб, собранных в одной из деревень по приказу старосты для немцев. Увидела, парень по лесу бежит, босиком, в одной рубашке. Сунула его под шубы, довезла до железной дороги, одела. За насыпью уже начинался Раменный лес. Там были партизаны.

Среди двоих полицаев, которые приехали с бургомистром брать Иванова, был некий Шукалет. Шукалет – это прозвище. Настоящее его имя Аким Кирюшкин. Родом из деревни Голодаевки. Был призван в Красную армию. Попал в окружение. Пришел домой. Для нашей местности, надо заметить, обычная история. Этот был из той же породы, что и Крукот из Афанасовки и дядя Вася Платов из Тягаева.

Мать Коли Иванова и старуху-бабку полицаи вывели на улицу, раздели и водили по деревне босыми по снегу. Правда, стрелять не стали.

Кружаленков стал жить в Мокром. Домой, в Милеево, больше не ездил. Опасался, что в дороге партизаны его где-нибудь перехватят.

А в Раменном лесу стали думать: как же его, изверга, изловить? Партизанские березы давно по нем плакали…

Но случилось так, что Кружаленкова казнили не партизаны, а сами немцы.

Иванову сделали выговор. Отняли у парня пистолет. Его он, надо заметить, не бросил, принес в отряд. Гранат у него не было. Постращал немцев и полицаев, чтобы выторговать у них несколько минут для того, чтобы выскочить из дома.

Написали письмо: так, мол, и так, благодарим вас и вашего помощника Дятлова за службу и помощь, ждите новых указаний… И подпись: «Из леса». Письмо подбросили в Бетлице, в пристанционной больнице, обронили в коридоре, когда шел прием немцев.

Письмо сработало. Немцы поверили, что мокровский бургомистр связан с лесом, и расстреляли и его, и Дятлова.

Другая история.

Из Раменного леса к Варшавскому шоссе ходили наблюдатели. Наблюдательный пункт партизаны устроили недалеко от деревни Муравьёвки. Вели наблюдение за Варшавским шоссе, записывали в журнал наблюдения: сколько техники и какая прошло в сторону Рославля, сколько в сторону Зайцевой Горы и Спас-Деменска, сколько обозов гужевых, сколько живой силы.

Останавливались на отдых у одной женщины. Муж ее погиб еще в финскую. Вдова принимала их с радостью. Зашли в очередной раз. Выпили, закусили. Хозяйка, должно быть, принадлежала к типу людей, которых с завистью и скрытой неприязнью называют «веселая вдова». Для партизан ее дом был явочной квартирой. А местные, возможно, называли его иначе. Так ли, нет, но в ту ночь кто-то из Муравьёвки донес в Мокрое о том, что к вдове пришли партизаны.

В группе наблюдателей было трое: Коля Иванов, Гришаков и еще один партизан. Их сменили. На наблюдательном посту в это время находилась другая группа. Ни немцы, ни полицаи о ней, к счастью, не знали. А эти трое должны были после смены уходить за железнодорожную линию, в Раменный лес. Но не ушли. Задержались у веселой вдовы. Выпивка и женское тепло сковали их волю, притупили бдительность. Обычная история.

Коля Иванов, видя, что ему в компании взрослых людей делать нечего, сказал, что пойдет ночевать домой, к матери. Его деревня была неподалеку.

Как только он ушел, в Муравьевку из Мокрого нагрянули полицейские. Началась стрельба. Дом подожгли. Один из партизан, Гришаков, смог выскочить и побежал к лесу. Шукалет заметил его и погнался. Оружия у Гришакова не было, патроны кончились, и винтовку он бросил в снег, чтобы легче было бежать. Но Шукалет оказался проворнее, он догнал партизана возле леса и заколол его штыком.

Первым подвигом Акима Кирюшкина была выдача советского летчика зимой 1942-го.

Летчик, раненный, вышел к деревне Цепляевка. Шукалет перевозил с лугов сено и увидел его. «К Кирову иду, – сказал тот. – Покажи, как пройти». – «Покажу, – согласился Аким. – А пока посиди на сеновале. Отдохни, поешь. Переночуешь, а утром пойдешь». Тот обрадовался.

На сеновале Шукалет вилами заколол раненого летчика, взял его планшет, пистолет и доставил трофеи в Мокрое, в комендатуру.

До этого подвига Акима в полицию почему-то не брали. В тот же день он получил винтовку, подсумок с патронами и повязку.

Осенью 1943 года, когда 10-я армия начала наступление из-под Кирова на Воронцово и далее на Десну, Шукалет ушел с немцами. Но в 1944 году внезапно появился опять. Его опознали, схватили. Сидел в тюрьме то ли в Калуге, то ли в Смоленске. Во время пересылки смог бежать. Бежал во Львовскую область. Там долгое время скрывался в лесу, в горах то ли в одной из банд УПА[31], то ли среди «бульбовцев», то ли среди «мельниковцев», то ли среди «бандеровцев». Был схвачен. Его опознал среди пленных служивший в войсках НКВД майор Левченков. Александр Демьянович Левченков родился и вырос в Мокром и хорошо знал местных жителей.

В банде Аким Кирюшкин носил уже другую фамилию. Имел соответствующие документы. Так что, не сведи его судьба с земляком, отделался бы Шукалет стандартной десяткой на лесоповале где-нибудь за Уралом. Приспособился бы и там, в лагере. И потом, дожив до перестройки, рассказывал бы своим детям и внукам, какая плохая была советская власть, какой кровавый зверюга Сталин и как они, простые честные люди, от всего этого страдали…

В 1963 году, когда районный центр Куйбышевского района уже был перенесен на станцию Бетлица и вокруг станции вырос поселок, с калужского поезда сошел военный. В офицерской плащ-накидке, с полевой сумкой под плащом. Шел дождь. Зашел в военкомат, в районный отдел милиции. Навел нужные справки. Ему указали дом, где жил бывший партизанский связной и разведчик Николай Иванов. Офицер КГБ представился, передал привет от майора Левченкова. Затем показал фотографию. Николай Иванов тут же сказал: «Постарел… Но я его узнал. Это Кирюшкин. Аким Кирюшкин из Голодаевки. В сорок втором и сорок третьем годах служил в Мокром в полиции». Офицер КГБ спросил, кто еще может подтвердить, что на фотографии действительно Кирюшкин. Иванов назвал многих. И все в один голос сказали: это он.

Шукалета вскоре расстреляли.

Первый раз, когда уходил с немцами, Шукалет растворился так искусно, что никто его и искать уже и не собирался.

Отступал он с немцами, когда под давлением 10-й армии войска противника покидали Куйбышевский район. Полицейские шли вместе с беженцами, в одном обозе. По всей вероятности, Шукалет увозил и свою семью с награбленным добром. Именно так поступали многие, кто верой и правдой служил германской армии. Кроме того, немцы угоняли жителей деревень. Отселяли в тыл, на запад. Деревни сжигали – действовал приказ Гитлера о тотальном применении тактики «выжженной земли». Ничего не должно оставаться Красной армии. Одна зола. На обоз налетели наши самолеты. Во время бомбежки Шукалет исчез. Люди, пережившие тот налет и впоследствии вернувшиеся в свои деревни на родные пепелища, рассказывали о погибших. Среди погибших называли и Акима Кирюшкина. Так он «погиб», и о нем постепенно забыли думать.

В местных хрониках сохранились рассказы об окруженцах. Общий смысл их сводился к тому, что эти люди тоже делились на несколько категорий.

Одни постоянно пытались перейти линию фронта, чтобы соединиться со своими войсками.

Другие сразу ушли в партизанские отряды либо сами организовали их.

Третьи отрыли в лесу землянки и жили там незаметно, кормились в окрестных деревнях и ждали, что будет дальше.

Четвертые жили «в зятьях», и от них местные вдовы и молодки успели даже нарожать детей.

Пятые ушли в полицию. Некоторые оказались впоследствии в различных зондеркомандах и карательных отрядах. В абверкомандах. В подразделениях РОА.

Но постепенно многие из последних, кто питал какие-то иллюзии по поводу того, что таким образом, получив оружие, они могут бороться за новую Россию без большевиков, понимали, что немецкие штыки не несут их родине освобождения. Многие из них вскоре находили связи с партизанами и работали на них. Передавали важные сведения, предупреждали о карательных акциях, спасали жителей от террора немецких властей. А потом начали уходить в лес целыми подразделениями и гарнизонами, с оружием и имуществом.

Известно, например, что в лесу между Шиловкой и Горлачёвкой еще летом 1941 года были созданы склады. Продовольственный, вещевой и склад боеприпасов для стрелкового оружия – патроны и гранаты. Склады создавались тыловыми службами 28-й армии, которая вскоре погибла под Рославлем. Осенью, когда немцы прорвались на Десне и быстро заняли местность между реками Снопоть и Болва, о складах забыли.

Местные жители растаскивали продукты – мешки с сухарями, консервы. Немцы, прознав о складах, выставили в лесу посты. Сами службу там не несли. Склады охраняли полицейские.

Надо заметить, служба у них там была нелегкая. Склады находились примерно в километре от Горлачёвки на лесном проселке. Лес уходил в сторону Кирова, где свободно рейдировали партизаны и советские разведчики.

Часть продовольственных складов немцы успели вывезти. Но часть увезли партизаны и красноармейцы. Партизаны пополняли продовольствием свои базы. Красноармейцы везли продукты в Киров.

Когда продуктов не стало, немцы потеряли интерес к складам, но какое-то время полицейский пост там держали.

Так вот что любопытно: ни одного случая схватки партизан или красноармейцев с полицейскими в районе горлачевских складов местные не припоминают. Никто не был ни убит, ни ранен. Да и стрельбы никогда не было.

Основные же события происходили юго-западнее, в левом секторе «кировского коридора», за железнодорожной веткой Сухиничи – Фаянсовая – Бетлица – Рославль, в Раменском и Клетнянском лесах.

Батальон уже неделю квартировал в Кирове.

Уполномоченный особого отдела лейтенант Грачевский, устроившись в классе одной из городских школ при печке и порядочном запасе дров, которые были сложены тут же, в классе, чтобы не уперли, с утра до вечера занимался своими делами.

Дел накопилось много. Почти месяц, а то и полтора некоторые роты, взводы и отдельные группы их отдельного лыжного батальона действовали в отрыве от основных сил. То, что в этих группах упала дисциплина, можно, закрыв глаза, списать на естественные обстоятельства. Отсутствие контроля сверху, относительная вольница, а иногда и полная вольница. Все это ликвидируется быстро, в несколько дней. Один-два ареста, пару суток допросов под лампочкой. А потом можно и отпустить бедолагу, пусть дальше воюет. И помнит о долге… Кстати, некоторые из них становились потом прекрасными информаторами. Сами заводилы и ухари, они знали обо всем, что происходило или могло произойти в подразделениях, и вовремя сигнализировали. Лейтенант Грачевский помогал им стать хорошими солдатами. Он даже порой опекал их, настоятельно советуя комбату написать представление к медали или даже к ордену на того или иного бойца, ефрейтора или сержанта.

И вот поступил сигнал из роты старшего лейтенанта Чернокутова. И на кого? На самого командира роты. Как с этим быть, лейтенант Грачевский пока не знал.

Иногда к нему в натопленный класс заходили офицеры из разведотдела штаба армии. Их управление только что реорганизовали в Главное разведывательное при Генштабе. Они усиленно работали с партизанами, наскоро готовили агентурных разведчиков и перебрасывали в немецкий тыл. Перед Кировом образовался своеобразный лесной коридор, слабо занятый немецкими войсками, по которому можно было, зная местность, свободно пройти хоть до Спас-Деменска, хоть до Дорогобужа, где смоленские партизаны расширяли район действий. В партизанский край уже начали выходить потрепанные под Вязьмой эскадроны и целые полки 1-го гвардейского кавкорпуса генерала Белова. Интересное, должно быть, это дело – подготовка разведывательно-диверсионных групп и засылка их с особыми заданиями в немецкий тыл. Офицеры-разведчики донимали его просьбами, чтобы он дал или хотя бы порекомендовал им возможных кандидатов для работы в немецком тылу. Требования к кандидатам следующие: физически крепкие, выносливые, отсутствие ярко выраженных вредных привычек (не пьяницы), хорошее владение оружием, в том числе холодным. А еще у них не должно быть на оккупированной территории близких родственников (мать, отец, братья, сестры, жена, дети). Не подходили для работы в немецком тылу и бывшие заключенные, ссыльные, раскулаченные. И где таких взять?

Грачевскому было не до них. Он с удовольствием мог провести с офицерами ГРУ штарма час-другой, попить чайку, поболтать. Но даже тогда он помнил о том, что должен делать у себя в батальоне.

Прежде чем разговаривать с командиром 3-й роты старшим лейтенантом Чернокутовым, он решил провести ряд, так сказать, бесед с его подчиненными. Тем более что темы для таких бесед явно назрели. Без вести пропали три человека из взвода лейтенанта Блинова. Боец поранил штыком сержанта во взводе лейтенанта Шубникова. Третий взвод лейтенанта Пояркова отличился при сборе трофеев. Часть трофейного имущества присвоили и пустили на свои нужды, как будто рота не обеспечивается. Старшина Печников тоже погряз, обзавелся обозом: две санные повозки, мешки, сундуки, чемоданы… А что будет, когда до Берлина дойдем?! Полное разложение отдельного лыжного батальона. Вот что ждет батальон, если не принять срочных и решительных мер для пресечения всей этой анархии.

Грачевский только что отпустил младшего сержанта Кузьмина из взвода Пояркова. Что и говорить, несловоохотливый. Себе на уме. Черта с два из такого что вытянешь. Когда спросил его, кому и как, то есть на каких условиях раздавали трофейные платья, младший сержант рассмеялся и сказал, что платья нашли в танкетке и раздавали просто так. Говорит, что платья были новые, красивые, шелковые, некоторые с магазинными этикетками. Девчата их расхватывали, как леденцы. Так и сказал: «как леденцы». Верить младшему сержанту нельзя. Надо опросить еще нескольких бойцов. Желательно женатых, кто уже в возрасте. Если раздали платья действительно просто так – это одно. Можно об этом инциденте забыть. Если обменяли на самогон – это уже другое. А если за эти самые немецкие шелковые платья, которые деревенские девчата видели только в кино, склоняли их к сожительству, то это уже тянет на полное разложение личного состава в боевых условиях… Да плюс ко всему этому запутанная история с женой полицейского. А может, плюнуть на все это и действительно заняться совместной работой в гэрэушниками? Тем более что одна из лыжных рот и взвод пулеметной роты занимают опорные пункты в самом центре выступа.

Во второй половине дня лейтенант Грачевский запряг коня в легкие двухместные сани, которые здешние жители называли «козырьками», и поехал «в войска».

«Козырьки» погромыхивали фанерными боками, повизгивали металлическими полосами узких полозьев. Серый конек, выделенный ему из недавних батальонных трофеев, нес сани легко и, казалось, радовался своей силе и молодости вместе со своим хозяином.

На выезде из города Грачевского остановил пост. Лейтенант, в замызганном полушубке с артиллерийскими петлицами, проверил документы и вежливо козырнул, пожелав удачной дороги.

Через час Грачевский сидел в блиндаже, под метровым слоем земли, бревен и досок, и разговаривал с одним из лейтенантов 3-й лыжной роты. В углу гудела железная печь-бочка, на ней стоял медный солдатский чайник, наверняка выкованный из артиллерийских гильз большого калибра, искусно спаянный на швах, отшлифованный до самоварного блеска. Пахло какими-то травами и вареной картошкой. По всему чувствовалась, что «трофейщики» и здесь устроились неплохо.

– А скажите, Поярков, вот что… – Грачевский не вел никаких записей. Когда достаешь бумагу и карандаш, люди напрягаются и каждое твое слово процеживают словно через плотную ткань, а уж свои ответы тем более. – Вот эта неприятная история с женскими платьями из магазина…

Лейтенант Поярков, видимо, прошлую ночь не спал. Это Грачевский определил по его усталым глазам. Белки красные, веки воспаленные. Слушает терпеливо. Отвечать не торопится. Процеживает…

– Во-первых, товарищ лейтенант государственной безопасности, платья были захвачены во время боя на дороге между населенными пунктами Пустошки и Приселье. На карте это место я показывал. Ни о каком магазине, как вы понимаете, речи быть не может.

Ах ты, какой ершистый, лейтенант Поярков…

– Ну да, ну да…

– Чемодан с платьями был найден в подбитой немецкой танкетке. Танкетка шла в голове колонны. Ее подбил сержант Гречкин. Он представлен к ордену Красной Звезды.

– К медали «За отвагу», – уточнил Грачевский. – Так же как и вы, Поярков.

О том, что Поярков представлен к награде, он узнал только сейчас. Но почему сержант Гречкин, на которого старший лейтенант Чернокутов писал представление к ордену, как теперь выясняется… А Грачевский конечно же в курсе всех дел, которые происходили в штабе батальона, да и штарме тоже. Их отдельный лыжбат подчинялся непосредственно штабу армии.

– И одно из платьев вы подарили Анне Григорьевне Лукановой. Так?

– Можно сказать, что так.

– А каковы мотивы этого подарка? Скажите прямо: у вас с данной особой возникли близкие отношения?

Надо было как-то уйти от вопросов Грачевского или сделать что-то такое, что заставило бы его оставить эту тему. А может, послать его, как говорит старшина Печников, лосей пасти… Нет, последнего допускать нельзя. Взвод окажется под подозрением. А этот древоточец сгрызет тогда всех, кто хоть как-то связан с трофеями и расстрелом полицейских.

Полицейских, которые успели убежать в Пустошки, захватили тем же вечером. Теперь они сидели в каком-то подвале в Кирове и давали показания.

– Сколько гражданских лиц было убито во время обстрела дороги?

– Это был не обстрел дороги, а бой. – Поярков встал, прошелся к бойнице, вытащил льняной сноп, прислушался. – Мы вели бой с немецкой колонной. Ни о каких гражданских никто из бойцов и командиров не знал. Мы открыли огонь, немцы ответили. Часть повозок повернула назад и вскоре скрылась в деревне Пустошки.

– Вы присядьте, присядьте… – И Грачевский указал на ящик, на котором только что сидел Поярков.

– Мне так удобней, – усмехнулся Поярков, понимая, что, возможно, накидывает на себя петлю. – Или я уже арестован?

– Ну что вы! Давайте все же разберемся с платьями. Вы сказали…

И в это время взрывом шатнуло настил блиндажа, так что качнулись бревна стоек, посыпалась земля.

– Началось… – Поярков выглянул в бойницу. Дым и снежная метель еще оседала, ничего не видать было в пойме перед замерзшей речушкой и за ней.

– Что началось? – переспросил лейтенант Грачевский.

Дверь распахнулась, и в проем протиснулись сразу трое – весь расчет. Бойцы быстро подхватили «максим» без щитка, стоявший в углу под плащ-палаткой, выставили его на земляное плечо и подкатили к проему.

– Сейчас пойдут, – сказал пулеметчик и рявкнул сердито: – Коломин! Дверку затвори! А то сквозит, спасу нет!

– Товарищ лейтенант государственной безопасности, я вынужден вас покинуть. – Поярков застегнул полушубок, козырнул и вышел из блиндажа.

Это была уже третья атака за сутки.

Оглавление книги

Реклама

Генерация: 2.261. Запросов К БД/Cache: 3 / 1